ГЛАВА ЧЕРТВЁРТАЯ: «тень снов»

Мир за стенами погрузился в бездонную, бархатную пустоту, но сон, овладевший Рене, был ярок, навязчив и сладостно-постыден. Ее сознание, изможденное дневной битвой за самоконтроль, совершило акт высшего предательства, воскресив в мельчайших деталях то, от чего она бежала днем до исступления. Ей снилось. Она стояла в его комнате. Воздух был густым, пропитанным запахом старой кожи, дыма и чего-то неуловимого, сугубо мужского — его запахом. Лунный свет, жидкий и фосфоресцирующий, не струился, а медленно сочился сквозь стекло, заливая пространство молочным сиянием. Он стоял там, в двух шагах. С него была скинута привычная кожанка, а темная рубашка расстегнута настежь, обнажая участок груди, испещренный тенями от пролегших мышц. Его взгляд, знакомый до боли, тяжелый, как свинец, и полный немого животного голода, сегодня таил в себе нечто новое, тревожное — колкую, почти невыносимую нежность. — Тебя хочу, — прорычал он, и его голос был не просто набором звуков. Это был низкочастотный гул, который зародился где-то в его груди, прошел по ее коже внутренней дрожью, обжег изнутри и отозвался горячим спазмом в самой глубине ее низа. Правила сновидения отменили все условности. Он не стал тянуть время, не стал мучить ее своими ядовитыми играми. Одним мощным, лишенным всякой церемонии движением он притянул ее к себе, и ее тело — о, предательское, продажное тело! — не просто не сопротивлялось. Оно вспыхнуло. Мягкие ткани живота встретились с жесткой мышечной стенкой его торса, и по ней пробежала судорожная, постыдная дрожь, та самая, которую она тщательно давила в себе наяву. Она ощутила его. Твердый, как сталь, и требовательный, он мощно упирался в ее бедро, пульсируя сквозь тонкую ткань. И во сне не было места боли — лишь оглушительная, сметающая все на своем пути волна возбуждения, такая густая и сладкая, что от нее перехватывало дыхание. Его ладони, шершавые и горячие, скользили по ее спине, заставляя мурашки бежать к самым затылку. Он грубо задрал ей майку, и его губы обожгли шею — не поцелуем, а влажным, жадным прикосновением, в котором читалась вся первобытная суть его желания. А его низкий, похожий на рычание, стон, вырвавшийся прямо в ухо, заставил ее саму издать сдавленный, прерывивый звук — не protest, а мольбу. Он поднял ее, как перышко, и поставил на холодный край массивного стола. Пальцы его с такой силой впились в ее обнаженные бедра, что наутро, она знала, могли остаться синяки-отметины. Во сне не было и тени сопротивления — лишь молчаливое, отчаянное, позорное согласие всего ее существа. И когда он вошел в нее, это было не грубым вторжением. Это было… возвращением домой. Глубокое, пугающе полное чувство, от которого сжималось все внутри, вытесняя разум, оставляя лишь первозданное, животное чувство принадлежности. Ее руки сами обвили его мощную шею, ноги сомкнулись на его талии в мертвую хватку, и она, о боги, она сама начала двигаться ему навстречу, в такт его яростным, властным, абсолютным толчкам, находя в этом яростном ритме свою собственную, дикую мелодию. Его имя сорвалось с ее губ — не как проклятие, отточенное в дневных битвах, а как стон. Тихий, надломленный, полный стыдливого торжества. Рене проснулась от собственного беззвучного крика, застрявшего комом в горле. Она резко, почти панически, села на своей жесткой, аскетичной койке. Сердце колотилось где-то в висках и в горле, бешеным, неровным барабанным боем. Все тело было залито липким, холодным потом, а внизу живота тлел постыдный, не угасший до конца жар. В гнетущей тишине каморки ее дыхание казалось оглушительно громким, свистящим и прерывистым. Она впилась пальцами в грубый холст простыни, пытаясь вырвать из памяти остатки сна, а из тела — это сладостное, унизительное эхо испытанного наслаждения. «Это просто сон, — яростно, с надрывом, твердила она, закусывая губу до крови. — Галлюцинация. Усталость. Следствие стресса». Но воспоминание было осязаемым. Ощущение его шершавых ладоней на своей коже, давящей тяжести его тела, его низкого голоса, звучавшего прямо в ушах, — все это было настолько ярким, так физически реальным, что ее затошнило. От собственного предательства. Весь день она, камень за камнем, возводила неприступную крепость, а ночью ее же собственный разум с легкостью разрушал ее до основания одним лишь призрачным прикосновением. Она поднялась с койки, и босые ноги коснулись холодного пола. Плеснув в лицо ледяной воды из жестяной миски, она вздрогнула от резкого спазма, но влага не смогла смыть въевшийся в кожу стыд. Она посмотрела на свое отражение в черном зеркале окна — бледное, искаженное маской отвращения лицо с огромными, горящими во тьме глазами. Он проникал повсюду. В ее мысли, в ее сны. И этот сон был куда страшнее любого проявления жестокости. Потому что он обнажил перед ней страшную правду: где-то в самых потаенных, диких глубинах ее души, под всеми этими напластованиями льда и ненависти, тлеет и не дает ей покоя искра чего-то иного. Искра, что трепещет перед ним, но при этом… смиряется. Признает его грубую силу. Его неоспоримую власть. Его чистое, неразбавленное, первобытное доминирование. Она с такой силой сжала кулаки, что ногти впились в ладони, и уставилась на свою дрожащую, испуганную тень в стекле. «Никогда, — поклялась она сама себе в гробовой тишине, вкладывая в это слово всю свою ярость, весь свой страх. — Никогда». Но когда она снова легла и с отчаянием прикрыла веки, ей пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не позволить коварным, сладким теням сна вернуться. Битва за ее душу продолжалась даже в кромешной тьме. И самым страшным, самым неуловимым врагом была она сама. Следующие несколько дней Рене работала с удвоенной, почти маниакальной энергией. Она выжимала из своих «учеников» все соки, доводя их до изнеможения, как будто физическое истощение могло сжечь остатки того постыдного сна. Ее команды стали еще более резкими, критика — безжалостной. Она строила стену из усталости и дисциплины, чтобы не оставалось места ни на что другое. Ниган заметил перемену. Он видел новую напряженность в ее плечах, яростную концентрацию в глазах. Он не знал причины, но чувствовал результат — его люди становились острее, опаснее. И она, его ледяная сержант, казалось, таяла изнутри под давлением чего-то, что он не мог понять. Это его интриговало. Однажды вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона, он застал ее одну на опустевшем плацу. Она стояла, опираясь на забор, и смотрела в сторону леса, куда ушел грузовик с ее людьми. Ее поза выдавала усталость, которую она никогда не позволяла себе показывать при других. Он подошел беззвучно, но она почувствовала его приближение — ее спина напряглась, даже не оборачиваясь. — Ностальгия, сержант? — его голос прозвучал у нее за спиной. Она не ответила, продолжая смотреть вперед. — Или, может, думаешь, как бы сбежать туда, к своим? — он сделал паузу. — Хотя... после всего, что здесь произошло, примут ли они тебя обратно? Чистой, незапятнанной героиней ты уже не станешь. — Я никогда ею и не была, — тихо ответила она. — Я просто выживала. Как и все. — Но ты выживала в моих объятиях, — он подошел ближе, теперь стоя вплотную к ее спине. Она чувствовала его тепло через одежду. — На моей кровати. С моими шрамами на коже. Ты стала частью этого места. Частью моего мира. И как бы ты ни старалась, ты не сможешь это отмыть. Его слова били точно в цель, в ту самую рану, которую разбередил ее сон. Она закрыла глаза. — Что ты хочешь, Ниган? — Я хочу знать, о чем ты думаешь, когда остаешься одна, — он прошептал ей в волосы. — Я хочу знать, что скрывается за этим стальным взглядом. Я почти видел это. Однажды ночью... тебе приснился тот же кошмар, что и мне? Сердце Рене упало. Он не мог знать. Не мог. — Мне снятся только мертвые, — солгала она, и голос ее дрогнул. Он рассмеялся — тихо, почти ласково. — Врешь. Мне тоже когда-то снились мертвые. Потом я понял, что с живыми справляться куда сложнее. И куда... интереснее. Он положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не отшатнулась. Его прикосновение было тяжелым, властным, но в нем не было сегодняшней жестокости. Оно было... знакомым. Словно во сне. — Ты борешься не только со мной, Рене. Ты борешься с собой. И я начинаю понимать, что это та битва, которую ты проигрываешь. Он повернул ее к себе. В ее глазах, обычно таких пустых, бушевала настоящая буря — стыд, гнев, страх и что-то еще, что она отчаянно пыталась скрыть. — Перестань бороться, — его голос был низким и убедительным. — Прими это. Прими то, что ты здесь. Со мной. И часть тебя... та часть, что выходит наружу по ночам... уже приняла. Он наклонился, и его губы почти коснулись ее. Она замерла, парализованная внутренней борьбой. Оттолкнуть его? Ударить? Или... позволить? В этот момент с криком на плац вбежал один из Спасителей. — Босс! На восточном посту проблема! Стая, большая стая! Мгновение напряженной тишины повисло между ними. Затем Ниган медленно отступил, его взгляд все еще прикован к ее лицу, полному смятения. — До завтра, сержант, — бросил он ей и, развернувшись, ушел навстречу кризису. Рене осталась стоять у забора, дрожа как в лихорадке. Его слова, его почти поцелуй, его дьявольская проницательность — все это обрушилось на нее. Он видел ее. Видел ту часть, которую она сама боялась признать. Она посмотрела на свои дрожащие руки. Он был прав. Она проигрывала войну с самой собой. И если она падет, то падет окончательно. Не как пленник, а как добровольный союзник. И самое ужасное было в том, что часть ее... та самая, что вышла наружу в том сне... уже была готова сдаться. Той ночью Рене не спала. Она сидела на своей койке, прислушиваясь к отдаленным выстрелам и крикам, доносившимся с восточного поста. Каждый звук отдавался в ней ледяным эхом. Он был там. Руководил обороной, круша «Люсилью» черепа, отдавая приказы своим людям. И часть ее, предательская, глубокая часть, задавалась вопросом: цел ли он? Она вскочила и принялась метаться по каморке, как дикое животное в клетке. Это было невыносимо. Он вломился в ее сны, а теперь и в ее бодрствующее сознание. Его последние слова висели в воздухе, отравляя ее. *«Часть тебя... уже приняла»*. С яростью она швырнула в стену миску с водой. Осколки глины разлетелись с громким, но удовлетворяющим ее звоном. Ей нужно было действие. Ей нужен был контроль. Хотя бы над чем-то. Когда на следующее утро Гарри и еще двое ее лучших учеников пришли на тренировку, они застали ее в состоянии, близком к истерике. Ее глаза горели лихорадочным блеском, движения были резкими, почти судорожными. — Экипажи! Сформировать тройки! — ее голос сорвался на крик. — Бег с оружием! Десять кругов! Быстро, блядь! Они бросились выполнять приказ, обмениваясь тревожными взглядами. Они привыкли к ее холодной жесткости, но эта ярость была новой и пугающей. Она не просто наблюдала. Она бежала вместе с ними, подгоняя их, ее собственное дыхание сбивалось от неистовства. — Быстрее, ублюдки! Вы думаете, ходячие будут ждать, пока вы переведете дух?! После бега — отработка штурма здания. Она играла роль «ходячего», и ее атаки были не симуляцией. Она била по рукам, выбивая оружие, сбивала с ног, ее глаза были полны настоящей, несимулированной ярости. — Сержант, это же... — попытался возразить один из них, получив затрещину за медлительность. — Молчать! На войне нет слова «это же»! Есть «сделано» или «мертв»! Она довела их до изнеможения, а потом заставила делать это снова. Она была не тренером. Она была воплощением того кошмара, что терзал ее изнутри. Она вымещала на них свою ненависть — к нему, к себе, к этому месту. Наконец, когда один из самых молодых бойцов, парень по имени Джейк, рухнул на землю, его тело содрогалось от судорог истощения, она остановилась. Она стояла над ним, тяжело дыша, глядя на его беззащитное тело. И вдруг ярость оставила ее, сменившись леденящим душу осознанием. Она смотрела на себя со стороны. На свое отражение в жестокости. Гарри медленно подошел, его лицо было серьезным. — Сержант... — начал он осторожно. — Мы... мы на вашей стороне. Вы делаете нас сильнее. Но... не ломайте нас. Пожалуйста. Ее взгляд упала на его лицо. Он не боялся ее. В его глазах читалось нечто иное — понимание. Почти... сочувствие. Он видел ее боль. Рене отступила на шаг. Ее руки дрожали. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, развернулась и ушла с плаца, оставив изумленных и напуганных людей. Она дошла до своего барака, вошла внутрь и, не добравшись до каморки, прислонилась к стене в темном коридоре, сползла на пол и, наконец, разрыдалась. Тихо, беззвучно, давясь собственными слезами. Она плакала не от слабости. Она плакала от стыда. Стыда за свою ярость, за свою слабость, за тот сон, за то, что эти люди, его люди, увидели ее сломленной. Именно здесь он и нашел ее. Он стоял над ней, его высокий силуэт загораживал свет из конца коридора. На его одежде были пятна грязи и темные разводы, пахло порохом и смертью. Он молча смотрел на нее, на ее содрогающиеся плечи, на лицо, мокрое от слез. Он не сказал ни слова. Не злорадствовал. Не издевался. Он просто ждал. Когда рыдания наконец стихли, она подняла на него опухшие, полные отчаяния глаза. — Доволен? — прошептала она хрипло. — Ты добился своего. Ты... ты во мне. Везде. Ниган медленно опустился на корточки перед ней, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо было серьезным. — Нет, — тихо сказал он. — Я не добился. Я хотел сломать тебя, чтобы собрать заново. Такую, какую захочу. Но... — он покачал головой, — ты ломаешься не так, как все. Ты не становишься послушной. Ты становишься... опасной. Для себя. Для других. Он протянул руку и медленно, давая ей время отпрянуть, стер слезу с ее щеки большим пальцем. — Хватит, Рене, — его голос был непривычно мягким. — Хватит бороться. Я устал. И ты — тоже. Она смотрела на него, не в силах понять, что происходит. Где его злость? Его торжество? — Что... что ты хочешь? — выдохнула она. — Перемирие, — просто сказал он. — На одну ночь. Только тишина. Он не ждал ответа. Он встал, развернулся и ушел, оставив ее одну в темноте, с отголосками его слов в ушах и странным, непонятным чувством пустоты в груди. Битва была не окончена. Но наступило затишье. И оно было страшнее любой атаки. Прошло два дня. Рене ждала. Ждала насмешек, нового витка жестокости, возвращения к привычным правилам игры. Но ничего не происходило. Ей приносили еду, ее выпускали на тренировки. Ниган не появлялся. Тренировки изменились. Теперь она не выжимала из людей все соки, а работала с холодной, выверенной точностью. Ее команды были краткими, движения — экономичными. Она не смотрела им в глаза, но и не избегала взглядов. Она просто делала свою работу. Стена, которую она так яростно возводила, теперь стояла ровно и прочно, без единой трещины. Но цена этой прочности была высока — полное внутреннее опустошение. На третью ночь, когда лагерь погрузился в сон, дверь ее каморки снова открылась. Он стоял на пороге. Без оружия, в простой темной футболке и штанах. В руках он держал две кружки и термос. — Выходи, — сказал он тихо. — Не заставляй меня тащить тебя силой. Сегодня не для этого. Она медленно поднялась с койки. Что-то в его тоне, в его позе, было иным. Не было той животной уверенности, только усталая решимость. Она вышла в коридор. Он повел ее не в свой дом, а на дальний край территории, к старой пожарной вышке, что возвышалась над забором. Лестница скрипела под их весом. Наверху, на маленькой площадке, открывался вид на спящий лагерь и на темные, безжизненные поля за его пределами. Луна освещала все холодным, призрачным светом. Ниган сел на деревянный настил, прислонившись к перилам, и налил из термоса что-то темное и дымящееся в кружки. Пахло крепким, плохим кофе. Он протянул одну ей. — Садись. Рене осталась стоять. — Что это? Новая тактика? — спросила она, голос ее был ровным, пустым. — Нет, — он отхлебнул из своей кружки и поморщился. — Просто кофе. И вид. Иногда нужно посмотреть на все сверху, чтобы понять, насколько все это... мало. Она молча взяла кружку. Горячий металл обжег пальцы, но это ощущение было почти приятным — хоть какая-то реальность. — Зачем я здесь, Ниган? Он смотрел вдаль, на очертания мертвого города на горизонте. — Когда-то, до всего этого, — начал он негромко, — у меня была жена. Люсиль — Он произнес это имя с такой неожиданной нежностью, что Рене вздрогнула. — Она умирала от рака. И я... я ничего не мог сделать. Ни денег, ни связей, ни власти. Я мог только смотреть, как она угасает. Он повернул к ней лицо. При лунном свете его черты казались менее резкими, почти уязвимыми. — А потом мир сдох. И внезапно у меня появилась сила. Сила, которая могла все изменить. Я мог защитить себя. Контролировать других. Создать нечто, что не умрет от какой-то там болезни. — Он горько усмехнулся. — И знаешь, что самое ироничное? Иногда я просыпаюсь и думаю... а что, если бы у меня тогда была такая сила? Я бы спас ее. И мы бы вдвоем пережили этот ад. Но ее не стало. А сила... сила осталась. Он допил кофе и поставил кружку на пол. — Я не оправдываюсь. Я — тот, кто я есть. Но я не родился монстром, Рене. Монстра создала боль. И страх. И осознание того, что единственный способ не сойти с ума — это самому стать самым большим ужасом во всей этой гребаной истории. Рене слушала, не двигаясь. Он впервые говорил с ней не как с трофеем или противником, а как с... человеком. Он показывал ей свою самую старую, самую гноящуюся рану. — Почему ты рассказываешь это мне? — спросила она, и ее голос дрогнул. — Потому что я вижу ту же боль в тебе, — он посмотрел на нее, и его взгляд был тяжелым и пронзительным. — Ты потеряла свой мир. Своих людей. Свой смысл. И ты пытаешься стать ужасом, чтобы выжить. Как я. Но у тебя не получается. Потому что в тебе еще есть что-то... живое. И это сводит меня с ума. Потому что я ненавижу это в тебе. И... завидую этому. Он встал и подошел к ней вплотную. Он не пытался ее коснуться. — Я не прошу прощения. Не прошу любви. Я предлагаю перемирие. Не между тюремщиком и узником. А между двумя солдатами, застрявшими в одном окопе. Мы можем продолжать резать друг друга, пока от нас не останутся кровавые обрубки. Или... мы можем заключить сделку. — Какую? — прошептала она. — Ты перестаешь притворяться, что не видишь во мне человека. А я... я перестану притворяться, что не вижу в тебе равную. Он повернулся и пошел к лестнице, оставив ее одну на вершине вышки с кружкой остывающего кофе и с головой, идущей кругом от его слов. Он предлагал не мир. Он предлагал нечто гораздо более опасное. Понимание. Рене осталась стоять, глядя на его удаляющуюся фигуру. Ветер трепал ее волосы, и впервые за долгое время она не чувствовала холода. Она чувствовала... смятение. И страх. Не страх перед ним. Страх перед тем, что она может принять его предложение.