Часть 2

Прошла неделя. Семь дней, которые тянулись, как жвачка под партой: липко, медленно, с привкусом стыда. Рене избегала этого дома так старательно, что сама начала верить в свои выдумки. - «Сорри, Лия, шеф загрузил дедлайнами до потолка». - «Подруга из универа приехала, не видела её сто лет». - «Мигрень, прости, я лучше дома отлёжусь». Лия сначала хмурилась, потом фыркала, потом просто писала: «Ты стала призраком, Моро». Рене отвечала стикером с котиком и выключала телефон, чтобы не видеть, как он гаснет. Воскресенье пришло с запахом дождя и жареного чеснока. Пропустить традиционный ужин значило бы расписаться в собственной панике. Она поднялась по знакомой лестнице, считая ступеньки, как в детстве: тринадцать до поворота, ещё семь до двери. Сердце колотилось в ушах громче каблуков. Дверь открыл он. Не Лия. Он. В старых джинсах, которые помнили ещё её выпускной, и футболке с пятном от столярного клея на груди. Волосы влажные — только из душа. Запах: мыло «Irish Spring» и свежая стружка. Он мастерил в подвале полку для книг Лии — она жаловалась, что «все томики валяются, как после землетрясения». — Рене, — произнёс он её имя так, будто пробовал его на вкус впервые. Голос ниже обычного, с хрипотцой, будто он весь день молчал. Его взгляд прошёлся по ней одним движением: от растрёпанных ветром волос до кед с потёртым носком. Быстро. Профессионально. Как архитектор оценивает несущую стену: выдержит или рухнет. — Заходи. Лия в душе, орёт под Билли Айлиш. — Привет, Джефф, — выдохнула она и прошла мимо, стараясь не задеть его плечом. Задела. Кожей через ткань. Как искра. На кухне всё было по-старому: мамин сервиз с мелкими трещинками, кастрюля с чили, которое он варил по рецепту своей бабушки, и банка с солёными огурцами, которые они с Лией закрывали прошлым летом. Но воздух стал густым, как мёд в январе. Каждый вдох — борьба. Они накрывали на стол в молчании, которое можно было резать ножом для хлеба. Рене тянулась за салатницей. Он — за хлебом. Их руки замерли в сантиметре друг от друга. Она отдёрнула свою, будто обожглась. Он сжал край хлебницы так, что дерево скрипнуло. Суставы побелели. Вена на запястье вздулась, как канат. — Как работа? — спросил он, разливая воду. Голос ровный, но кувшин дрожал. Капля упала на стол, расплылась тёмным пятном. — Нормально. Завал. Много… чертежей. — Она ненавидела, как глупо это звучало. Чертежи. Словно она строила мосты, а не рисовала баннеры для кофейни. — Не перетруждайся, — сказал он. Фраза-штамп, которую он повторял ей с восемнадцати лет. Но сегодня она прозвучала иначе: как предупреждение. Или как просьба. Сверху загрохотала вода — Лия закончила душ. Через минуту она ворвалась: волосы в полотенце-чёлма, щёки алые, в пижаме с авокадо. — НАКОНЕЦ-ТО! Я думала, вы без меня начнёте! Пап, ты опять пересолил чили? Лия была торнадо. Она болтала без умолку: про идиота-босса, про парня из бара, который «типа норм, но мама бы его убила», про новый плейлист. Рене смеялась, кивала, подливала воду. Но всё её тело было натянуто, как струна. Она чувствовала его взгляд. Он ел медленно, аккуратно, глядя в тарелку. Ложка звякала о край. Когда Рене заливисто расхохоталась над историей Лии про пьяного клиента, он поднял глаза. Прямо на неё. Тяжёлый, тёмный, без улыбки. Взгляд, от которого смех застрял в горле, как косточка. Он видел её. Не «подружку дочки». Не «девочку, которую приютил». Женщину. С губами, которые она прикусила. С ключицами, которые выглядывали из выреза свитера. С дрожью в пальцах, когда она брала стакан. После ужина Рене встала резко, будто её подбросило. — Я помою! — выпалила она и понесла стопку тарелок к раковине. Вода включилась слишком горячая — пар поднялся к лицу. — Я помогу, — его голос раздался прямо за спиной. Он подошёл так близко, что она почувствовала тепло его груди сквозь тонкую футболку. Запах стружки и мыла обволок. Он мыл. Она вытирала. Локти соприкасались. Каждый раз — разряд. Первая тарелка. Вторая. Третья.