Глава 1 - Сдвиг парадигмы

В тихом саду, укрытом за высокими стенами традиционного поместья, есть чистый пруд. Множество разноцветных карпов бесцельно плавают под его поверхностью в калейдоскопическом вихре. Сбоку извилистую тропинку обрамляют гладкие камни, окружённые искусно расположенными деревьями. Тонкие ветви тяжело свисают под тяжестью цветущей сакуры. Сад простирается на всю длину двора, насколько хватает глаз, идеально сочетаясь с изысканной эстетикой деревянных дорожек, раздвижных дверей и всевозможных других традиционных построек поместья. Шики апатично смотрит на красивый, незнакомый сад. Ноги маленькой девочки аккуратно сложены в позе сэйдза, руки лежат на коленях. … Это неудобная поза. Шики никогда раньше так долго не сидела в сэйдза. Она также никогда не жила в таком традиционном здании. Она не привыкла к мягкой текстуре шёлка, нежно скользящего по её коже, и не привыкла носить кимоно. Она не привыкла быть окружённой незнакомцами день за днём. (Они говорят, что они семья, и, строго говоря, так и есть. Наверное. Но это всё равно не меняет того факта, что Шики никого из них не знает–) Но все эти неудобства меркнут по сравнению с резкими, зазубренными красными линиями, расползающимися перед её глазами и раскалывающими мир, который она видит. Странные алые линии вьются по деревьям и цветам, по каждому камню, листу и травинке, куда бы она ни посмотрела. Так не должно быть. Мир не должен так выглядеть–! И Шики тоже не должно быть здесь. Потому что она должна быть мертва. … Но почему-то она не мертва. Почему-то вместо того, чтобы быть мёртвой, Шики сидит здесь, на нарядной энгаве обширного поместья, в котором ей не место, и смотрит на элегантный, совершенно незнакомый сад, в то время как весь мир вокруг неё расколот, сломан и истекает красными линиями. Шики наклоняется вперёд и всматривается в воду. Кои не обращают на неё внимания, продолжая плавать в красочном, бесконечном вихре. За бесформенной массой резких красных линий на неё с поверхности воды неотрывно смотрит отражение тихой маленькой девочки. У её кожи слишком бледный, почти болезненный оттенок. Она выглядит худой и хрупкой. «Ты была прикована к постели больше года, Шики-чан», — сообщили ей незнакомцы из этого слишком роскошного дома. Она смотрит на знакомую-незнакомую девочку, отражённую в воде, и пытается сопоставить её с собой. Белоснежные волосы спадают на плечи и спускаются по всей длине спины, длинные и мягкие. Они намного длиннее, чем должны быть. Но, по крайней мере, цвет правильный — в отличие от её глаз. Глаза Шики карие. Тёплого, светло-орехового цвета, как у её матери. … По крайней мере, такими они были раньше. У девочки, смотрящей на неё из пруда, тёмно-синие глаза, что, мягко говоря, шокирует. И это такой странный оттенок синего, яркий до неестественности. Зрачки тёмные, угольно-чёрные, но также кажется, будто внутри них что-то мерцает. Что-то ещё, что отблёскивает на свету смутно-фрактальным, почти драгоценным свойством. Призматическое. Мгновенное и мимолётное, промелькнувшее так быстро, что и глазом моргнуть не успеешь. Резкая рябь прерывает её наблюдение; бездумный взмах хвоста игривого кои. Шики моргает, и образ девочки в воде тут же разлетается на тысячу осколков. За её спиной на деревянном полу энгавы раздаются шаги. Маленькая девочка намеренно не оборачивается. Вместо этого она продолжает безучастно смотреть на бегущую по воде рябь. «Вот ты где, Шики-чан». Гладкий, культурный голос, зовущий её, тёплый совсем не по-настоящему. Она всё ещё помнит, как Има-сан нависала над её больничной койкой, глядя на неё сверху вниз с довольным светом триумфа в этих холодных, холодных глазах. «Я возьму над ней опеку, Тачикава-сенсей. Спасибо за вашу усердную работу. Клан Годжо позаботится о том, чтобы вы получили достойную компенсацию». На рябой поверхности пруда над девочкой появляется силуэт высокой женщины. Она тоже одета в шёлковые одежды, но в отличие от Шики, которая в дорогом шёлке чувствует себя только странно и неловко, на ней он выглядит совершенно естественно. Неестественные красные линии смещаются на лице Има-сан, когда она снова открывает рот и говорит: «Тебе следовало бы знать, что нельзя так убегать одной, не предупредив приставленных к тебе смотрителей, Шики-чан. Что, если ты помешаешь своему выздоровлению?» Её слова полны беспокойства. Тон укоризненный, но не слишком властный. Но взгляд в её глазах… не соответствует голосу. В глазах Има-сан нет абсолютно никакой тревоги — да и с чего бы ей быть? Шики совершенно некуда бежать. Шики заснула в больнице, а когда проснулась, оказалась здесь, где бы это «здесь» ни было. Никто прямо ей об этом не говорил, но Шики не глупа: она прекрасно понимает, что её заперли в незнакомом традиционном доме — из тех, что она видела раньше только по телевизору. Има-сан что-то от неё хочет. Шики никуда не денется, пока Има-сан не получит то, что ей нужно. … Наверное, ей следовало бы немного больше беспокоиться о том, что её, по сути, похитила прямо из годичной комы родственница, которую она едва помнит. Но почему-то Шики не может заставить себя заботиться о чём-либо, что с ней происходит, потому что… Я должна быть мертва. Мертва, как мама и папа. Почему я не мертва? «Пойдём, Шики-чан», — наконец говорит Има-сан после недолгого затишья. — «Прибыла делегация из главной семьи. Мы должны привести тебя в надлежащий вид для твоего представления им». Красные линии резко мелькают в поле зрения Шики, когда она оборачивается. Её пальцы на коленях дёргаются, движимые призрачным импульсом протянуть руку и коснуться, но в то же время отталкиваемые инстинктивным страхом отпрянуть и убежать. … Но бежать некуда. «Да, Има-сан», — безразлично говорит беловолосая девочка и медленно поднимается на ноги из сидячего положения на энгаве. Ноги от сэйдза онемели. В конечном счёте, это ничего не значит. Шики гадает, не является ли эта предстоящая встреча причиной, по которой Има-сан увезла её из больницы. Она встречалась с Има-сан всего один раз в прошлом, когда папа пригласил её к ним домой. Шики помнит, как Има-сан тогда на неё смотрела. Тёмные глаза сначала были оценивающими и изучающими, а затем омрачились разочарованием. «Твоя дочь, безусловно, унаследовала внешность Годжо, но не способности. Какая жалость. Но, полагаю, это моя вина, что я вообще могла ожидать чего-то от тебя, Арата». Слова, которые Има-сан в тот день адресовала её отцу, были холодными, язвительными. Но судя по тому, как её отец после ухода женщины повернулся и с облегчением обнял маленькую девочку, — возможно, презрительный гнев и лёгкое пренебрежение Имы-сан были не так уж и плохи. Но гнева и пренебрежения не было и в помине, когда Шики очнулась в больнице и увидела у своей кровати Иму-сан. Вместо этого в поведении Имы-сан, когда она смотрела на Шики, сквозило что-то почти… удовлетворённое. Однако в Шики ничего не изменилось. Ничего, кроме того, что она должна быть мертва — и её глаз. … Мир отличается от того, каким она его помнит. Вероятно, это как-то связано с тем, почему её глаза внезапно изменили цвет. Куда бы Шики теперь ни повернулась и ни посмотрела, по поверхности всего, что она видит, ползут зазубренные красные линии. Это отвлекает и это неправильно. Шики знает, что в мире не должно быть странных красных линий повсюду, знает, что этих линий не должно быть — хотя это не совсем так, не правда ли? Беловолосая девочка смотрит на эти линии и мгновенно понимает. В своей сути они естественны. Неизбежны. … Это не должно иметь для неё никакого смысла, но, как ни странно, имеет. Шики ненавидит это. . . «Это не Шесть Глаз». Оценивающие, расчётливые взгляды гнетуще давят на неё в изысканной комнате. Сбоку стоит со вкусом составленная цветочная композиция, которую Шики не в состоянии ни понять, ни оценить. С тяжёлой рукой Има-сан на плече, беловолосая девочка может лишь тихо сидеть на своём месте, неподвижная, как кукла, пока новые незнакомцы в официальных одеждах медленно кружат вокруг неё. … Она чувствует себя вещью, а не человеком. Это очень неприятно. Шики это не нравится. Отвлёкшись, её глаза начинают прослеживать края зазубренных красных линий, рассекающих незнакомцев, окружающих её. Начало и конец. Открытие и закрытие. Неумолимо, неизбежно. Осознав, что делает, она быстро опускает взгляд на пол. По деревянным половицам тоже раскинулась паутина красных линий. (Инстинктивно Шики понимает, что лучше не протягивать руку и не касаться их. Кончики её пальцев покалывает, и она медленно сжимает руки в кулаки внутри рукавов.) «Это не Шесть Глаз», — задумчиво повторяет пожилой мужчина в длинных шёлковых одеждах. Узловатая рука поднимается, чтобы задумчиво потереть подбородок. — «Хотя я понимаю, почему директор той больницы счёл нужным немедленно сообщить нам. Если присмотреться, есть определённое сходство. И девочка, к тому же, рождена от нашей крови, хоть и является дочерью младшей ветви семьи». Рука Има-сан на мгновение сжимается на плече Шики. «Действительно, Дайсаку-сама», — кивнув, вмешивается другой мужчина. Он тоже одет в длинные, струящиеся одежды, величественные и строгие. — «Более того, Шесть Глаз появляются лишь раз в поколение и проявляются только у одного члена клана в каждый конкретный момент. Прямо сейчас Сатору-кун обладает и Шестью Глазами, и Безграничностью. Так что в данный момент невозможно, чтобы кто-то ещё обладал Шестью Глазами». «И в этом кроется суть проблемы», — размышляет умудрённый старец. — «Мы установили, что это определённо не Шесть Глаз, но нет сомнений, что это что-то». «Тогда что это?» В комнате воцаряется задумчивая тишина. «Има», — внезапно требует старец. — «Этот ребёнок из твоей семьи, не так ли?» «Да, Дайсаку-сама», — Има-сан покорно склоняет голову и убирает руку с плеча Шики. Она складывает руки перед собой и почтительно кланяется пожилому мужчине, скромная и послушная. — «Шики-чан — дочь моего покойного брата, Араты. Он женился на полуиностранке, обычной гражданской. У неё не было ни техники, ни способности видеть проклятия. Однако её младший брат учится на колдуна дзюдзюцу; мальчик в настоящее время посещает школу в Токио». … Кенто-оджичан? Шики встрепенулась, её внимание привлекло упоминание о семье. Кенто-оджичан всё ещё жив?.. «Има-сан…» — начинает она, но её тут же обрывают, когда женщина с предупреждающим взглядом трясёт её за плечо. Что-то холодное и тяжёлое сгущается в груди Шики. «Значит, возможно, она унаследовала что-то и со стороны матери», — замечает Дайсаку-сама, совершенно проигнорировав небольшую заминку. — «Арата… признаюсь, это имя мне незнакомо. Какой техникой он обладал?» «Мой брат не был удостоен чести родиться с какой-либо проклятой техникой, Дайсаку-сама», — отвечает Има-сан. — «Однако он обладал зрением. Он также был способен на некоторую степень незначительной барьерной работы». «… Погодите-ка. Годжо Арата?» — внезапно врывается другой мужчина. — «Я его помню. Не тот ли это, кто едва мог видеть проклятия низкого уровня? Сразу же съехал после женитьбы или что-то в этом роде?» После этого откровения по комнате проносится разрозненный шёпот. Рядом с ней Има-сан напрягается. Но она ничего не говорит, чтобы их поправить, и это неправильно. Не должно быть Годжо… «Мой папа — Нанами Арата», — говорит Шики. Но её никто не слушает. В её плече чувствуется лёгкая боль; ногти Има-сан впиваются глубоко сквозь шёлковую ткань. «Тьфу, тот, кто едва видит самые элементарные проклятия, — позор для имени Годжо», — грубо фыркает кто-то ещё. Говорящий — высокий мужчина со светло-каштановыми волосами, длинные красные кисти свисают с декоративного меча у его бока. «Исао-сан», — резко упрекает другой мужчина, его губы сжаты в плотную линию. — «Неприлично говорить плохо о мёртвых. И тем более в присутствии дочери этого человека!» Исао-сан пренебрежительно машет рукой. «Да, да, неважно. Ты же знаешь, я говорю только правду. Кроме того, разве Има только что не признала, что мать девочки тоже, по сути, бесполезна? … Бьюсь об заклад, мы все просто слишком остро реагируем на её глаза. С такими родителями можно ли ожидать, что дочь унаследует какую-то могущественную технику?» Слова презрительные, пренебрежительные. Шики не до конца следит за разговором, но понимает, что эти слова должны быть злыми. «Ты переходишь границы, Исао», — отшатывается другой мужчина с несколько оскорблённым видом. — «Даже если Арата был… несовершенен, с точки зрения потенциала, он всё равно обладал кровью. Клан Годжо ведёт свою гордую родословную от Сугавара-но Митидзанэ; как ты можешь произвольно просто…» «Да ладно тебе, Кансукэ-сан», — лениво протягивает Исао-сан. — «Ты ведь в курсе, что ветвь семьи Имы за последние пять поколений не произвела ни одного сколько-нибудь заметного колдуна, да?» Шики замечает, как Има-сан тихо прячет дрожащие пальцы в объёмные рукава своего кимоно. Женщина смотрит в пол перед собой и не поднимает глаз, даже когда мужчины продолжают пререкаться над ней. «Согласно собранным отчётам, эта девочка…» — Исао-сан небрежно тычет пальцем в Шики, — «…родилась точно такой же, как и её родители. Никакой проклятой техники. Неспособна даже видеть проклятия. Вы серьёзно ожидаете, что я поверю, будто такой ребёнок действительно пробудил какой-то доселе невиданный вариант Шести Глаз после года в коме?» Несколько прядей светло-каштановых волос спадают на лицо Кансукэ-сана, и мужчина поспешно поднимает руку, чтобы убрать их, поправляя при этом очки. «… Возможно, это и маловероятно, но ты ведь понимаешь, что существуют задокументированные случаи, когда даже обычные гражданские пробуждали способность видеть проклятия после столкновений со смертью». «Пробуждали зрение, да», — свободно соглашается другой мужчина, широко раскинув руки. — «Но пробудить проклятую технику? Невозможно. Проклятые техники — это то, с чем человек рождается, они выгравированы на его плоти и заложены в его крови. Никто не развивает технику спонтанно из ниоткуда, это так не работает». По комнате прокатывается шёпот согласия. Кансукэ-сан колеблется, но не выглядит полностью убеждённым аргументами своего оппонента. «Тогда как ты это объяснишь?» — он раздражённо указывает на Шики. — «Посмотри на неё, Исао. Посмотри на эти глаза и скажи мне, что это не глазное проклятье». «… Может быть, иллюзия», — говорит Исао-сан после небольшой паузы. — «Возможно, это последняя отчаянная попытка младшей ветви семьи втереться обратно в доверие клана». «Это не так! Клянусь!» Наконец, Има-сан больше не может молчать. Она падает на колени рядом с Шики, прижимая лоб к полу перед всей комнатой. «Я… мы бы не осмелились обманывать клан, особенно в таком важном деле, как это. Умоляю вас, наша семья никогда…» «Подними голову, Има», — раздаётся другой голос. Умудрённый старик на мгновение кашляет в руку, его взгляд останавливается на прямолинейном молодом человеке, который высоко держит голову. — «Исао, ты выдвигаешь тяжёлое обвинение. Ты действительно веришь, что это иллюзия, из всех возможных вариантов?» «Да», — незамедлительно отвечает мужчина. Сбоку Има-сан дрожит, её лицо бледно. — «Единственное другое правдоподобное объяснение — это то, что девочка действительно развила новое глазное проклятье от Шести Глаз, что-то абсолютно беспрецедентное в истории клана. Я думаю, я ясно изложил свои мысли по этому поводу». «… Полагаю, да». Старец отворачивается и останавливает свой взгляд на Шики. Тяжёлый, оценивающий. «Дитя. Скажи мне, что ты видишь этими глазами?» Линии. Красные линии, везде и повсюду, куда бы она ни посмотрела. Но Шики решает ничего об этом не говорить, вместо этого сохраняя молчание. «Отвечай Хирофуми-саме, Шики-чан», — убеждает Има-сан. Женщина отчаянно протягивает руку, хватает Шики за запястье и заставляет её поднять взгляд. Длинная красная рана делит лицо Има-сан пополам, и девочка изо всех сил старается не смотреть на переплетение призрачных линий, которые видит только она. — «Отвечай ему!» «Достаточно, Има». Кансукэ-сан делает прерванный шаг вперёд, словно собираясь оттащить всё более обезумевшую женщину от маленькой девочки, но колеблется. «Ты делаешь ей больно. Отпусти ребёнка!» «Отвечай ему!» «Хватит уже, Има», — лениво тянет Исао-сан. В отличие от Кансукэ-сана, он явно не стесняется подойти и силой оттащить Иму-сан от Шики. Женщина отшатывается назад, в её глазах дикий блеск. Шики бесстрастно наблюдает за ней. — «… Ну, думаю, на этом всё. Похоже, мы все зря разволновались, да?» «Слишком рано делать такой вывод, Исао…» «Боже, всё ещё твердишь об этом, Кансукэ-сан?» Исао закатывает глаза, затем снова поворачивается к Шики. Одна рука поднимается, чтобы схватиться за позолоченную рукоять церемониального меча у его бедра. «Тогда позволь мне раз и навсегда доказать тебе, что это подделка». С резким свистом стали мужчина обнажает свой клинок и направляет его прямо на Шики, острие меча упирается ей в лоб. «Я — Годжо Исао, двадцать седьмой наследник Зеркального Клинка. По моему приказу, да очистятся нечистоты, и да откроются все истины», — провозглашает он. В его интонации звучит что-то иное, что-то, что с определённым весом отзывается в воздухе. Тем не менее, ничего не происходит. Исао-сан хмурится. «Да очистятся нечистоты, и да откроются все истины!» — повторяет он. … Всё равно ничего. Мир Шики остаётся покрытым странными красными линиями, за исключением того, что теперь на лице Исао-сана ещё и хмурая гримаса. Среди остальных собравшихся в комнате начинается тихий шёпот из-за полного отсутствия какой-либо реакции. В глазах Има-сан, которая, не мигая, смотрит на Шики в предвкушении, снова забрезжил луч надежды. «… Что это такое?» — недоверчиво выдыхает Исао-сан. Девочка спокойно смотрит на него снизу вверх, изо всех сил стараясь игнорировать меч, направленный ей между глаз. «Я же говорил тебе, что слишком рано делать поспешные выводы, Исао-сан», — раздаётся сбоку голос Кансукэ-сана, слегка самодовольный. Исао-сан бросает быстрый раздражённый взгляд через плечо, затем снова сосредотачивает внимание на Шики. Его хмурость усиливается. «Это мы ещё посмотрим», — говорит он, убирая клинок от лба девочки. Затем, без тени сомнения, он вонзает его в землю перед ней. Почти сразу Шики чувствует, как на её плечи опускается отчётливое давление, тяжёлое и удушающее. Душное. Сокрушительная тяжесть нарастает и нарастает, становясь всё тяжелее и тяжелее. Шики немного качнулась, сидя на сложенных коленях. Пошатнулась и едва не рухнула на землю, как Има-сан рядом с ней. «Исао! Что ты делаешь?!» «Не вмешивайся, Кансукэ. Зеркальный Клинок никогда не подводит в разоблачении обмана», — глаза мужчины сужаются. — «Трижды приказываю тебе: да откроются все истины!» «Исао, ты…» Давление на неё снова усиливается. Шики больше не может дышать, так как весь воздух вытеснен из её лёгких. Справа от неё Има-сан застыла и не двигается, но… она всё ещё жива. Пока что. Шики смотрит на мерцающие красные линии, пересекающие тело Има-сан. Сияющие линии продолжают расти и множиться с каждой секундой, и она праздно размышляет, как долго это продлится, прежде чем они полностью исчезнут. Хотя Шики, безусловно, не испытывает никакой симпатии к Име-сан, которая, по сути, похитила её из больницы… это не значит, что она хочет видеть, как женщина умирает. Итак. Шики медленно поднимает глаза и оглядывает комнату. Кроме символических протестов, которые Кансукэ-сан высказал вначале, никто, кажется, даже отдалённо не склонен сделать шаг вперёд и что-то предпринять в этой ситуации. Шики вздыхает. Затем, смирившись, она протягивает руку к треснувшим красным линиям на мече Исао-сана. … Это не так уж и сложно. Тонкие детские пальцы на мгновение неуклюже ощупывают прохладную поверхность клинка, но её ногти легко погружаются в алые линии. Словно под её пальцами был хлопок, а не металл. Но это имеет смысл, потому что в этот момент Шики взаимодействует вовсе не с обыденной сталью, прослеживая красные линии. Вот. Готово. Странное давление тут же исчезает с её тела. Шики расслабляется, снова может нормально дышать и вдыхает полной грудью сладкий свежий воздух. Има-сан рядом с ней слегка шевелится, но по большей части остаётся без сознания. Извивающаяся масса красных линий на теле женщины начинает отступать к нормальному уровню. А перед ними церемониальный клинок разлетается на куски. По комнате проносятся удивлённые восклицания. У Кансукэ-сана отвисает челюсть, а Исао-сан ошеломлённо смотрит на неё широко раскрытыми глазами. «Ты… ты сломала Зеркальный Клинок». Он смотрит на Шики так, будто видит её впервые. Что, возможно, и правда. «… Какого чёрта это было, девчонка? Да как ты посмела?!» Шики не отвечает. С другой стороны комнаты пожилой Хирофуми-сама начинает хихикать. «Какая удача», — восхищённо хрипит старик. — «Так легко сломать проклятую семейную реликвию, вот так просто? … Похоже, клан действительно обзавёлся интересной парой проклятых глаз. Поздравляю, Има». Будучи без сознания, Има-сан, очевидно, не может ни слышать его, ни ответить. Но это нисколько не портит его настроения, и старик неторопливо поднимается со своего места. «Годжо Шики пока останется с Имой», — объявляет он на всю комнату. — «Мы доложим и обсудим с Хисаясу-самой вопросы, касающиеся её будущих уроков и тренировок». … Это не её имя. Это не её имя! Она не «Годжо», она… Шики не хочет здесь быть. Она хочет к своим родителям! Она хочет домой. Она хочет выбраться из этого душного места со слишком большим количеством незнакомцев, которым всем что-то от неё нужно, но… Но её родители мертвы. Её дома больше нет. … Има-сан и остальные не отпустят её. Шики, может, и не до конца понимает всё происходящее, но она знает, что всё из-за её глаз. Они хотят её из-за её глаз. Из-за этих проклятых глаз, которые видят красные линии повсюду, повсюду, повсюду… Если это так, то если бы у неё просто не было этих глаз… Маленькая девочка медленно поднимает руки к лицу и… . . «Так ты моя новая маленькая кузина, из-за которой все старейшины так переполошились, да?» Шики наклоняет голову в сторону незнакомого голоса, хотя и не видит, кто это. Мир тёмен. Это потому, что сейчас её голова покрыта слоем толстой марлевой повязки, словно слепая повязка — прямой результат её неудачной попытки выколоть себе глаза. … Оглядываясь назад, возможно, это была не самая умная идея — пытаться выколоть себе глаза в комнате, полной людей, которым она нужна была именно из-за её глаз. Шики снова на больничной койке, только теперь за ней всегда кто-то наблюдает. Вероятно, чтобы убедиться, что инцидент, который привёл её сюда, не повторится. «Хм, не очень-то разговорчивая, да?» — продолжает лёгкий и воздушный незнакомый голос. — «Или ты просто меня игнорируешь? Эй?» «Прошу простить поведение моей племянницы, Сатору-сама», — раздаётся голос Има-сан из другого угла больничной палаты. — «Она всё ещё восстанавливается после операции и ещё не научилась правилам этикета». «Ага, честно говоря, мне на это наплевать». «Ах», — Има-сан издаёт удивлённый звук. Почти смущённый. — «Э-это… это слишком любезно с вашей стороны, Сатору-сама». Для того, к кому обращаются «-сама», молодой человек кажется на удивление… непринуждённым. Беззаботным. Даже легкомысленным? Нет, так думать о ком-то, кого она только что встретила, немного грубо. «Угу. И как бы это ни было увлекательно, я здесь не ради тебя, Има-сан». «Я понимаю», — говорит женщина. Шики уже представляет себе поклон, который сопроводит эти слова. — «Но Тачикава-сенсей посоветовал моей племяннице отдыхать. Она всё ещё слаба после комы, и операция…» «Я быстро», — обрывает Иму-сан мальчик. Слышится несколько шаркающих шагов, и когда он снова заговаривает, его голос звучит намного, намного ближе. Судя по звуку, он стоит прямо у её кровати. — «… Так. Просто чтобы убедиться, что я всё правильно понял, ты — Нанами Шики, да?» Шики так испугалась, что чуть не свалилась с кровати. За всё это время — с тех пор, как она очнулась в больнице, с тех пор, как Има-сан увезла её в эту позолоченную клетку — это первый раз, когда кто-то правильно назвал её имя! К счастью, пара тёплых рук легко ловит её, прежде чем она успевает упасть. Тревожный крик Има-сан всё ещё звенит у неё в ушах. «Отлично! Так это всё-таки ты», — радуется её незнакомый гость. — «Короче говоря: Нанами-кун только недавно в школе узнал, что ты очнулась, но, очевидно, тебя нигде не было. Оказалось, что в этом замешан мой клан, так что — та-дам! Вот и я». … Нанами-кун? О. «Вы знаете Кенто-оджичана?» — Шики неуверенно светлеет, возможно, впервые с тех пор, как она очнулась в больнице, зная, что её родители мертвы, а она — нет. Мальчик смеётся. «Ага! Я его старшеклассник», — беззаботно подтверждает он. — «Надо сказать, я не ожидал такого насчёт твоих глаз. Я почти уверен, что Нанами говорил, что ты похожа на своих родителей? … Ну, думаю, это имеет смысл. Иначе клан не стал бы тебя так похищать». Има-сан издаёт звук, похожий на умирающий чайник. «Сатору-сама! Я…» «Тихо», — говорит он совершенно любезно, и Има-сан тут же замолкает. Шики мгновенно понимает. «Сатору-сама» в иерархии Клана Годжо подобен Дайсаку-саме и Хирофуми-саме, хотя он намного приятнее их. — «Итак, Шики-чан. Как насчёт того, чтобы тайком сбежать навестить Нанами-куна?» «Да!» — Шики вслепую выпрямляется, с опозданием осознавая, что он уже наполовину держит её на руках с того момента, как она чуть не упала с кровати. Что ж. Шики определённо не собирается с ним спорить, особенно если он ведёт её к Кенто-оджичану! Что-то внутри Шики тоскует по своей семье. Единственной семье, которая у неё осталась и с которой ей запретили видеться Има-сан и остальные. — «Пожалуйста, Сатору-сама». «Кончай с этим "-сама"», — цокает языком мальчик. — «Технически мы кузены, так что… хм. Можешь называть меня онии-чан!» «Сатору-ониичан», — послушно повторяет Шики. За это её гладят по голове и слегка взъерошивают волосы. «Сатору-сама, клан приказал, чтобы…» «Мне плевать, что там решили старый Хирофуми и другие старейшины», — беззаботно говорит он. — «Если вы беспокоитесь только о её глазах, то не стоит. Я отведу её к Шоко, пока буду в школе. Этого должно быть достаточно для него и для всех, кто ещё следит за больницей». «… Как пожелаете, Сатору-сама», — беспомощно отвечает Има-сан. «Отлично! Тогда мы пошли».