Сжечь после прочтения

"Господи, дай мне смирение принять то, что я не могу изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость — отличить одно от другого" «Здравствуй. Битый час ломал голову над тем как начать. Вот ирония – тысячи раз крутил в голове сцену этого разговора, и вот мы тут, а слова склизким комом встали поперек души. Не формируются в мыслях, не ложатся на пергамент, спотыкаются дрожью на первых линиях чернил. Открою секрет - сегодня мы здесь не случайно. Через месяц мне исполнится тридцать лет. Взрослый волшебник с взрослой жизнью и всеми вытекающими атрибутами - дом, семья, работа. Важная работа. Аврорат. Я спасаю людей. И почти дослужился до повышения. Но есть одно но: Чтобы вступить в новую должность, необходимо владеть заклинанием Патронуса. И я наперед знаю каждое твое слово. «В тебя было вложено все!», «Нужно было учиться и слушаться!», «Весь в своего папашу, неблагодарный!» - я могу продолжать так до бесконечности, пока пергаменты всего мира не кончатся. Но мы здесь не за этим. «И что дальше, Тео? Я тут причем?» И вот мы у цели. Оказывается, патронус не вызвать, если нет достаточно сильного счастливого воспоминания. В моей неблагодарной памяти каждое из них омрачено тьмой. И я бы хотел решить это с тобой в очной ставке, как принято, глаза в глаза с нагим нутром перед родным человеком. Открыть каминную сеть для тебя. Снять конфундус с почтовых сов, прилетающих из твоего дома. Чтобы, наконец, рассказать, объяснить, докричаться до тебя. И чтобы ты впервые в жизни поняла. Молча, не защищаясь от правды, не обвиняя и унижая, а действительно поняла и осознала, то насколько глубоко ты Больна. Я и сам это понял совсем недавно. Понял, и будто рухнул одним шагом на дно самой глубокой океанской впадины. У тебя не было шансов, правда? Там, в глуши Англии, десятки лет назад, маленькая ты боролась всеми силами за любовь. В какой-то момент ты решила, что скудное внимание при твоих успехах - это любовь. И билась ежесекундно, без устали. Складывая кирпичик за кирпичиком на уже разрушенный фундамент. Однако, были и провалы. Об одном из них ты рассказала мне, когда я был слишком мал, а ты слишком пьяна. Как больно было тебе, молодой девушке, терпеть унизительное «Ты ничего не добьешься» и полный холода взгляд. После всех усилий, рамок и отказов, которыми ты изнуряла себя столько лет. Очень больно. Я это точно знаю. И тогда ты наизусть выучила – тебя можно любить только за успех. За галлеоны, за родовое поместье, больше родительского. За успешную партию в юном возрасте. За первенца в положенный обществом срок. Засучив рукава и повесив язык на плечо, ты отчаянно бежала за успехом любовью, но любовь так и не чувствовала. Я помню как отец предал тебя. В самый первый раз на моей памяти. Помнишь? Мне было пять. Ты вернулась с работы, сбросила промозглую от дождя мантию. Буквально развалилась в кресле гостиной. Еще держала лицо, отодвигая чай, который я наливал для тебя, когда видел, что ты расстроена. Затем перевела взгляд на камин, понимая, что тебе не с кем связаться по сети. А потом боль взяла свое. И вытолкнула первые слезы. Сначала совсем тихие, потом навзрыд. Такие от которых у меня тряслись поджилки. Я сам плакал. И, черт его знает, как это случилось, но я принёс тебе огневиски. Налил в бокал, который ты запрещала трогать и толкнул в твои ледяные руки. Ты рассказала мне все. С кем он был, как солгал, во что был одет и как ты предчувствовала предательство. О спрятанных им колдографиях с приемов, где тебя не было. О совах среди ночи, которые не отдавали тебе записки. А затем ты спросила «Любишь свою мать?» Ты тогда говорила, что ты никому не нужна, что тебя никто не любит. А я твердил «Люблю, очень сильно, люблю!» И я из кожи вон лез, чтобы показать тебе это. Что для меня ты - весь мир. И это было правдой. Любовь и боль, чувства, что красными нитями прошили меня насквозь, стоило лишь подумать о тебе. Мой мир светился, когда ты была рядом и гас, когда ты устав от меня, отдавала меня, Мерлин знает, куда и кому. Я сводил всех с ума. Изводил людей специально, чтобы меня вернули тебе. В пять лет починил разрушенный камин, украл чужую палочку и связался с домашним камином. Помню, как сердце билось галопом, как тряслись руки, пока хрипя слезами я повторял тебе, словно заезженная пластинка, что люблю тебя и что жить без тебя не могу. Ты смеялась, потому что я выдал слишком высокие слова для пятилетки. А потом сказала, что занята. И я повторял себе это еще сорок два дня, пока ты не вернулась за мной. А когда вернулась, я затих. Молча ходил хвостом за тобой, боялся дышать, будто ты уличишь меня и снова исчезнешь. Помню, тогда я придумал хитрость. Ждал, когда ты уснешь, чтобы лечь рядом и пристегнуть свою пижаму к твоей ночной рубашке булавкой. Чтобы я обязательно проснулся, если ты захочешь покинуть меня. А потом цеплялся руками за твою ночнушку. Для дополнительной страховки. Только так я мог успокоиться и уснуть, вдыхая сладкий запах родных волос. Но ты исчезала. Каждое утро, когда комната тонула в предрассветной плотной синеве, я просыпался в леденящем ужасе, что тебя нет. Лишь остывшая простынь, отстегнутая булавка и флер твоих духов. Так я потерял сон и обрел перманентную тревогу. Помнишь это? Ах да, «не было такого!». А помнишь, когда все пошло под откос окончательно? Может, когда ты решила бросить моего отца? Кажется, будто еще раньше. Может тогда, когда стала видеть, что я внешне похож на него? Знаешь, у тебя лицо с субтитрами. Когда я машинально делал что-то из его жестов или мимики, тебя буквально передергивало от отвращения. Тогда ты срывалась на мне за любой промах. А если промаха не было, ты придумывала его неосознанно или специально, я не считал. Но каждый раз, сцепив зубы, проглатывал, потому что считал, что тебе так полегчает. Но это все еще не то. Может дело в том дне, когда ты призналась, что никогда меня не любила? Помню мне было четырнадцать. Я собирал чемоданы в Хогвартс. А тебя настигла меланхолия за чашкой кофе. Рассеянно водила палочкой в воздухе, помешивая напиток заклинанием, но мыслями была далеко за витражами поместья. А потом, вдруг, тихо произнесла: «Знаешь, я тебя никогда не любила. Когда я тебя родила, не понимала, что ты такое и что с тобой делать. Потом подумала, что ты не сложнее питомца, корми, да убирай. Сработало, конечно, но мне не нравится, что не идеально…» Тогда я буквально почувствовал как седеют волосы на макушке. Кровь, жизнь, все разом отлило от головы и расплескалось по миру. Я думал, что я ничего не боюсь. Вернее, я убил все страхи, чтобы быть сильным, когда тебе это нужно. Я ошибся. Страх затаился там, где я вообще его не ждал и не подозревал о том, что такой существует. А потом ты снова спросила «Любишь свою мать?» А я обескровленными губами прошептал: «Да», испытывая…стыд? Помнишь? «Не придумывай». Так, как же вышло так, что любовь во мне, такая сильная, оголтелая и больная, умерла? Как случилось, что я сирота при живых родителях? Почему мой камин не доступен для тебя? Я тебя похоронил. Однажды, любить тебя дальше - означало покончить с собой. Тогда, когда мне стало стыдно произносить при тебе, что моя фамилия Нотт. Тогда, когда я возненавидел себя за то, что у меня его глаза и цвет волос. Тогда, когда услышал произнесенное тобой «Хочешь помереть? Так пойди и умри, не нужно коптить небо напрасно и утруждать родителей попусту». Забавно, я ведь пошел. Неудачно, конечно же, под стать всем подросткам - сделал все «через жопу». Помню как ты начала кричать на меня. Я почти что был в восторге, ведь вот оно внимание. Но ты кричала «А что подумают обо мне люди, когда узнают что ты сделал?!» Но как будто это совсем не те слова, будто боли стало больше, и, кажется, внутри что-то надломилось еще сильнее. Я снова замолчал. Помнишь? Как годом ранее, когда ты разводилась с отцом, но все еще мучалась от любви к нему. Ты сорвалась, потому что я дергал ногой, аккурат как это делал он. А потом твои глаза утонули в безумии, ты схватила провод от маггловского прибора и била им до моих кровавых слюней. Помню, ты пришла в себя, когда сидела верхом на мне и душила. У меня уже темнело в глазах, но разглядеть этот миг мне все же удалось. Не знаю, что в тебе щелкнуло. Может моя кровь на твое красном маникюре отвлекла тебя, может ты подумала о том, сколько будет проблем из-за трупа. Но ты отступила, а я перестал говорить на несколько месяцев. Тогда же успел вляпаться в алкоголизм и маггловскую дурь. Через год зависимости смог слезть, а ты об этом так и не узнала, слава Мерлину, конечно же. А позже стало невыносимо. Ты то тянула меня к себе ласковыми разговорами за чаем, то винила в том, что дождь пошел. Притягивала и отталкивала на манер йо-йо, пока я не запутался в веревочке. Тогда я уходил из дома. Тогда подпирало зависимостями. Тогда я тонул. А потом серьезно заболел. Помню, ты окрестила это «Предательство. У всех дети как дети, а ты черти что, но оно и не удивительно. Гены пальцем не раздавишь.» намекая на моего отца. Вообще тогда я стал замечать, что все что не угодно тебе - предательство и «гены отца». Предательством было и то, что я неизбежно взрослел. Мы уже не помещались в одном доме. Да что уж там, нам было тесно в одном городе. Ты кричала «Быстрее бы ты уехал, ты меня раздражаешь» отпивая чай, что я заварил тебе. А я собирался на ночную работу, чтобы подкопить денег для обучения в другом городе. Помню, тогда ты ослабила хват на моей шее. У тебя появился мужчина. У меня появилась еще одна подработка. Мы почти не виделись. И я, вдруг, понял, что не скучаю. Что воздух будто бы слаще, когда тебя нет рядом. А дальше был путь без тебя. Долгое лечение, осознание, что со мной что-то не так. Город и дом без тебя. А, главное, люди не знающие тебя. Оказалось, что все, абсолютно все что я знаю о семейной жизни - неверно. Что, люди реагируют и поступают иначе чем ты. В это было трудно поверить и я извел немало партнеров, прежде, чем осознал это. Ты пропала. И я налаживал жизнь, уперся в карьеру, быт. А потом ты вернулась. Кажется, узнала, что я женюсь на «грязнокровке». Я был беспросветно глуп, когда купился на твою весточку «семейную жизнь, нужно начинать без ссор с родными» и пригласил тебя на свадьбу. Подумал, что года врось сделали тебя чуточку мягче. И вот круг замкнулся. Все пошло по-новой. У бурных чувств – неистовый конец, я с этим полностью согласен. Но блокируя тебе доступ к камину и накладывая конфундус на сов, я наконец то понял кое-что очень важное: Я страшно устал, мама. Все чему ты учила меня - ложь. Я принимаю, твое израненное детство и покалеченную тебя. Я принимаю то, что не смог донести до тебя свою любовь, ты бы ее все равно не почувствовала. Не потому, что я плохо старался. А потому что ты не знаешь что это такое. Я принимаю то, что ты больна. Как принимаю и то, что не спасу тебя. Я не Всемогущий Мерлин и не способен на чудо. Твоя болезнь не в моей власти. Я сделал все что мог. Я хотел впервые в жизни быть с тобой откровенным, не заботясь о твоих чувствах. И сейчас я напишу самое важное: Прости за нас, мама. Но я тебя больше не люблю. И эта честность стала моим по-настоящему счастливым воспоминанием. Теперь я знаю, что мой патронус - лис. Твой биологический сын, Теодор Нотт.»