My madness.

Дневник доктора Гермионы Грейнджер. Личные записи. Конфиденциально. Психопатия и нарциссизм. Два термина, которые в популярной психологии путают чаще, чем следовало бы. Нарцисс жаждет восхищения. Он боится критики так же, как ребенок темноты. Его мир держится на зеркале: пока отражение улыбается, он жив. Психопат другое дело. Он не ищет признания, ему нужно управление. Контроль и власть над чувствами других, потому что своих он не способен распознать. Не потому, что не чувствует, а потому что не знает, что именно чувствует. Радость? Гнев? Любовь? Все смешано в неразличимую массу. Иногда я думаю: а что, если психопат тот же нарцисс, только переживший смерть своего отражения? Он больше не видит себя в воде и теперь ищет кого-то, кто стал бы этим зеркалом. Кого можно сломать, подчинить, но при этом сохранить рядом. Они оба стремятся к идеалу. Но если нарцисс делает это ради восхищения, то психопат ради выживания. Примечание. Психопат часто пугает. Его не считают просто «немного странным», как нарцисса. В нем чувствуется пустота, от которой веет холодом. И все же... именно психопаты чаще оказываются на приеме у психолога. Они приходят не из раскаяния, а из боли. Из того экзистенциального чувства бессмысленности, которое просачивается даже сквозь тщательно выстроенные стены контроля. Они не умеют называть свои эмоции, но чувствуют острее, чем многие. Для них любовь превращается в одержимость. Они не коллекционируют партнеров как награды, они ищут того, кто увидит их душу, примет тьму и не сбежит. Да, с нарциссом нужно быть еще большим нарциссом. С психопатом еще большим психопатом. Они проверяют. Обесценивают. Рвут границы, чтобы убедиться, останешься ли ты. И когда ты остаешься, они называют это любовью. Дополнение к заметкам: • Некоторые исследователи действительно выделяют нарциссический подтип психопатии. Но одно не равно другому. • Нарциссы боятся критики и стыда. • Психопаты не чувствуют вины. • Первые нуждаются в зрителе. Вторые в управлении. • И все же оба ищут отражение. 🃟 🃟 🃟 Самое большое скопление людей в Министерстве магии можно увидеть ровно в шесть вечера. Когда коридоры заполняются гулом шагов, а лифты медленно переваривают волшебников, стремящихся домой. Впрочем, почти то же самое происходит и в обеденный час, только тогда часть сотрудников спешит в столовую, а часть в магловский квартал, за стаканом слишком сладкого кофе с сиропом и короткой передышкой от всего этого официального хаоса. Гарри Поттер не был исключением. Он не выходя из своего кабинета перемещался в любимое кафе своей давней подруги, чтобы обменятся с ней последними новостями. Он любил эти редкие минуты, когда можно было просто поговорить, без отчетов и дел. Когда он появился, Гермиона уже была там. За их привычным столиком у окна, с чашкой, от которой поднимался легкий пар, и блокнотом, в котором она что-то быстро записывала. Она выглядела уставшей: волосы собраны небрежно, под глазами легкие тени. Но даже так, она все равно излучала тот самый свет, что когда-то спасал всех вокруг. — Мисс Доктор, — произнес Гарри с улыбкой, подходя ближе, — обратите, пожалуйста, внимание на реальность. На меня, в частности. Гермиона вскинула глаза и тут же поднялась, улыбнувшись в ответ, и коротко, по-дружески обняла его. — Привет, извини. Ты знаешь, мы завтра начинаем, я вся в суматохе. — Да-да, — протянул Гарри с притворным вздохом. — Гениальная Мисс Грейнджер запускает программу по реабилитации заключенных Азкабана. — Если не поддерживаешь, то хотя бы не язви, — она вновь опустила взгляд в блокнот, сделала пометку, будто разговор уже окончен. Ей было неприятно. Он был не первым, кто сомневался, но от Гарри она ждала другого. Поддержки, хотя бы молчаливой, а вместо этого, тот же скепсис, только мягче упакованный. — Герм, — он вздохнул, — я понимаю. Идея интересная, но не с этими людьми. Они пытали, убивали, разрушали все. В них нет раскаяния. — Гарри, — голос ее стал холодным, — я уже говорила. Мы будем работать только с теми, у кого приговор это просто галочка. — Потому что доказательств было мало, — мрачно бросил он. — Все, — отрезала она. — Я не хочу больше ничего слушать. Она поднялась, застегивая пальто, и впервые за весь разговор посмотрела на него так, как смотрят на чужого человека. — Спасибо за обед, — Гермиона уже поднялась со своего стула и начала одевать пальто. — И да, поздравляю с помолвкой! Пока. Она прошла между столиками быстро, почти не глядя по сторонам. За ней остался только тихий звон колокольчиков под потолком, единственный звук, нарушивший тишину. Гарри долго смотрел ей вслед, потом устало провел рукой по лицу. — Ни к чему хорошему это не приведет… — тихо сказал он. 🃟 🃟 🃟 После войны Гермиона Грейнджер вернулась в Хогвартс, чтобы закончить обучение, не потому что нуждалась в знаниях, а чтобы попытаться вернуть себе то, что у нее отняли: порядок, структуру, смысл. Тогда она уже знала, чем займется дальше. Во время войны Гермиону все чаще привлекала колдомедицина. Ее интересовала не магия исцеления, причина боли. Не зелье, а сознание. Она наблюдала за людьми, которые теряли себя после пыток, после страха, после потери. И все чаще думала, что тело можно залечить, а разум нет. Он остается полем боя, которое не зарастает травой. Во время последнего года в Хогвартсе она поняла: ее стихия не физические травмы, а психологические. Она хотела работать с тем, что невидимо. Именно поэтому, получив магическое образование, Гермиона поступила в магловский университет — на факультет психиатрии. Ее называли странной, упорной, одержимой, и, пожалуй, все эти слова были правдой. После стажировки ее приняли в Больницу Святого Мунго, в Отдел по работе с разумом. Она быстро выделилась: предлагала новые подходы, экспериментировала с комбинацией магии и науки, создавала зелья, помогающие не только снимать симптомы, но и разбирать их причины. Со временем она стала заведующей отделением, и, казалось, достигла всего, к чему шла. Но когда цели достигнуты, остается пустота. Именно тогда, в тишине собственного кабинета, родилась новая идея. Проект, который по началу никто не решился поддержать. Реабилитация заключенных Азкабана. Помощь тем, кого общество решило не спасать. Она собрала материал, провела сотни интервью, написала программу, где каждый этап был прописан: от диагностики до возможного социального восстановления. Право на участие получили только одиннадцать заключенных. Без смертных преступлений, без убийств в досье. С душевными расстройствами различной степени тяжести. Пациент №11 — Драко Люциус Малфой. Его дело Гермиона выбрала лично. Представитель древней чистокровной семьи, бывший ученик Дурмстранга, один из лучших студентов своего года. В восемнадцать лет стал пожиратель смерти. После войны — обвинение в пособничестве. Молчал на суде. Ни разу не попросил снисхождения. Пометки в дневнике доктора Гермионы Грейнджер: — Полная семья, но эмоционально разрушенная; — Отец: манипулятор, авторитарный, эмоционально жестокий; — Мать: холодная, отстраненная, высокая степень подчинения; — Проявления нарциссического поведения, вероятно, усвоены как модель защиты; — Повышенная тревожность, вспышки раздражения, избегание открытых эмоциональных тем; — Сломленный, внутренне запуганный; — Личное отношение к войне — неясно, вероятно, вытеснено; — Интеллект высок, самоирония выражена, эмоциональная регуляция нарушена. 🃟 🃟 🃟 После неудачной встречи с Гарри в маленьком кафе на углу, Гермиона вернулась домой. Она скинула пальто прямо у входа, расстегнула рубашку на ходу и, оставшись в одном белье, рухнула на кровать. В голове звенело от усталости и мыслей, что никогда не умолкали. Завтра первая официальная встреча с ее подопечным с Драко Малфоем. Странное ощущение засело у нее в груди, и это был не страх и тревога, а точная и почти болезненная интрига. Азкабан не пугал ее, наоборот, в этом месте было что-то вызывающе интересное. Гермиону всегда манила неизвестность, особенно когда за ней скрывалась человеческая психика. Она любила разбирать умы на составляющие, будто механизмы, искать, где именно все пошло не так. Пока она мысленно перебирала возможные сценарии завтрашней сессии, глаза начали слипаться. Она заснула прямо на покрывале. Проснулась Грейнджер в панике, солнце уже пробивалось в окно, время неумолимо уходило. — Черт! — выдохнула Гермиона, спеша в ванную. После она долго выбирала одежду, потом поняла, что все равно будет недовольна любым выбором, и просто надела первое, что попалось под руку. Торопливо отпив кофе с карамельным сиропом, единственное сладкое, что она себе позволяла в последнее время, вылетела за дверь. Жизнь в магловском районе имела свои прелести: тишина, анонимность, чистый воздух. Но был и минус, двадцать минут на такси до ближайшего камина. Когда она, наконец, оказалась в Азкабане, часы показали, что она все равно успела. Доктор Гермиона Джин Грейнджер была пунктуальна, как всегда. После проверки документов и палочки ее проводили длинным коридором. Звук шагов гулко отдавался в стенах. И вот металлическая дверь с табличкой «D. Malfoy». Гермионе потребовалась минута, чтобы отворить дверь и успокоить сердце. Помещение встретило ее запахом. Не привычной сыростью и холодом, а легкими мужскими духами. В Азкабане такого точно не должно было быть, но времена изменились: дементоров больше не было, а Кингсли перестроил систему содержания заключенных до неузнаваемости. — Доктор, — вежливо произнес Малфой, чуть приподнимаясь с койки. И улыбнулся. — Мистер Малфой, рада вновь видеть вас, — Гермиона шагнула ближе и заняла место за столом. На этот раз без блокнота.— Как вы себя чувствуете? Он усмехнулся. — А как, по-вашему, может чувствовать себя заключенный? — Мистер Малфой, я не спрашиваю ради протокола. Мне важно понять что вы чувствуете. Как вы спите? Есть ли кошмары? — Сплю прекрасно с самого детства. И кошмары удел тех, у кого есть боль на душе. Он смотрел на нее внимательно. Слишком внимательно. Его взгляд медленно скользнул от ее лица вниз, по шее, плечам, запястьям, не стесняясь. И хотя Гермиона давно привыкла к подобным проявлениям, сейчас внутри будто что-то дрогнуло. Не вожделение, скорее ощущение, что тебя читают. Разбирают на строчки, на швы. — Вы изучаете меня, доктор? — Это моя работа, мистер Малфой. — А я, выходит, ваш новый проект? Гермиона промолчала, продолжив смотреть на него. Он чуть наклонился вперед, локти на столе, глаза прямо в ее. — Осторожнее, доктор. Гермиона сделала пометку в уме —типичная защита. Сарказм, ухмылка, обесценивание. Все, чтобы не показать слабость. — Хорошо, мистер Малфой, — она переложила ногу на ногу, сохраняя ровный тон. — Давайте начнем с простого. Как вы чувствуете себя здесь? — Физически или морально? — Как пожелаете. — Физически… холодно. Иногда сыро. Иногда слишком тихо. Морально… — он усмехнулся, — скучно. Все эти стены, охранники, распорядок… даже покаяние здесь по расписанию. — Вас это раздражает? — Меня раздражает притворство. — Чье? — Всех. Заключенных, надзирателей, и… — он сделал короткую паузу, — врачей. Гермиона слегка приподняла бровь. — Вы считаете, что я притворяюсь? — Вы да. Он сказал это почти мягко, как будто говорил что-то очевидное. — Вы пришли с ровной спиной, идеальной прической и этим безупречным сдержанным взглядом. Но я вижу, как у вас дергается левая рука, когда я говорю о войне. Он снова хищно улыбнулся. — Вам не кажется, что вы слишком многое себе позволяете? — ее голос чуть дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я лишь наблюдаю, доктор. Разве не этому учат студентов? «Сначала наблюдай, потом анализируй». Гермиона сделала вид, что не услышала, открыла папку. — Хорошо. Тогда продолжим. Что вы чувствуете, когда вспоминаете войну? — Пустоту. — Ни сожаления, ни гнева, ни страха? — Ни смысла. — Он чуть откинулся назад, глядя в потолок. — Все закончилось, доктор. А когда что-то заканчивается, эмоции умирают первыми. Она медленно кивнула, записывая что-то в голове. — А как насчет вины? — Вы хотите, чтобы я чувствовал вину? — Я хочу понять, чувствуете ли вы ее. — А вы? — тихо спросил он. — Чувствуете ли вы вину, доктор Грейнджер? Ее пальцы чуть сжались. Он не мог знать, куда попал, но попал точно. Она выдержала паузу, потом откинулась на спинку стула. — Сегодня мы говорим о вас, мистер Малфой. — Ошибаетесь, — сказал он спокойно. — В этих стенах вы не сможете говорить только обо мне. Потому что вы единственная живая вещь, которая сюда приходит. И все, что вы пытаетесь во мне раскопать, рано или поздно начнет отражаться в вас. Он улыбнулся снова — не зло, а почти грустно. — Так что скажите, доктор. Вы правда уверены, что пришли лечить, а не искать себя? Дневник Доктора Гермионы Грейнджер. Запись №1. Пациент D.M. Сегодня состоялась первая официальная сессия. Формально все прошло по плану. Не было сопротивления, агрессии или попытки манипулировать. Но, если быть точной — все это было, просто завуалировано под очаровательную любезность и притворное равнодушие. Пациент спокоен. Вежлив. Выдержан. И именно это настораживает. Он держится так, будто находится не в тюрьме, а в театре, где знает каждое движение, каждый штрих своей роли. Он улыбается, когда говорит о войне. Он спокойно обсуждает собственное заключение, словно речь идет о ком-то другом. В его речи присутствуют признаки интеллектуальной гиперкомпенсации, он говорит больше, чем нужно, но каждое слово будто выверено. Я наблюдаю постоянные проверки, он анализирует меня не меньше, чем я его. Возможно, даже больше. Он будто ищет трещины в моих вопросах, в интонациях. Я чувствую это, и все равно продолжаю. Сдержанность — моя броня. Но в какой-то момент мне показалось, что он действительно видит сквозь нее. Он сказал, что я притворяюсь. Что дергается моя рука, когда я слышу слово «война». (Да, дергается. Это правда. Я не знала, что это заметно.) На вопрос о вине он ответил, что чувствует пустоту. Это не ложь. Его глаза оставались спокойными. Там нет внутреннего конфликта, нет эмоциональной борьбы. Но при этом есть боль. Глубокая, тихая, почти философская. Пока не ясно, откуда она: из прошлого, из детства, или из той части его «я», которая когда-то верила в свет. Скорее всего, я столкнулась с комплексным посттравматическим расстройством, переплетенным с нарциссическим компонентом. Возможно, в его случае вторичная форма, развившаяся под давлением отца. Однако есть нечто, что не дает мне покоя. Он не реагировал на вопросы о войне, но оживился, когда начал говорить со мной. Это не было просто вниманием пациента к врачу. Это был интерес. Опасный, цепляющий, почти… исследовательский. Я не должна позволять этому отвлекать меня от цели. Эта программа — моя ответственность. И все же, когда я вышла из камеры, мне показалось, что я не покинула ее до конца. Его взгляд остался где-то на затылке, такой тихий и цепкий. Так смотрят те, кто всегда добивается ответа. Дневник Доктора Гермионы Грейнджер. Запись №4. Я не могу сказать, что сессия оставила меня в тревоге. Наоборот, рационально, по профессиональным меркам, все прошло идеально. Пациент спокоен, дистанцирован, предельно расчетлив. Все показатели в норме. И все же… что-то внутри меня не дает покоя. Я ловлю себя на том, что мысленно возвращаюсь к нему. К взгляду, который не просто оценивает, а сканирует. К манере, с которой он улыбается, когда говорит очевидные вещи. К тому, как он умело, почти ненавязчиво, ставит меня в позицию, где каждое слово под вопросом. Я обнаружила, что в последние дни проверяю время до нашей следующей сессии? Почему мой ум снова и снова возвращается к этим минутам в камере, к запаху его духов, к звучанию его голоса? Он не проявлял эмоций, но я почувствовала, что присутствует нечто, что нельзя измерить тестами. Внутреннее напряжение, сосредоточенность, интерес. Он наблюдает меня так же внимательно, как я его. И это пугающе и захватывающе одновременно. Я должна быть осторожна. Программа требует дистанции и объективности. Ни один профессионал не должен позволять пациенту проникнуть в личное пространство мыслей. И все же. Я понимаю, что с каждым сеансом это становится все труднее. Иногда я ловлю себя на странной мысли, что его присутствие в моей жизни это не просто работа. Что этот опыт изменит меня так же сильно, как я, надеюсь изменить его. И я чувствую… легкую тревогу. И одновременно нестерпимое любопытство. 🃟 🃟 🃟 Гермиона вошла в камеру с привычной осторожностью. Он уже идеально сидел на стуле, с руками сложенными на коленях. — Добрый день, доктор, — сказал он тихо, с легкой, почти невинной улыбкой. — Добрый день, мистер Малфой, — ответила Гермиона, садясь напротив. — Начнем с вашего состояния. Он наклонил голову и посмотрел на нее внимательно, словно проверяя каждое движение, каждую интонацию. — Сегодня я был тихим и послушным мальчиком, — проговорил он. — Играю по вашим правилам. — Я не задаю никаких правил вам, и тем более не играю в игры, мистер Малфой… — Иногда кажется, что люди хотят лечить не меня, а собственное представление о «правильном», — он вбросил мысль, от которой Гермиона почувствовала легкий укол в груди. Он снова смотрел на нее не как на врача, а как на человека, который видит ее слабости. И в этот миг внутри нее что-то щелкнуло. — Я хочу понять, мистер Малфой, — сказала она. — Понять вас, и что с вами случилось. Он на мгновение замолчал, потом наклонился чуть ближе, улыбка исчезла, глаза стали серьезными. — И что, если я не хочу, чтобы меня понимали? — Тогда я буду пытаться, — ответила она ровно, но сердце ее бешено колотилось. — Потому что вижу вас. Вижу то, что никто не видит. Он кивнул, но в его взгляде проскользнуло то, что она еще не осознавала: он понял, что пробудил в ней желание спасти, и теперь это можно использовать. — Иногда спасение начинается с желания спасти. А иногда… это ловушка. Она на мгновение замерла, но сразу вернула себе контроль. — Спасти не значит вмешаться, не значит потерять голову. Он усмехнулся. Легкая улыбка, без злости, без открытой манипуляции. Он играет по ее правилам, но она еще не понимает, что правила лишь иллюзия. — Хорошо, — сказал он наконец, откинувшись назад, — продолжим. Сессия перешла в привычный ритм: вопросы, ответы, наблюдения. Но теперь Гермиона уже не просто анализировала его реакции. Она искала рану, которую могла бы залечить, не замечая, что именно эта рана позволяет ему управлять ее вниманием, ее эмоциями. И когда она вышла из камеры, тихо закрыв дверь, она почувствовала, что он оставил свой след в ее сознании. Не как пациент, а как что-то живое, опасное и неуловимое. Дневник Доктора Гермионы Грейнджер. Запись №6. После шестой сессии с пациентом D.M. Сегодняшняя сессия была иной. Не из-за того, что он изменился. Он по-прежнему холоден, расчетлив, идеально контролирует свои реакции. Другое. Границы, которые я тщательно выстраивала, начали дрожать. Он играет, а я позволяю себе думать, что могу его спасти. И это опасно. Очень опасно. Я видела его сегодня и думала о травмах, которые он скрывает под этим идеально выверенным поведением. Я пыталась понять каждую деталь, каждую тень в его голосе, каждое движение глаз. Иногда мне казалось, что я уже вижу его «настоящего», тот слой, что спрятан за маской. Он продолжает подчиняться правилам сессии, но делает это так, чтобы проверить меня. Он заставляет меня реагировать, следить, напряженно держать дистанцию, а я… я все больше хочу добраться до него. И в этом парадокс. Профессиональный контроль требует холодной логики, а я чувствую желание спасти его. Не просто работать с симптомами, не просто наблюдать, а вытаскивать из этого замкнутого пространства. Он умеет читать меня лучше, чем я думала. И хотя я говорю себе: «Я — психиатр, дистанция, работа», внутри что-то горит. Я понимаю, что это чувство не просто профессиональный интерес. Я должна быть осторожна. Но я уже не могу. Когда я выйду из Азкабана, я буду думать о нем. Когда я вернусь в кабинет, я буду вспоминать его взгляд. И я не знаю, кто на самом деле ведет игру — он, или я, уже втянутая в его правила. Примечание. Любовь и зависимость часто начинаются с любопытства. С вопроса: «а что, если понять его — значит спасти?» Но психопат не ищет спасения. Он ищет отражение. И если ты задержишь взгляд слишком долго, рискуешь потерять свое. Дневник доктора Гермионы. (Запись № — личное, не для отчета) Сегодня я впервые опоздала на сеанс. Не из-за пробок. Не из-за дел. Я просто стояла у двери и не могла войти. Интересно, чувствуют ли пациенты, когда их боятся? Или когда их ждут? Он снова улыбался. Но это не была та легкая, насмешливая улыбка, которую я привыкла видеть. Что-то в ней изменилось, она стала мягче, почти человеческой. Он сказал: «Вы выглядите уставшей, доктор. Вам снятся кошмары?» Я не ответила. Он не должен знать, что я перестала спать. Наблюдение (или, возможно, признание): Между сочувствием и влечением проходит тонкая, почти незаметная граница. И если переступить ее, профессиональная дистанция превращается в иллюзию. Иногда я думаю, что он чувствует больше, чем признается. И что, возможно, его холодность не защита, а крик. Тот, кто не умеет выражать чувства, часто ищет тех, кто их назовет. Сегодня он спросил: «Вы ведь пишете обо мне в дневнике?» — глядя прямо мне в глаза. Я солгала. Он улыбнулся и сказал: «Не надо. Мне нравится, когда вы честная.» После этого тишина между нами была громче любого признания. Примечание. Психопат испытывает привязанность иначе. Для него любовь не нежность, а контроль. Он не доверяет, он присваивает. Но если его не бояться, если остаться рядом он начинает искать в тебе спасение. Иногда мне кажется, что он просто хочет быть понятым. Иногда что он хочет разрушить все, что понимает. Постскриптум. В какой момент наблюдение превращается в участие? В какой момент безумие становится заразным? 🃟 🃟 🃟 Гермиона сидела за столом министерства, изучая досье заключенных, которых не удалось поймать во время войны. Бумаги были разложены аккуратно, каждая строчка фиксировала поступки, преступления, внутренние мотивы, все, что могли собрать свидетели, бывшие подчиненные и даже очевидцы. И вдруг ее взгляд остановился на одной из пометок, на одной примете, которая была написана на каждой странице этих ужасных записей, на этих документах, которыми она пользовалась для анализа. Сердце сжалось, дыхание стало прерывистым, а пальцы непроизвольно сжали края бумаги. Он был тем, кем она пыталась управлять в терапевтическом процессе, кого она хотела спасти, но теперь Грейнджер видела правду во всей ее жестокости и безжалостности: Драко Малфой, правая рука Волдеморта, один из самых кровавых и расчетливых людей войны. Не думая о последствиях, Гермиона схватила палочку и переместилась в Азкабан. Формально она превышала свои полномочия, нарушала все процедуры и правила министерства, но внутри нее было чувство, что не может ждать официального разрешения. Она пришла не для расспросов, она пришла для истины, и для себя самой. Сотрудники Азкабана, узнав Гермиону Джин Грейнджер, героиню войны, которая лично участвовал в сражениях и спасении сотен людей, пропустили ее, не задавая лишних вопросов. Она знала куда идти, даже с закрытии глазами. Гермиона подошла к металлической двери и без запинки открыла ее. Она сразу нашла его. Он сидел ровно, спина прямая, руки сложены на коленях, и на лице была его привычная сдержанная маска спокойствия, но взгляд был направлен на нее, прямо и без тени страха, без попытки скрыть что-либо. — Это ты! — сорвалось у нее с губ почти вслух, слова рвались и обжигали ее, без попыток сдерживать себя. — Это ты! Она сделала шаг ближе и бросила в него документы, и в этот момент весь контроль, весь профессионализм, который она выстраивала месяцами, трещал по швам. Он медленно поднял бровь, посмотрел вниз на разбросанные бумаги и усмехнулся. — Ну и что теперь? — Ты… ты был… — ее голос дрожал, но глаза сверкали, — ты был правой рукой… Тот, кто убивал, кто планировал, кто… кто разрушал жизни! Он поднялся на ноги и подошел к столу. Их разделяли какие жалкие 3,5 фута. Малфой слегка склонил голову набок, улыбка не исчезла, но ее оттенок стал холодным, почти опасным. — И что? Что изменилось, узнав ты об этом. — Я… я не знаю, что я чувствую! — Гермиона присела на край стола, не удерживая слез. — Я понимаю, что это неправильно и невозможно…. Он наклонился чуть ближе, произнес почти шепотом, но каждый звук проникал в ее сознание, пробивая броню разума: — Я бы хотел выбраться отсюда и увидеть мир твоими глазами, потому что ты… ты прекрасна. В твоих мыслях, в твоих ощущениях. Сердце Гермионы замерло, дыхание сбилось, а разум сражался с телом, которое хотело двигаться к нему, к этому запретному чувству, к опасному притяжению. — Ты… — едва вымолвила она, смеясь сквозь слезы, — ты не имеешь права. — А я хочу. Я не прошу разрешения. Их первый поцелуй выдался жестким. Гермиона сопротивлялась, не потому что не хотела, а понимая, что если это продолжится, то не закончится никогда. Ее пальцы сжали палочку, дыхание стало прерывистым, и мир вокруг казался не реальным, а ярким, болезненным калейдоскопом мыслей и чувств. Она понимала, что все это безумие, что она нарушает все правила, что это неправильно. Но чувствовала она, что это было правильное безумие. — Мы не можем… — она попыталась отстраниться от него, но он зажал ее своим телом между столом. — Если ты не хочешь, я отойду, — он действительно поднял руки, и собирался уже сделать шаг назад, но… Поднявшись на носочки, она поцеловала его. Гермиона перемешала свои руки от лица Драко к его торсу, как будто бы пытаясь запомнить каждый его дюйм. Это был пожар, где не хватало воздуха, не получалось вдохнуть полной грудью. Она сходила с ума и плавилась от его прикосновений. Ей было мало, он был нужен Гермионе весь. Со всеми недостатками и пороками. И как только она задумалась, то в голове что-то щелкнуло. Грейнджер резко отстранилась, оттолкнув Малфоя, она выбежала из камеры. Он не успел что-либо сказать, прежде чем хоть одно слово смогло дотронуться до ее разума, она переместилась обратно в свой кабинет, оставив его сидеть в Азкабане в полной тишине, без ответа, с едва заметной улыбкой на губах, словно знал, что выиграл хотя бы частично, и оставил ее раздираемой между профессиональным долгом и запретной страстью. Когда она очутилась в своем кабинете, руки дрожали, сердце рвало грудную клетку, а разум бурлил. Она знала только одно: этот человек пробудил в ней то, чего она никогда не должна была чувствовать, и теперь эта мысль будет преследовать ее, пока она не найдет способ справиться с этим безумием или не сойдет с ума полностью. Дневник Доктора Гермионы Грейнджер. Последняя заметка. Она не устояла. Не смогла. Сработало то, что Фрейд называл эротическим переносом. 🃟 🃟 🃟 Гермиона очутилась в Азкабане с привычной осторожностью, но на этот раз внутри нее уже не было ни страха, ни колебаний. Каждое движение было продиктовано решимостью, которая заглушала голос разума. Она прошла через досмотр охранников, и когда один из них двинулся, чтобы проводить ее, она едва моргнула. Резкое движение палочки, и заклинание метнулось в охрану, обезоруживая их мгновенно. Сердце бешено колотилось, адреналин разрывал вены, а разум удивительно спокойно фиксировал цель — Драко. Она схватила палочку охранника и сунула за пояс ремня. Каждый шаг по коридорам Азкабана был одновременно игрой с огнем и торжеством власти. Гермиона не смотрела на двери камер, не считала людей. Она знала только одно, нужно дойти до него. Бросая заклинания, она разрушала стены, ломала преграды, каждый удар отдавала силой внутренней решимости. Камера за камерой взрывалась под ее магией, и за этим шумом было слышно лишь собственное дыхание и биение сердца, предельно ясное и горячее. И вот он — Драко Малфой, сидящий ровно, как всегда, с той самой хищной спокойной улыбкой, которая всегда доводила ее до безумия. Он взглянул на нее, и этот взгляд был одновременно вызовом и благодарностью. Он вышел за ней, не спеша, но уверенно, следуя каждому ее движению. Каждая секунда наполнялась напряжением и безумием. Они выбежали на край тюрьмы, высоко над водной бездной, где внизу плескались волны, холодные и глубокие. Драко замер, посмотрев на нее, в его глазах было безумие, отражение самой Гермионы. — Мона, ты готова показать мне мир своими глазами? — Он сделал паузу, наклонился чуть ближе, его голос стал более личным, — Нет… не так. Ты готова показать мне всю свою любовь и жизнь? Гермиона задержала дыхание, сердце бешено колотилось, взгляд ее метался по краю, по бескрайнему морю, по лицу человека, который был одновременно запретным и необходимым, живым воплощением ее собственных границ, которые она ломала. Она посмотрела на него, улыбнулась сквозь дрожь и безумие, и произнесла тихо, но решительно: — Да. Не дожидаясь ответа, не думая о последствиях, Гермиона прыгнула с края, растворяясь в холодной темноте воды. Море сжало ее в объятия, обжигая тело и очищая разум, но в сердце было жарко, горячо от волнения и безумной свободы. Через мгновение позади послышался звук удара воды. Драко прыгнул за ней, не колеблясь ни секунды. Он всплыл рядом, и вода, холодная и глубокая, обняла их обоих. Их глаза встретились, и в этом взгляде было все: страх, безумие, желание и свобода. Они были вне правил, вне Азкабана, вне всего, что держало их в ловушке. И в этот момент Гермиона поняла, что больше не существует границ между долгом и желанием, между разумом и сердцем. Они вместе, и этот мир, этот выбор безумный, опасный, запретный, был их собственным. — Добро пожаловать в наш мир, — прошептала он, и в этот момент оба поняли, назад пути нет. 🃟 🃟 🃟 Гарри Поттер сидел за своим столом в министерском кабинете, держа в руках свежую газету. В комнате было тихо, лишь слабый шорох страниц нарушал тишину, пока он скользил глазами по заголовкам. «Новая опасность. Взорвали Азкабан и исчезли! Драко Малфой и Мона Грей — новые самые разыскиваемые преступники Британии!». Гарри откинул газету на стол, руки бессильно упали на поверхность, а внутри что-то скребло и кипело. — А я ведь говорил… — выдохнул он сквозь зубы, чувствуя смесь раздражения, тревоги и предчувствия, что только что открылась новая, непредсказуемая глава в их безумной истории.