Глава 2

СТОЙ! — рявкнул Ло, и звук его голоса распался по ливню, как удар по железу. Фигура даже не шевельнулась. Ло сделал ещё шаг, и сердце в груди ёкнуло от того, как близко к нему стоял этот человек. Дождь бил в лица, но не смывал жар ярости, что рос внутри Ло. Он приблизился ещё на шаг и, не отрывая взгляда от темноты под капюшоном, выпалил: — Ты Довин Баан? Тень хмыкнула, и голос рвался наружу, как струя яда. Это было движение не человека, а молнии — сверхъестественный рывок. Ло даже не успел поднять меч. В следующее мгновение его мир перевернулся. Удар об асфальт был сильным, выбившим воздух из лёгких. Чья-то ладонь, мокрая и обжигающе-холодная, с силой легла на его горло, прижимая к земле. Он почувствовал, как пальцы, твёрдые, как кованая сталь, сдавливают трахею, отсекая дыхание, сжимая воздух в крошечные поношенные кубики. — Какой я тебе, нахуй, Довин Баан?! — прорычал он, резко выхватив из себя слова, будто выдёргивал острые гвозди. Голос был хриплым, низким, пропитанным старой, смертельной обидой. — Ты пропал уже как несколько столетий, Ло! И вот ты просто расхаживаешь, бегаешь, как бешеная собака, оставляя за собой реки крови! Ты чем вообще думал, когда исчезал, а, идиот?! Он тряс Ло, вкладывая в каждое слово лютую, выстраданную боль. — Ты исчез — и оставил кучу трупов и шрамов, а остальные продолжали жить! Мы похоронили тебя. Мы учились без тебя, и ты думаешь, что можно вернуться и ходить по своим старым тропам, словно ничего не было? Ты — предательство, и я натёр тебя как старую рану, чтоб она больше не заразилась! Где ты был, когда мир горел, Ло?! Ты бросил меня на эту гнилую землю, чтобы я сам разбирался, как жить в этом аду! Ло пытался вдохнуть, но мог лишь хрипеть. Сквозь вязкую пелену боли и дождя он уловил знакомую линию надбровья, движение губ, мелкую морщинку у глаза. — Джон… — выдавил он, и слово вырвалось, как искра: слабое, но — настоящее. Джон только сильнее сжал горло и скривился в ухмылке, в которой не было радости. — Ну и если узнал кто я, вспомнил мразь, да? — прошипел Джон, и в его голосе звучала старинная, хриплая обида, как ржавчина на лезвии. — Тогда почему ты всё ещё лежишь на полу и не прикончишь меня, как в прошлый раз, а? Твоё лезвие так же остро, как и твой новый моральный кодекс, не так ли? Пальцы Джона ослабли на секунду, и Ло потянулся к его лицу, желая убедиться в реальности увиденного. Джон ударил по рукам с хлёстом — по старой привычке — и Ло скрипнул зубами от боли. — К-как ты живой, это реально ты, — выдавил Ло, и в его горле будто разлился лёд. — А почему это я должен быть не живой, а? Ответь мне, любезный мой братец? — Джон сплюнул в грязь. — Это я думал, что ты умер! Тебя оплакали, тебя похоронили! А я остался жить сам, без тебя! Ты понимаешь, как мне это было пережить?! Ты даже не представляешь, что я тут увидел, пока ты, сука, где-то прятался! И вот, путишествую я по мирам, пытаясь найти хоть что-то целое... И заинтересовал меня какой-то путник, после которого остаются, блядь, реки крови. Так получается, это был ты по рассказам местных? Ты стал местной страшилкой, Ло? Чудовищем, которое нужно бояться? Джон отступил на шаг, отпуская наконец шею Ло. Дождь сразу же заполнил лёгкие пустыми глотками, и Ло закашлялся. Джон поднялся, развернул мокрый, грязный свёрток, и обмотал шею грязным, знакомым шарфом с пластинами, который вытащил из него. — Ну что, струсил при виде своего Альтер-эго? — язвительно произнёс Джон. — Или ты думал, что только ты один можешь сойти с ума? Ло с трудом встал. Он стоял неуверенно, но глаза его были холоднее, чем стальные пластины на шарфе Джона. — Но… но… но… почему ты такой жестокий? — проговорил он, и это прозвучало почти как мольба. — Я могу задать тебе тот же вопрос, Ло! — Джон рассмеялся — сухим, безрадостным смехом. — Почему ты решил, что слабость — это преступление? Почему ты решил стереть всех, кто слышит тебя, вместо того чтобы слушать? Джон заговорил быстро, как тот, кто копил слова годами. — Ты — слабак, который сломался, и теперь пытается замазать свои раны чужой кровью. Ты вообразил, что ты — божье наказание, но ты просто инструмент своего собственного горя. А я? Я научился выживать. Я собирал. Собирал то, что осталось от мира. Я не стал тратить время на слёзы и проклятья. Я стал силой, которая не просит и не даёт пощады. Я приношу порядок в этот хаос. И если для этого нужно быть жестоким... то я буду самым жестоким существом! Он ткнул пальцем в грудь Ло. — Ты ищешь оправдание для своего убийства? Я его тебе дам: я — твоё оправдание. Я — то, во что ты превратишься, если не научишься принимать мир таким, какой он есть — мёртвым! Ты предал нас, и я пришёл, чтобы задать вопрос, который ты боишься услышать. Ло улыбнулся — холодно, почти свинцово. — Зачем? — его голос был тих, но безжалостен. — Потому что жалость делает нас слабее. Потому что я больше не могу быть слабым. Ты не знаешь, что значит слушать и ждать, Джон. Ты не знаешь, каково это — слышать мольбы и не иметь сил. Внезапно Джон выхватил из-за спины пустотный меч. Он не был похож на клинок Ло: этот был тёмным, словно выкованным из небытия, и при его появлении воздух вокруг Джона затрещал, поглощая свет молний. Он поднял его над головой, и лезвие не сверкнуло — оно поглотило свет. — Тогда слушай, — прошептал Джон, и его голос стал жёстким, как заострённая грань. — Я не дам тебе уйти и не дам тебе забыть. Я превращу твою тишину в вечный приговор. Он резко поднял руку и с силой свалил Ло на землю. Дождь забрызгал лицо, смешался с кровью, с прошлым, с не вымываемой виной. Джон встал над ним, дыша так, будто выжимал из себя слова и месть одновременно. — Умрёшь не сейчас, — сказал он тихо. — Ты будешь жить с тем, что сделал. Я буду рядом. Я буду напоминать. И если ты когда-нибудь захочешь быть слабым — знай, я здесь, чтобы сделать из этого наказание. Ты принёс сюда безумие, чтобы накормить его? Отлично. Тогда давай устроим пир. Только знай, Ло: твоё чудовище — это всего лишь тень моего. Я принёс сюда революцию. И теперь ты будешь либо со мной, либо под моим мечом! Джон развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь. Звук его шагов уходил в руины города. Ло лежал на грязном асфальте, глядя в безразличное, туманное небо. Его глаза — пустые, тёмные колодцы — встретились с небом, и в них вспыхнуло нечто похожее на ярость. Он был зол — не на Джона, а на то, что тот осмелился указать на его слабость. Джон был последним, кто мог судить его. Джон должен был умереть. Ло начал подниматься, тяжело дыша. С этого момента его шаги были продиктованы не просто безумием, а ненавистью. Он должен был доказать, что его жестокость — не истерика, а единственная высшая сила, способная выжить в этом мёртвом мире. Он поднял меч, и лезвие сверкнуло: на нём не было крови, только дождевая вода. Он направился вслед за Джоном — не догонять, а преследовать.