Идущая

Като — у камня памяти. Снова. Привычно. Неизбежно. Каштановые волосы — влажные после утреннего душа, стянуты в низкий хвост. Глаза цвета далекой луны — уставшие. Руки — аккуратно раскладывают принесенные цветы. Белые хризантемы — его любимые. Может, это и выдумка, но Като помнит — или придумала — что Обито однажды остановился у цветочной лавки и долго смотрел на них. Память — избирательна, часто обманчива, но это все, что у нее осталось. Утро — прохладное. Солнце еще не набрало силу. Запах росы — на траве, влажная земля — под коленями. Като — в форме медика. Смена начинается через два часа, но перед работой она всегда находит время для этого ритуала. Поделиться новостями. Рассказать обо всем, что происходит. Представить, что он слушает. Мемориальный камень — холодный под пальцами. Шершавый. Вечный. Имена — впечатаны в него. История Конохи — высечена смертями. Камень — черный, блестящий, поглощающий свет и надежды. Като — приходит к нему трижды в неделю. Иногда чаще. Никогда реже. Ритуал — неизменный, как восход солнца, как смена времен года. Первые лучи — пробиваются сквозь кроны деревьев. Свет — пятнами ложится на траву. Тени — длинные, размытые. Воздух — пахнет влажной землей, свежестью, началом нового дня. Птицы — робко начинают утреннюю песню. Деталь за деталью, минута за минутой мир — просыпается. — Беременность Кушины-сан, — произносит Като вслух, тихо, почти неслышно. — Вся деревня только об этом и говорит. Пальцы — мягко касаются холодной поверхности камня. Прослеживают выбитые буквы. Учиха Обито. Неглубокие бороздки под подушечками пальцев — единственное материальное доказательство, что он вообще существовал. — Ты бы радовался за сенсея, — продолжает она, улыбаясь уголками губ. — Наверное, прыгал бы от восторга и уже придумывал, какие техники будешь показывать малышу. Воспоминания — непрошенные гости. Обито — оживает в её памяти. Неуклюжий, громкий, постоянно опаздывающий. Его смех — звенит в ушах, хотя давно стих. Его мечты — живы в её сердце, хотя он не успел их воплотить. Коноха — просыпается. Слышны голоса, стук деревянных ставней, шум открывающихся лавок. Жизнь — продолжается. Для всех, кроме тех, чьи имена высечены на этом камне. Кроме Обито. Рин. Её имя — всплывает в мыслях. Като знала её — поверхностно, профессионально. Два медика — в разных командах. Пересекались — на тренировках, в больнице, иногда обменивались знаниями. Не близки — но связаны общим делом, общими знакомыми. Её смерть — потрясла деревню. Потрясла Като. Не вина — но боль. Не раскаяние — но горечь потери потенциала, молодой жизни. — Ты любил её, — шепчет Като, глядя на имя Обито. — Я видела это в твоих глазах. Ты никогда не смотрел на меня так. Ветер — усиливается, шелестит в кронах. Непрошенные слёзы — на ресницах. Като — смаргивает их. Слабость — непозволительна. Даже здесь, наедине с камнем и тенями. — Минато-сама назначил меня наблюдать за Кушиной-сан, — продолжает она, меняя тему. — Видел бы ты его, Обито. Он светится. Весь. Насквозь. Воспоминание — яркое, четкое. Минато-сама в своем кабинете. Взгляд — теплый, живой, полный затаенной радости. Руки — перебирают документы рассеянно, мысли явно не здесь. Голос — когда он произносит имя Кушины — меняется, становится мягче. — Като-сан, — говорит Хокаге, и она поднимает голову, вытягивается в официальной стойке. — Ты одна из лучших наших медиков, несмотря на возраст. Я хочу поручить тебе особое задание. Особое задание — наблюдение за беременностью Кушины. Ответственность — огромная. Доверие — невероятное. Страх — подвести, ошибиться, не справиться. — Я согласилась, конечно, — продолжает Като, проводя пальцем по выбитым буквам имени. — Как тут откажешься? Это же Кушина-сан. И ребенок Хокаге. Думаю, будет мальчик. У меня предчувствие. Ты бы сказал, что это глупости, но у меня… просто чувство. Пальцы — перебирают стебли хризантем, поправляя их. Каждое движение — деликатное, точное. Руки медика — привыкшие к точности. — Какаши, кстати, теперь в АНБУ, — информация льется беспрерывно, словно Като боится тишины. — Совсем замкнулся. Прячется за маской. Я пыталась поговорить с ним, но… ты же знаешь Какаши. Он всегда был сложным, а после… после всего стал непроницаемым. Небо — светлеет, разливается бледно-голубым. Облака — редкие, легкие, как взбитые сливки. Деревня — оживает, шумит вдалеке. Като — улыбается собственным мыслям. — Госпиталь расширяют, — она меняет тему, словно перелистывает страницу дневника. — Строят новое крыло для исследовательского отдела. Меня хотят перевести туда. Говорят, мои аналитические способности… Но я не знаю, Обито. Мне нравится практика. Нравится лечить, а не теоретизировать. Время — течет незаметно. Минуты — сменяют друг друга. Като — теряет счет, растворяясь в монологе, обращенном к тому, кто не может ответить. — Я скучаю, — признание — тихое, болезненное. — По тебе. По тому, каким был мир, когда ты был в нем. Ветер — усиливается, треплет волосы, холодит кожу. Время — утекает. Небо — полностью светлеет. Като — внезапно напрягается. Что-то — неправильное, чужое. Присутствие — необъяснимое, неуловимое. Мелькание — быстрое, почти мгновенное. Зеленая вспышка — яркая, неестественная, среди тёмной листвы. Не солнечный блик — что-то иное. Чакра? Техника? Взгляд — устремляется вверх, к кронам деревьев. Рука — автоматически тянется к кунаю. Мышцы — напрягаются, готовые к броску, к защите. Секунда — застывает. Две — растягиваются. Три — проходят в полной тишине. Там — никого. Пустота и колышущиеся ветви. Листья — шелестят под ветром. Никаких следов, никаких признаков чужого присутствия. Но в воздухе — странное ощущение. Наэлектризованность. Будто кто-то был здесь секунду назад. Наблюдал. Слушал. Видел. Воображение — шепчет. Усталость — оправдывает. Като — пожимает плечами. Паранойя — профессиональная болезнь шиноби. Каждая тень — потенциальный враг. Каждый шорох — возможная угроза. — Кажется, мне пора, — говорит она камню, словно извиняясь за ранний уход. — Заступаю на смену раньше сегодня. Приду через неделю. Расскажу, как проходит беременность Кушины-сан. Встает с земли, отряхивает колени. Сиреневая ткань юбки — пятна влажной земли, травы. Последний взгляд на камень — и она уходит. Еженедельный визит — закончен. До следующего раза. Но ощущение — остается. Непонятное. Тревожное. Будто мелькнувшая в кронах тень — не только в её воображении. Будто кто-то — иногда приходит послушать её рассказы. Или ей и правда нужно отдохнуть. *** Госпиталь Конохи — гул и ритм привычной жизни. Деловитая суета медсестер — скрип каталок — приглушенные разговоры врачей — тихие стоны пациентов повсюду. Воздух — насыщенный антисептиками и слабым ароматом лекарственных трав. Като — глубокий вдох. Пять лет в этих стенах, и запах уже часть её самой, как собственное дыхание или пульс под кожей. Коридор особого крыла — тишина и стерильность. Здесь — пациенты, требующие усиленной защиты или особого внимания. Сейчас — только одна. Кушина Узумаки — жена Хокаге — джинчурики Девятихвостого — будущая мать. Карта в руках Като — исписанные страницы её собственным аккуратным почерком. Каждая запись — важная деталь, каждая строчка — ответственность. Охрана — незаметная для обычного глаза. Но Като — не обычный наблюдатель. Её чувства — обострённые годами тренировок. Три АНБУ — распределённые по периметру. Ещё один — вероятно, на крыше. Меры предосторожности — никогда не излишние, когда речь о джинчурики, особенно беременной джинчурики. Перед дверью палаты — короткая пауза. Глубокий вдох — собранность — три коротких стука, чтобы не испугать. — Входите, даттебане! — голос из-за двери — яркий, жизнеутверждающий, словно солнечный луч среди больничной стерильности. Невольная улыбка на лице Като. Кушина — редкий талант заполнять пространство своей энергией. Её присутствие — как яркое пламя в темноте, невозможно не заметить, невозможно забыть. — Доброе утро, Кушина-сан, — дверь за спиной, тихий щелчок. — Как вы себя чувствуете сегодня? Кушина на больничной койке — ослепительная улыбка — огненно-рыжие волосы, рассыпанные по белоснежной подушке. Её руки — изящные, но сильные — на ещё плоском животе. Ничто пока не выдаёт её положения, но она вся — ожидание, предвкушение, радость. — Чувствую себя прекрасно, даттебане! — смех Кушины — звонкий, искренний, наполняющий комнату жизнью. — Ты же знаешь Минато, он слишком беспокоится. Вчера — столько фруктов, что хватит на всё отделение! Ответная улыбка Като — более сдержанная, но искренняя. Сдержанность — её природа, как яркость — природа Кушины. — Это совершенно нормально для будущих отцов, Кушина-сан, — шаг ближе, раскрытая медкарта в руках, — особенно если они ещё и Хокаге. Минато-сама — ответственность за всю деревню, но это, — кивок на живот Кушины, — гораздо более личная ответственность. Смех Кушины — заразительный, громкий, откровенный. Голова запрокинута, длинные волосы — рыжий водопад по спине. — А ты стала философом, Като-чан! — взгляд — тёплый, изучающий. — Раньше — такая серьезная малышка… впрочем, ты и сейчас серьезная. Но это хорошо. Я доверяю серьезным медикам. Мягкое покачивание головой со стороны Като. Стетоскоп в руках — прохладный металл, привычный вес. — Давайте проведем обычный осмотр, а потом — медицинское дзюцу для более детальной проверки. Следующие пятнадцать минут — обычные процедуры. Измерение пульса — ритмичный, сильный. Проверка давления — в пределах нормы. Рефлексы — отличные, как и ожидалось от куноичи такого уровня. Затем — отложенные инструменты. Сосредоточенность. Печати — быстрые, привычные движения пальцев. Руки Като — мягкое зелёное свечение, ощущение тёплой энергии. Осторожное движение светящихся ладоней над телом Кушины. Чакра джинчурики — мощная, яркая, с характерными завихрениями от печати, удерживающей Девятихвостого. Но внутри этого бурного потока — ещё одна чакра. Крошечная, пульсирующая, стремительная. Сердцебиение ребёнка — быстрое, как у маленькой птицы, но сильное, здоровое. — Всё идеально, — облегчение в голосе Като искреннее, профессиональное. Карта снова в руках — новые записи, аккуратный почерк. — Первый триместр в самом разгаре, и все показатели в норме. Ребенок — правильное развитие, ваша чакра — стабильна, печать — никаких беспокойств. — Видишь! — торжество в голосе Кушины яркое, почти детское. — А Минато вчера так волновался, что я даже разозлилась! Сказала, что если он продолжит трястись надо мной, как над фарфоровой куклой, я ему покажу, на что способна джинчурики Девятихвостого! Невольно возникшая картина в сознании Като — грозная Кушина и растерянный Хокаге. Тихий смех — редкий звук от всегда сосредоточенной куноичи. — Следующий осмотр через неделю, — карта закрыта, работа завершена. — Если появятся какие-то необычные ощущения, дискомфорт, или просто вопросы — в любое время суток, пожалуйста, сообщите. Я всегда на связи. — Конечно-конечно, — кивок Кушины понимающий, но потом — неожиданное прикосновение. Тёплая рука поверх ладони Като. — Знаешь, я так рада, что именно ты ведешь мою беременность. Ты… особенная. Минато тоже это чувствует. Като — застывшая фигура, неподготовленная к такой открытости. В глазах Кушины — безграничное доверие, почти ошеломляющее. Это доверие — тяжесть ответственности, но и тепло, расходящееся от сердца до кончиков пальцев. В коридоре за дверью — шаги, голоса, жизнь госпиталя. Но здесь, в этой комнате — только две куноичи, одна — сияющая силой и радостью, вторая — сдержанная, но не менее сильная. Между ними — понимание и связь, выходящая за рамки обычных отношений врача и пациента. Солнечный свет сквозь занавески — золотые полосы на стерильном полу. Время — словно замедленное в этот момент доверия. Воздух — наполненный надеждой и ожиданием. Будущее — неизвестное, но полное возможностей, как растущая внутри Кушины новая жизнь. Госпиталь Конохи — дом для Като, место её службы, её призвания. Сейчас — ещё и место, где формируется судьба деревни, где под её ответственностью — не просто пациентка, но будущее, заключённое в улыбке рыжеволосой женщины. Каждый день — новые записи в карте, каждый осмотр — шаг к встрече с новым шиноби Конохагакуре. Запах антисептиков — привычный, почти родной. Шелест медицинской формы — тихая музыка профессии. Легкое дребезжание инструментов на подносе — напоминание о долге. Выражение лица Кушины — источник настоящей радости. И всё это — обычный день в жизни Като, медика госпиталя Конохи, хранителя самой важной тайны деревни. Беременность джинчурики — особая ситуация, требующая постоянного внимания. Ослабление печати — реальная опасность. Но сейчас, глядя в сияющие глаза Кушины, Като не может думать об опасностях. Только о жизни — новой, хрупкой, но уже пульсирующей своим собственным ритмом внутри защищённого кокона материнского тела. Неслышное присутствие АНБУ за стенами — гарантия безопасности. Медицинские знания Като — гарантия здоровья. Сила Кушины — гарантия будущего. Все эти нити сплетаются в один узор, сложный и прекрасный, как сама жизнь.