Часть 13 Урок 3. Дыра в логике

      Кай открыл глаза.       Над ним — вечно одинаковое, ненавистное небо Мистик Фолс 1994 года. Но сейчас оно казалось особенно пошлым. Бессмысленным, как экран сбоящего телевизора.       Он сел рывком. Земля под ним была холодной, сырой, впитывающей в себя тепло и смысл. В ушах звенело, будто он час простоял под гигантским колоколом, который только что умолк. Звон стоял в костях.       Он потрогал лоб. Перед глазами всё ещё стоял тот ослепительный, зелёный взрыв — и её силуэт в центре, пронизанный светящимися линиями, как схема какого-то чужого, прекрасного аппарата. Красиво. Чертовски красиво. И совершенно бесполезно.       Его пальцы, двигаясь на автопилоте, нащупали в спутанной траве нечто рассыпчатое. Он поднёс горсть к глазам, прищурился. Прах. Тонкий, как пепел от сигареты. Пахнущий озоном и сгоревшей надеждой.       Асцендент.       — Ох, — выдавил он, и голос сорвался на противную, визгливую нотку. Он закатил глаза. — Просто восхитительно. Я ждал фейерверка, а получил кремацию.       Он швырнул прах в сторону с резким, ядовитым смешком. Пыль рассеялась в неподвижном воздухе петли.       - Браво. Ты только что спалила мой единственный билет на свободу. План А — пепел. План Б — дым. Добро пожаловать в вечность, малышка. Надеюсь, тебе нравится мое общество.       Он фыркнул, вставая. Мир слегка покачнулся, выравниваясь.       — Вот и всё? — прошептал он уже себе под нос, глядя на пустое место, где лежал артефакт. — Вся гениальность Джошуа, вся мощь клана Паркеров… в пыль. Превратилось в дешёвый спецэффект для… для чего?       Он отряхнул руки, и тут увидел её.       Диана лежала в десяти шагах, без движения. Бледная. Не просто бледная — прозрачная, будто её вывернули наизнанку, высосали всё содержимое и оставили лишь хрупкую оболочку. Губы отливали синевой. Она выглядела как брошенная кукла. Первой пришла не паника, не страх. Пришла ярость. Чистая, белая, каноничная ярость, знакомая как собственное дыхание.       Он пересёк поляну тремя длинными шагами, и его нога, почти без участия сознания, пнула её в бок. Не со всей силы. Но достаточно резко, чтобы её голова беспомощно дёрнулась, волосы рассыпались по траве.       — Эй! — крикнул он, и его голос прозвучал слишком громко в гробовой тишине леса. — Концерт окончен! Вставай и забирай свои цветы! Или там свой венок, я не вдавался в детали!       Она не шевельнулась. Не застонала. Ничего.       Кай наклонился, его пальцы впились в ткань её рубашки у плеч. Он встряхнул её. Сильно. Её голова запрокинулась, безвольная.       — Я не шучу! — его голос стал выше, резче, в нём зазвенела металлическая, опасная грань. — Ты испортила мой инструмент! Мой единственный инструмент! Ты думаешь, у меня их валяется на каждом шагу? А? Ты думаешь, я тут волшебную палочку из сосны сделаю?!       Он отпустил её. Она шлёпнулась обратно в траву с мягким, безжизненным звуком.       Кай отступил на шаг. Провёл руками по лицу, с силой растягивая кожу, будто пытался сорвать налипшую маску. Потом засмеялся. Коротко. Резко. Как выстрел.       — Ха. Ха-ха. Отлично. Просто великолепно. Один социопат, одна истеричка, и мы оба застряли здесь навеки. — Он сделал паузу, воздух свистел у него в лёгких. — Нет, знаешь что? — Он снова наклонился, пристально вглядываясь в её лицо, в синеву под закрытыми глазами. — Это даже по-своему поэтично. Мы будем вечно ссориться в этой дыре. Я буду пытаться вырваться, ты будешь взрываться от злости, мы убьём друг друга, воскреснем с утра и начнём сначала. Это как… как адаптация «Дня сурка» для аудитории с психическими отклонениями! Мы могли бы продавать билеты!       Он говорил, говорил, заполняя ядовитыми словами, насмешками, этой дешёвой театральностью — гробовую тишину. Но тишина отвечала ему только эхом его собственного, чуть срывающегося голоса. Она была густой, вязкой, и его слова тонули в ней, как камни в болоте.       Он замолк. Внезапно.       Его лицо стало пустым. Карикатура на веселье слетела, обнажив холодную, отполированную сталь под ней. Ничего. Только расчёт.       Он опустился на корточки рядом с ней. Поднёс два пальца к её шее. Кожа была холодной, влажной от испарины. Он ждал. Секунду. Две.       Пульс был.       Слабый. Отдалённый. Как биение крыла пойманной бабочки, бьющейся о стекло. Но был.       — Ты не умрёшь, — прошептал он. И в этом шёпоте не было облегчения. Была угроза. Плоская, абсолютная. — Ты думаешь, это так просто — выложиться и сбежать? Нет. Я не позволю. Я ещё тебе не разрешал умирать.       Он встал, отряхнул колени. Осмотрелся с видом полководца, оценивающего поле боя после сокрушительного, бесполезного поражения. Потом вздохнул — театрально, с преувеличенной обречённостью, которая была единственным способом переварить эту катастрофу.       — Ну что ж. Малышку, видимо, придётся нести.       Он наклонился. Движения были неловкими, лишёнными привычной грации. Он поддел её под колени и спину, поднял. Она оказалась легче, чем он ожидал. Хрупкой. В его руках она была не человеком, а грузом. Неудобным, раздражающим, но пока что необходимым.       Он скривился.       — Легче пера и бесполезнее кирпича, — пробормотал он себе под нос, пристраивая её голову к своему плечу так, чтобы она не болталась. Её волосы пахли озоном и… чем-то ещё. Чем-то простым. Шампунем? Травой? — Запомни этот момент, Диана Сальваторе. Кай Паркер, лидер клана, грозный сифон… превратился в носилки. Если это кто-нибудь увидит, я убью тебя лично. Дважды.       Он зашагал к особняку. Но это не было нежностью. Это был транспорт. Целесообразное действие. И каждые несколько шагов он бросал на её безжизненное лицо язвительные реплики, будто отчитывая не её, а саму ситуацию:       — Надеюсь, ты оцениваешь мою физическую форму. Я ведь мог бы просто протащить тебя за ногу. Но нет, я джентльмен. Угасающий, но джентльмен.       — О, смотри-ка, наш милый дом. Снова. Кажется, я уже ненавижу эту черепицу. Завтра, может, спалю её. Чтобы было что-то новенькое.       — Если ты сейчас скончаешься у меня на руках, я так разозлюсь, что найду способ оживить тебя, просто чтобы убить снова. Более болезненно. Со вступительной речью.       Особняк встретил их гулким молчанием. Он пнул дверь в гостиную, замки здесь не были закрыты, это был жест чистой агрессии, и неожиданно аккуратно опустил её на диван, обитый красной тканью. Он тут же отпрянул, как от огня.       Кай стоял над ней, тяжело дыша — не от усталости, а от накопившегося, густого раздражения, которое не находило выхода. Он скрестил руки на груди.       — Ладно, лежи. Приходи в себя. Набирайся сил для новых… достижений. — Он выдохнул, снова проводя рукой по лицу, по волосам. — Потому что у меня для тебя новость, малышка. План А в пыли. Значит, настало время Плана «Я чертовски зол, и мы будем колдовать, пока у одного из нас не лопнет что-нибудь важное».       Он повернулся, чтобы уйти. Но на пороге замер. Не оборачиваясь, почувствовал её присутствие за спиной — тихое, уязвимое, раздражающе живое.       — Ты показала мне нечто интересное, — произнёс он тихо, больше для себя, для пустого коридора. — Тот узор. Это не просто сила.       Он вышел, прикрыв за собой дверь. В коридоре прислонился к стене, закрыл глаза. Тишина давила на виски. Он ударил кулаком по штукатурке. Резко, беззвучно. Треснуло.       — Идиот, — прошипел он себе под нос. — Сентиментальный, слабоумный идиот. Носилки. Чёртовы носилки.

***

      Сознание возвращалось к Диане медленно и неохотно, словно выныривая из густой, тёплой смолы. Сначала – тупая, разлитая по всему телу боль. Потом – ощущение мягкой, знакомой ткани под спиной. И только потом – понимание. Диван. Особняк. Опять.       Она застонала, приоткрыла глаза. Потолок с лепниной. Трещина в углу, которую она уже успела изучить вдоль и поперёк. Знакомый до зубной боли.       И тогда она почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый. Неотрывный. Изучающий, как луч микроскопа.       Она медленно, преодолевая слабость, повернула голову.       Кай сидел в кресле напротив. Безупречный. Как будто не провёл ночь у её дивана. Свежая футболка, идеально уложенные волосы. Только глаза выдавали его. Они были слишком яркими, слишком сосредоточенными, с тёмными, чёткими кругами под ними, будто его лицо было маской, а эти тени — прорывающейся наружу усталостью. В руках он держал пожелтевший лист газеты. Смотрел не на неё, а на него, но она кожей чувствовала — всё его внимание, весь его фокус, был прикован к ней.       Она попыталась сесть. Мир поплыл, в глазах потемнело, в висках застучало.       — Не торопись, — его голос прозвучал ровно, без привычной язвительности. Это было почти… неестественно. Почти хуже. — Можешь валяться. Ты заработала право на маленький перерыв. Между «чуть не убила нас обоих» и «окончательно похоронила все мои надежды».       Диана сглотнула. Горло было сухим, как пергамент, каждое движение причиняло боль.       — Почему… — голос вышел хриплым, чужим. — Почему ты здесь? Не сработало?       Кай медленно, с преувеличенной театральностью, опустил газету. Положил её на стол рядом с креслом. Потом поднял на неё глаза. И улыбнулся.       Это была не та ядовитая, насмешливая улыбка, к которой она привыкла. Это была улыбка человека, который только что разгадал главную загадку вселенной и обнаружил, что ответ написан на дрянном, пожелтевшем папирусе.       — О, сработало, — произнёс он мягко, почти ласково. — Сработало идеально. Ты была великолепна. Зрелищно, мощно, абсолютно непредсказуемо.       Он наклонился вперёд, упершись локтями в колени, сокращая расстояние между ними. Его глаза не отпускали её.       — Ты знаешь, что ты сделала? Ты не просто пробила брешь. Ты взорвала мою машину для побега. Асцендент, малышка, теперь — кучка очень дорогого пепла. Поздравляю. Ты официально похоронила План А. И Б. И даже тот гипотетический план «В», который я нацарапал на салфетке от отчаяния.       Диана смотрела на него. Её зелёные глаза, обычно такие острые и насмешливые, были полны усталой ярости и холодного, тошнотворного осознания. Провал. Полный, абсолютный. И он сидит тут и улыбается.       Она сглотнула снова, пытаясь вернуть влагу в пересохшее горло.       — Так, — её голос прозвучал хрипло, но с привычной ей колючей, лезвийной ноткой. — План А в пепле. Ты зол. Я — твоя проблема. И что теперь? Собираешься придушить меня этой газетой за то, что сломала твою игрушку?       Кай замер. Потом медленно, очень медленно, на его лице растянулась улыбка. Не холодная, не ядовитая. А широкая. Почти безумная. До ушей. Он откинул голову назад и засмеялся.       Это был не срыв. Это был театральный, полнозвучный, отточенный хохот, который эхом разнёсся по пустой гостиной, ударился о стены и вернулся к ним.       — Придушить? О, дорогая, нет! — Он схватился за грудь, изображая шокированную невинность, но его глаза сверкали ледяным, почти ликующим весельем. — За то, что ты сожгла моё единственное спасение в пылающем фонтане космического абсурда? За то, что обрекла нас на вечное, восхитительно токсичное общество друг друга? Да я должен был бы тебя придушить! Или задушить! Или, знаешь, что-то более изобретательное! Может, превратить в садового гнома для этой вечной лужайки!       Он вскочил, сделал шаг вперёд, размахивая руками в широких, выразительных жестах, как плохой актёр в дешёвой мелодраме.       — Я должен был бы вырвать тебе сердце, посолить его, подать с гарниром из твоего же сарказма и съесть в знак своего господства! Это был бы классический ход! По-семейному! Пафосно! Эффектно!       Он резко замолк. Улыбка с его лица не сошла. Она лишь стала ещё более пронзительной, натянутой, как проволока, готовая лопнуть. Он наклонился к ней, упершись руками в спинку дивана по обе стороны от её головы, поймав её в ловушку своего взгляда и своего внезапно сузившегося пространства.       — Знаешь, что спасло тебя от того, чтобы я вырвал тебе глотку за этот фокус?       Его рука метнулась к столу, схватила газету. Он развернул её перед её лицом с таким треском, будто это был королевский указ, меняющий судьбы мира.       — Это. Твоя маленькая, жалкая, звёздная ахиллесова пята. Пока ты тут корчила из себя спящую красавицу, я нашёл кое-что веселее мести.       Он отстранился, давая ей передохнуть, и снова принял позу лектора, держа газету, как священную реликвию.              — Это оказалось гораздо интереснее, чем любая месть. Гораздо, гораздо интереснее.       Он бросил газету ей на колени. Бумага шуршала.       — Убить тебя? Зачем? Чтобы остаться наедине со своей злостью и этой вечной петлёй? Скучно! А вот превратить тебя… нет, не так… раскрыть тебя? Развернуть, как вот этот пожелтевший листок, и прочитать, наконец, что же там написано звёздными чернилами? — Его глаза горели. Чистым, ненасытным, хищным любопытством. — Вот это достойно Кая Паркера. Вот это — вызов. Месть — для злых и тупых. А я… — он приложил руку к сердцу, — …я великодушен. И чертовски умен. И мне скучно. И твоя загадка — самая занимательная головоломка, которая попадалась мне за последние… вечность.       Он замолчал, ожидая. В комнате было тихо. Только её собственное хриплое дыхание нарушало тишину.       — Так что поздравляю, — закончил он, и в его голосе снова зазвучали знакомые ядовитые нотки. — Ты спасена. Не моим милосердием — его у меня нет. Моим… интеллектуальным голодом. Моей неутолимой потребностью знать почему. Почему комета? Почему узор? Почему ты?       Он подождал, дав ей переварить эту тираду, этот новый, безумный поворот. Потом снова схватил газету.       — «Нью-Йорк Таймс», — прочитал он вслух с пафосом диктора на старом радио. — Двадцать третье апреля, тысяча девятьсот… ой, прости, тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года. Заметка об астрономическом событии. Редкая комета с романтичным названием…       Он посмотрел на неё поверх газеты. Его глаза сузились.       — «Слеза Лилит». Красиво, да? Пафосно. И знаешь, что самое очаровательное? Он встал, подошёл к дивану и сунул газету ей прямо под нос. Его палец, холодный и точный, как скальпель, ткнул в строку с датой максимального сближения кометы с Землёй. — Вот он. Твой звёздный час. В прямом смысле. Точная дата твоего рождения. Совпадение? — Он фыркнул, отбросив газету к её ногам с пренебрежением. — Я в детские сказки не верю. Я верю в причинно-следственные связи. И в узоры. А этот узор, малышка, слишком красив, чтобы быть случайным.       Он схватил её блокнот с расчётами, потряс им в воздухе.       — А это что? Твои попытки вычислить цикл? Энергетический всплеск? «Гипотетическое влияние на биомагические субъекты с нестабильной метафизической подписью»? — Он закатил глаза с преувеличенным отчаянием. — Ты родилась под этой проклятой звёздной слезой, и она что-то в тебя встроила. Что-то чужеродное. Что-то, что ты даже не пыталась узнать, пока не встретила меня.       Кай замолчал. Внезапно. Вся театральность слетела с его лица, как маска. Голос стал низким. Опасным. Как шипение змеи перед броском.       — И самое милое во всей этой истории… ты мне ничего не сказала.       Диана попыталась вскочить. Слабость приковала её к месту, словно невидимыми цепями.       — Это не твоё дело! — вырвалось у неё, хрипло и зло. — Это моя… моя проблема!       — Наша! — рявкнул он, и его показное спокойствие лопнуло, как мыльный пузырь. Он рванулся вперёд, встал над ней, заслонив свет от окна. — Теперь это наша проблема! Потому что твоя «проблема» — это единственное, что у нас осталось! Она не вписалась в мои планы, она сожрала мой асцендент, и теперь она — наш единственный билет! И ты держала это при себе? Играла в молчанку, пока я пытался учить тебя магии?!       Его ярость была физически ощутима. Как жар от раскалённой печи. Он отступил, снова провёл рукой по волосам, сбивая идеальную укладку. Дышал тяжело, неровно.       — Хорошо. Прекрасно. Секреты. Люблю секреты. — Он тяжело вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Потом резко выдохнул, будто выплёвывая яд. — Ладно. Меняем план. Меняем всё.       Он повернулся к окну, спиной к ней, глядя на застывший мир за стеклом, залитый одинаковым, вечным, бессолнечным светом. Его плечи были напряжены, но он стоял неподвижно, как часовой у невидимой, но абсолютной границы.       — Мы больше не ищем дверь, — сказал он тихо, ровно, разрезая тишину. — Двери нет. Мы ищем трещины. В ткани этой реальности. Микроскопические. Абсурдные. И мы будем бить в них. Твоей силой. Моим умом. До тех пор, пока не найдём ту, которая поведёт себя нелогично. Пока не заставим эту проклятую петлю дать сбой.       Он медленно повернулся. Свет от окна очерчивал его профиль, оставляя лицо в тени. Только глаза светились в полумраке — два холодных, серо-голубых уголька, лишённых привычной театральной искры. Теперь в них было только расчётливое, хищное любопытство.       — А чтобы бить точно, — продолжил он, делая шаг вперёд, но останавливаясь на почтительном, демонстративном расстоянии, — нужно острое, отточенное, предсказуемое оружие. Нужно понять, что ты такое. До последнего атома. До последней звёздной вспышки в твоей ДНК.       Он замолчал, дав словам повиснуть в воздухе. Потом, с неожиданной резкостью, развернулся и зашагал к камину. Его движения были отрывистыми, полными сдерживаемой, кипящей энергии. Он упёрся руками о каменную полку, склонив голову. Мышцы спины напряглись под тонкой тканью футболки.       Диана наблюдала за ним. Она видела, как его пальцы впиваются в камень, как он борется с чем-то внутри. Возможно, с яростью от провала. Возможно, с тем же самым всепоглощающим интересом, который он только что декларировал. Эта борьба, эта молчаливая внутренняя буря, была красноречивее любых его ядовитых монологов.       — Для этого, — произнёс он наконец, голос приглушённый, обращённый к потухшим, холодным поленьям, — нужны другие книги. Не из этой бутафорской библиотеки.       Он выпрямился. Отряхнул руки с таким видом, будто сбрасывал с них прах не просто пепла, а всего этого места, этой петли, этого поражения. Потом повернулся к ней. Его лицо было маской ледяного, делового спокойствия. Но где-то в глубине глаз всё ещё тлел тот самый огонь. Интерес. Азарт.       — Они в Вашингтоне. В тайном, затхлом, пропитанном семейным высокомерием архиве клана Паркеров. Там хранится всякая… космическая ересь. Всё, что мои благородные предки посчитали слишком опасным, слишком бесполезным или слишком неудобным для их аккуратной, скучной картины мира. Гримуары, написанные на языках, которых никто не знает. Отчёты об аномалиях, которым не нашлось места в официальной истории. Всякий звёздный мусор.       Он посмотрел на неё прямо. Без улыбки. Без издёвки. С холодной, деловой серьёзностью, которая пугала больше любой его клоунады.       — Вот моё предложение.       Он загнул палец. Жест был чётким, как пункт договора.       — Ты перестаёшь прятаться. Ты перестаёшь бояться самой себя. Ты работаешь со мной. Открыто. Без секретов. Ты — открытая книга. Пусть и написанная на языке апокалипсиса.       Второй палец.       — А я… я провожу тебя туда. К этому хранилищу. Я открою дверь, которую заперли от всего мира. Я дам тебе доступ к знаниям, которые могут либо уничтожить тебя, либо сделать тебя… тем, чем ты должна быть. Мы ищем ответы вместе.       Третий палец. Он замер, его взгляд стал острым, как лезвие бритвы.       — А найдя их… мы куём из них ключ. Ключ к свободе. Из тебя. Из меня. Из всей этой звёздной чепухи, в которую мы оба оказались впутаны.       Он опустил руку.       Тишина навалилась на комнату с новой силой. Но теперь она была другой. Не пустой. Наполненной тяжестью выбора, который висел между ними, как нож на тонкой, звенящей нити.       Он не спрашивал «Согласна?». Он предлагал сделку. Единственную, что у них оставалась. Диана медленно выдохнула. Боль отступала, сменяясь холодной, ясной, почти металлической злостью. И прагматизмом. Точным, безжалостным прагматизмом, которому он же её и научил.       Она подняла взгляд. Встретила его.       — Ладно, — сказала она. Её голос стал твёрже. Лишённым хрипоты. — Твоё предложение имеет… логику.       Кай слегка наклонил голову, как учёный, наблюдающий за интересной, предсказуемой реакцией в пробирке. Уголок его рта дрогнул.       — Но у меня есть условия, — продолжила она, не давая ему вставить ядовитое замечание. — Два. Необсуждаемые.       — Условия! — воскликнул он, разводя руками с фальшивой, почтительной готовностью. — Пожалуйста, просвети меня. Я весь — внимание.       — Первое, — Диана подняла палец, зеркая его недавний жест. — Едем на машине Деймона. Та голубая Camaro в гараже. Она достаточно мощная и… никому здесь сейчас не нужна.       Кай пожал плечами, делая вид, что это мелочь, пустяк.       — Сентиментальный выбор, но ладно. Поддержу атмосферу. А второе? Надеюсь, оно столь же оригинально.       — Второе, — она посмотрела на него прямо. Зелёные глаза не моргали. — Веду я.       В комнате на секунду воцарилась тишина. Потом Кай тихо фыркнул.       — Ты. — Он произнёс это слово с отчётливым, нарочитым скепсисом. — Учитывая твой впечатляющий послужной список с разбитой машиной и той знаменитой «парковкой без рук»… это не условие. Это угроза нашему благополучию.       — Это — условие, — парировала она, не моргнув глазом. — Ты ведёшь нас в архив своей семьи. Ты держишь все козыри по безопасности, защитам, доступу. Я веду. Без обсуждений.       Она видела, как его челюсть напряглась. Как скула задвигалась под кожей. Он ненавидел, когда у него вырывали инициативу. Когда ставили условия. Но логика её аргумента была железной. Безупречной.       — Только если, — произнёс он сквозь слегка стиснутые зубы, — ты даёшь клятву. Самую нерушимую, какую только можешь придумать. Никаких трюков. Никаких гонок. Никаких попыток «исправить» прошлое на этой же машине. Ты ведёшь как бабушка в воскресенье, едущая на церковную службу. Медленно. Скучно. И с обеими руками на руле в положении «без десяти два». Иначе… — он сделал паузу для драматизма, и в его глазах мелькнула настоящая, нешуточная угроза, — …я тебя обездвижу магией и повезу как багаж. Договорились?       В его тоне не было шутки. Это был ультиматум. Последняя черта.       Диана медленно кивнула.       — Договорились. Никаких трюков. «Без десяти два». Бабушка в воскресенье.       — Прекрасно! — Кай хлопнул в ладоши, резко сменив гнев на театральное, почти ликующее веселье. — Тогда начинаем сборы! Четыре часа в замкнутом пространстве с тобой за рулём… Какое захватывающее приключение! Надеюсь, у машины хорошая подвеска. И звукоизоляция.       Он уже направился к двери, энергичной, пружинистой походкой человека, который только что получил новую, безумную цель.       — О, и насчёт машины, — бросил он через плечо с ядовитой, знакомой усмешкой. — Надеюсь, призрак твоего драгоценного братца не будет отвлекать тебя от дороги. А то мало ли. Бывало же.       Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.       Диана осталась одна. В тишине гостиной, пропитанной запахом старых книг, пыли и её собственной слабостью. Она закрыла глаза. В ушах всё ещё стоял гул — отзвук того взрыва, того провала.       Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и боли, что-то дрогнуло. Не страх. Не отчаяние.       Что-то похожее на… вызов.       Она медленно подняла руку, разглядывая ладонь. Ту самую, что держала газету. Ту самую, что только что подняла в жесте, зеркальном его жесту.       Договор, — подумала она. С монстром. На его условиях. Но и на моих тоже.

***

      Дорога растянулась перед ними — длинное, скучное полотно асфальта под вечно одинаковым небом петли. Диана вела машину чётко, почти механически, держа руки в «без десяти два», как и обещала. Кай первое время молчал, пристально глядя в окно, будто искал в повторяющемся пейзаже малейший сбой. Потом вздохнул, слишком громко и театрально.       — Скучно, — объявил он. — Ужасно, невыразимо, смертельно скучно. Если петля времени хочет свести меня с ума, она могла бы быть хоть немного изобретательнее в выборе декораций.       Диана не ответила. Она сосредоточилась на дороге, на рокоте мотора — на чём угодно, только не на его присутствии в полуметре от себя.       Через час он указал на придорожную заправку «Shell» — такую же застывшую во времени, как и всё остальное. Жёлтая ракушка светилась под бессолнечным светом.       — Остановка. Мне нужно… стратегически пополнить запасы. И посмотреть, есть ли там что-нибудь ядовитое под видом кофе.       Он выскочил из машины, не дожидаясь ответа. Диана медленно вышла. Пока она заправляла бак, её взгляд упал на старый, жёлтый телефонный автомат у края здания. Пыльный, с потрёпанной книгой справочников на цепи. Символ связи с внешним миром, который здесь был мёртв.       Безотчётный порыв заставил её подойти к нему. Она подняла трубку. Металл был холодным. На другом конце — не тишина, а гул. Глухой, мертвый, бесконечный гудок, будто линия уходила не в телефонную сеть, а в пустоту. Она набрала наугад номер Стефана. Тот же гул. Номер Деймона. Гул. Её собственный старый номер в Нью-йорке. Гул-гул-гул.       Она стояла, прижав холодную трубку к уху, слушая, как этот звук заполняет её голову. Это было хуже, чем тишина. Это было подтверждение. Они были в полной изоляции.       — Набираешь в ад? — раздался голос прямо за её плечом.       Диана вздрогнула и бросила трубку, которая зазвякала на металлическом шнуре. Кай стоял в паре шагов, загородив собой магазин. В его руках болтались два переполненных бумажных пакета, битком набитых сокровищами: пачки чипсов разного калибра и цвета, шоколадные батончики, печенье в ярких обёртках, банки с газировкой, крендельки, жевательный мармелад. Он свалил это богатство на заднее сиденье с видом завоевателя, привезшего трофеи.       Диана ничего не ответила, просто развернулась и пошла к машине.       — Не отвечаешь — значит, угадал, — весело заключил он, следуя за ней. — Понравилось? Долгие гудки в никуда? По-моему, это идеальный саундтрек к нашему путешествию.       Он свалил свои пакеты на заднее сиденье с видом завоевателя. Когда Диана завела мотор и они выехали на шоссе, он немедленно вскрыл первую добычу — семейную пачку Doritos Cool Ranch. Резкий, химический запах «прохладного ранчо» и лука ударил в нос.       — Провизия, малышка, — объявил он, громко хрустя первым чипсом. — Ты никогда не знаешь, когда в древнем архиве тебя настигнет голод. А я, как известно, работаю лучше, когда сыт.       Тишину в салоне нарушил только хруст. Громкий, нарочитый. Потом добавилось шуршание обёртки от Mars. Потом — шипение открываемой банки Coca cola. Потом — снова хруст, но уже другого тембра, когда он вскрыл Pringles.       Диана стиснула зубы. Звуки были… отвратительными. Навязчивыми. Они заполняли всё пространство, становились физическим продолжением его присутствия.       — …так что, если мои расчёты верны, — говорил Кай с полным ртом, изучая карту, — а они всегда верны, то «слепая зона» в защитах должна быть где-то здесь…       Он отломил ещё кусок шоколада. Звук был удивительно громким. — …но для этого нужно будет обойти пробный камень 1852 года, который…       Он сделал глоток газировки. Звук глотания.       — Можно не есть когда я с тобой разговариваю а ты со мой?!       Слова вырвались у неё прежде, чем она успела подумать. Резко, громко, срывающимся от ярости голосом. Машина дёрнулась, но она вовремя выровняла её.       Кай замер с мармеладным мишкой на полпути ко рту. Он медленно повернул к ней голову, его глаза были округлены от искреннего изумления.       — Что? — спросил он, как будто не расслышал самого дикого обвинения на свете.       — Я сказала, — прошипела Диана, бешено глядя на дорогу, — можно не есть с таким… с таким звуком! Каждый день! Ты постоянно что-то жуёшь, хрустишь, ! Сколько можно?       В её голосе звучала не просто раздражённость. Звучала настоящая, глубокая, почти истеричная неприязнь.       Кай несколько секунд молчал. Потом его изумление сменилось… любопытством. Он отложил еду, тщательно вытер пальцы.       — Ого-го, — протянул он. — Какая вспышка. Из-за чипсов? — Он сунул пачку Doritos ей под нос. — Попробуй. Снимет стресс. Или это не входит в твою… диету?       Он презрительно окинул её взглядом с ног до головы. Взгляд задержался на её талии, на изгибе бедра, скрытом джинсами. «Худющая. Но линия… чёткая. Ничего лишнего. Как клинок. Неплохо», — промелькнуло у него в голове со скоростью молнии, и он тут же отогнал эту мысль, как назойливую муху.       — Я такое не ем, — холодно отрезала Диана, отстраняясь от пачки. — Особенно такое. И моя «диета» — не твоё дело.       — О, это становится моим делом, — парировал он, убирая чипсы. — Если ты будешь продолжать в том же духе, скоро от тебя останется только тень и острый язык. Хотя… — он прищурился, снова пробегая взглядом по её фигуре, на этот раз уже с нарочитой оценкой, — …сарказма, пожалуй, хватит, чтобы заполнить весь салон.       Он ожидал увидеть на её лице злость или отвращение. Но она просто повернулась к нему, и в её зелёных глазах стояла ледяная, абсолютная пустота.       — Ты забиваешь эту пустоту всем этим… мусором.       Она снова уставилась на дорогу. Её слова повисли в воздухе, острые и неожиданно точные.       Кай на секунду онемел. Потом коротко, беззвучно рассмеялся.              — Попадание, — признал он, и в его голосе не было обиды. Было то же самое холодное любопытство. — Ладно. Уступаю. В знак уважения к твоему… хм… утончённому вкусу и слуху. Но предупреждаю, если в архиве я найду завалявшуюся шоколадку 19-го века, я её съем. Со всеми полагающимися звуковыми эффектами. Договорились?       Диана молча кивнула.       Кай замолчал. На его лице не осталось и тени насмешки. Он просто смотрел на неё, его мозг в мгновение ока проанализировал фразу, её интонацию, её взгляд. «Не брезгливость. Не голод. Отторжение. Почему? Связь с прошлым? С Уитмором? Интересно», — пронеслось у него со скоростью мысли.       Тишина в салоне протянулась минуту, две. Диана не могла избавиться от ощущения абсурда. Он – еретик, высшее вампирское существо, черпающее силу в магии других. И он… закусывает дорожной едой.       — Зачем? — вдруг спросила она, не отрывая глаз от дороги. Голос был ровным, без прежней злости, лишь с холодным недоумением.       — Ммм? — Кай поднял на неё взгляд, оторвавшись от созерцания застывшего пейзажа за окном.       — Зачем ты это ешь? — уточнила она. — Тебе же нет необходимости. Ты – еретик. Ты питаешься магией. Силой. Кровь, магия – это твоё топливо. Вся эта… — она мотнула головой в сторону пакетов, — …эта химическая субстанция. Она тебе ничего не даёт. Кроме, возможно, кариеса.       Кай не ответил сразу. Он потянулся к банке Mountain Dew, сделал небольшой глоток, поставил её обратно в подстаканник. Всё с той же театральной неспешностью.       — О, малышка, — наконец произнёс он, и в его голосе снова зазвучали знакомые ядовитые нотки, — ты мыслишь слишком прагматично. «Необходимость». «Топливо». Это скучно. Это для функциональных существ. Для вампиров, которые пьют кровь, чтобы выжить. Для сифонов, которые воруют магию, чтобы чувствовать себя целыми.       Он обернулся к ней, и его глаза загорелись тем самым безумным, фанатичным огнём, который она видела в библиотеке, когда он говорил о «логических нестыковках».       — Я – еретик. Да. И у меня есть выбор. Я могу питаться только кровью. Это эффективно, чисто, стерильно. Но зачем ограничивать себя? — Он жестом обвёл салон машины, а затем указал на пакеты. — Это мир, Диана. Грубый, пошлый, липкий, полный искусственных вкусов и пустых калорий. И он – мой. Так же, как и магия. Потому что я – выше необходимости. Я ем не для того, чтобы жить. Я ем, потому что могу. Потому что вкус этого сахара, эта хрустящая текстура, этот приторный газ – они напоминают мне, что я жив. Что я здесь. Что я могу позволить себе такую глупую, бессмысленную, чисто человеческую слабость и при этом оставаться тем, кто я есть.       Он вытащил одинокий Pringles из пачки, повертел его в пальцах, разглядывая, как драгоценный камень.       — Это не еда. Это жест. Напоминание самому себе и всем вокруг. Что правила – для тех, кто боится их нарушать. Что голод – для тех, у кого нет выбора. А у меня выбор есть. И я выбираю… — он отправил чипс в рот и громко, нарочито хрустнул, глядя ей прямо в глаза, — …и то, и другое. И силу, и этот бесполезный, восхитительный мусор. Потому что почему бы и нет?       Он откинулся на сиденье, удовлетворённый своей речью.       — Так что нет, необходимости – нет. Есть желание. А желание, малышка, – это куда интереснее и опаснее любой необходимости. Это то, что движет миром. Или, в нашем случае, – делает поездку чуть менее скучной.       Диана молча переваривала его слова. Не аппетит. Манифест. Заявление о праве на всё. И в этом не было слабости. В этом была та же самая всепоглощающая, эгоцентричная сила. Она смотрела на дорогу, и вдруг в голове сложилась картинка, простая и страшная. Он говорил о выборе, о жесте, о напоминании, что он жив. Но в его манифесте не хватало одного. Контекста.       — Или, — произнесла она тихо, почти задумчиво, — ты так заполняешь тишину.       Кай медленно повернул к ней голову. Настороженно.       — Какую тишину? — спросил он ровно.       — Ту, что была вокруг тебя. Восемнадцать лет, — сказала Диана, глядя на дорогу. — Здесь в мире-тюрьме. Где не было никого. Только ты. А теперь ты здесь. И вокруг снова может стать тихо. И ты этого боишься. Вот и набиваешь её этими звуками, этой едой. Чтобы не остаться наедине с собой. Снова.       Она не копала глубоко. Она просто указала на очевидное, что он так яростно пытался замазать своим шоу.       В салоне наступила тишина. Не та, что была до этого. А густая, звенящая, как воздух перед ударом молнии.       И тогда Кай рассмеялся. Это был не срыв, а громкий, искренний, почти восхищённый хохот. Он откинулся на сиденье, хватаясь за грудь.       — О, Боже! — выдохнул он, вытирая несуществующую слезу с глаза. — Вот это да! «Заполняю тишину»! Это гениально! Прямо как в дешёвом психологическом романе для домохозяек! «Монстр боится остаться наедине со своими мыслями, а потому жуёт чипсы!»       Он резко оборвал смех. Всё веселье испарилось с его лица, как будто его и не было.       Взгляд стал плоским, острым, как скальпель.       — Ладно, доктор Фрейд. Пора снять тебя с дежурства. — Его голос стал тихим и опасным. — Да, я ем эту дрянь. Потому что она есть. Потому что я могу. А не потому, что я боюсь чего-то, особенно такой возвышенной херни, как тишина. Тишина — это просто отсутствие шума. Как темнота — это отсутствие света. В ней нет ничего страшного. В ней есть только... скука.       Он пристально посмотрел на неё, и в его глазах было вызов.       — А сейчас ты стала самым громким звуком в моей вселенной. Раздражающим, непредсказуемым и чертовски надоедливым. Так что, поздравляю: ты успешно заменила Doritos. По крайней мере, пока не взорвёшь что-нибудь ещё.       Он отвернулся к окну, демонстративно закрыв тему, и заговорил ровным, деловым тоном, как будто предыдущие пять минут были просто досадным перерывом. — Так что насчёт архива. Мне понадобится доступ к отделу, который клан сильно охранял. Если, конечно, твоя чувствительная психика не пострадает от запаха старой бумаги и разочарования.              Примерно через полчаса Диана заметила указатель и произнесла без энтузиазма:       — Впереди «Парк динозавров в натуральную величину». Сказано, для детей.       Кай, который уже минут десять бесцельно барабанил пальцами по стеклу, мгновенно оживился. Он привстаёт, как пёс, учуявший дичь.       — О! — воскликнул он, и в его голосе вспыхивает та самая, натянутая, искрящаяся энергия, которая всегда предвещает либо открытие, либо катастрофу. — Реалистичные? С подвижными частями? Я обожаю, когда гигантские рептилии из папье-маше пытаются выглядеть угрожающе. Это как смотреть на самого себя в кривом зеркале. Давай заедем.       — Нам не по пути, — автоматически возразила Диана, но уже чувствуя бесполезность протеста.       — Всё, что выводит из петли повседневности — всегда по пути, — парировал он с непоколебимой уверенностью манипулятора. — К тому же, мне нужно сфотографироваться на память. Срочно.       Он смотрит на неё, и в его глазах зажигается огонёк нездорового вдохновения.       — Я представь: открытка. Глянцевая. На почтовом отделении ада, предположительно. Адресована: Джошуа Паркеру, особняк «Моя Самодовольная Тень», круги глухого самомнения. — Он риторически закатил глаза, наслаждаясь своим сценарием. — А на обороте, детским подчерком, чтобы было душещипательнее: «Привет из мелового периода, папочка. Ты был прав — вымирание это весело. Обнимаю, твой невымерший сын». Гениально, правда? Сверни. Это приказ твоего штурмана.       Диана вздохнула, понимая, что спор проигран ещё до начала, и сворачивает на пыльную грунтовую дорогу, ведущую к парку.       Парк «Динозавры!» (Восклицательный знак был отвалившимся и висел под углом) оказался точь-в-точь таким, как можно было ожидать: пустынная асфальтированная тропа, петляющая среди жухлых кустов, вдоль которой стояли фигуры динозавров. Они были не просто из папье-маше. Это был какой-то кошмар из стекловолокна, облупившейся краски и ржавых механизмов. Трицератопс с одним сломанным рогом клонился к земле, будто в депрессии. Птеранодон на столбе издавал скрипящий звук, похожий на предсмертный хрип, когда ветер шевелил его крылья. Король экспозиции — тираннозавр — замер в вечном, нелепом рывке вперёд, его челюсть, когда-то двигавшаяся, теперь намертво заклинила в полуоткрытом состоянии.       — Восхитительно! — Кай расставил руки, как импресарио, представляющий шедевр. — Видишь эту аутентичную атмосферу запустения? Этот налёт безнадёги? Это не парк, малышка. Это метафора. И мы сейчас в неё впишемся.       Он тут же отправился в сувенирную лавку — крошечную будку с запылёнными стёклами. Через пять минут Кай вернулся с победным видом, размахивая одноразовой камерой Polaroid OneStep.       — Наш билет в вечность. Ну, или, по крайней мере, в стойкие химические отпечатки, — объявил он. — Идём, мой фотоаппарат требует жертв.       Кай уже вовсю развлекался, заставляя Диану снимать его в самых нелепых позах: обнимающим трицератопса за шею с трагическим лицом , притворяясь, что его заглатывает тираннозавр.       Диана щёлкала камерой с каменным лицом, но уголок её рта дёргался. Это был не сарказм. Это было почти — развлечение.       — Ладно, финальный кадр, — объявил Кай, осматриваясь. Его взгляд упал на сломанного птеранодона, одно крыло которого бессильно волочилось по земле. — Вот он. Символ моей веры в этот мир.       Он залез на постамент и устроился верхом на стеклопластиковом ящере, обхватив его шею, как наездник на кляче.       — Готово. Снимай. Называется: «Полёт надежды».       Диана вздохнула и подняла камеру. И в этот момент механизм, скреплявший крыло, с громким металлическим скрежетом  окончательно сдался. Крыло отвалилось и с глухим стуком шлёпнулось на асфальт в двух шагах от неё.       Они замерли. Кай, сидящий на обрубке, и Диана с камерой в руках.       В тишине прозвучал её голос, ровный и невозмутимый:       — Он… застрелился. Чтобы не сдаваться живым.       И что-то в тоне, в абсурдности формулировки, наконец, прорвало плотину. Сначала у Дианы вырвался короткий, сдавленный смешок. Потом — ещё один. И вот она уже стояла, трясясь от беззвучного смеха, плечи её подрагивали.       Кай смотрел на неё сверху с комичной важностью, а потом его собственные губы дрогнули. Не ядовитая усмешка, а настоящая, широкая улыбка, которая некрасиво и по-детски растянула его лицо.       — Сдаётся мне, — произнёс он, слезая с постамента — что это был знак. Знак того, что мы тут засиделись. Этот парк отчаянно пытается избавиться от нас. И кто я такой, чтобы спорить с вымершими миллионы лет назад авторитетами?       Он подошёл, выхватил у неё камеру и, не глядя, навёл на Диану, которая всё ещё не могла остановить смех, вытирая ладонью слезу с щеки.       Щёлк. Моторчик камеры выплюнул белую карточку.       — Что? — спросила Диана, перестав смеяться.       — Сувенир, — сказал Кай, размахивая только что проявившимся снимком, чтобы ускорить процесс. — Доказательство. Что ты можешь не только взрываться и ненавидеть. Иногда ты… почти адекватна.       Он протянул ей фото. На смутном, желтоватом снимке она была запечатлена со счастливым, неохраняемым лицом, которое почти не знала сама. Улыбка до ушей, смягчённые глаза. На фоне — унылый пейзаж и он, Кай, краем кадра, с такой же дурацкой, неприкрытой ухмылкой.       Они оба смотрели на фото. Смех стих, но в воздухе осталось его эхо — тёплое, общее, странно уютное. И в этот момент их взгляды встретились. Не в поединке, не в вызове. Просто встретились. И на секунду, всего на одну глупую секунду, в этом взгляде не было ни игры, ни ненависти, ни расчёта.       Это была просто… приятная тишина. Момент, когда два одиноких шторма находят некое затишье в центре друг друга.       На его лице, ещё секунду назад озарённом той же дурацкой ухмылкой, что и на фото, что-то дрогнуло. Не мышцы — сама мимика, как жидкий металл, на мгновение потеряла форму. Теплота, исходившая от её смеха, от этого взгляда, коснулась чего-то внутри, что давно не имело права на существование. Это не было мыслью. Это был короткий, оглушительный сбой системы — мгновение, когда все его щиты, расчёты и барьеры просто отсутствовали. И в этой пустоте было тихо, светло и... невыносимо.       Улыбка не сошла с его лица. Она застыла, превратившись в неподвижную, восковую маску. В глазах, только что искрящихся общим весельем, что-то щёлкнуло и погасло, как перегоревшая лампочка. Он резко дёрнул рукой, будто фотоаппарат внезапно обжёг ему пальцы. Камера глухо стукнулась о его бедро. По лицу, будто от невидимого удара, пробежала судорога — мгновенное, животное оскаливание зубов, которое он подавил быстрее, чем успел осознать. Тело среагировало раньше разума: резким отшатыванием, как от ядовитого испарения. Не страх. Рефлекс. Рефлекс на нарушение внутреннего карантина.       Его лицо стало гладким, пустым и искусственно-ровным, как экран после синего экрана смерти. Все следы смеха были стерты одним усилием воли, оставив после себя лишь лёгкую, болезненную напряжённость вокруг рта и слишком-ровную линию бровей.       — Хватит, — сказал он, и его голос снова стал плоским, лишённым всяких модуляций, как голосовая почта. — Мы теряем время, а у нас архив ждёт.       Кай развернулся и пошёл к выходу, сунув камеру в карман куртки резким, почти агрессивным движением. Его шаги были чёткими, отмеренными. Каждый шаг — гвоздь в крышку гроба того, что только что произошло. Он не думал словами. Он стирал данные. Сбрасывал систему до заводских настроек. Всё, что не вело к цели — к архиву, к побегу, к разгадке её силы — было шумом. Помехой. Слабостью.       И в самой глубине, куда даже он боялся смотреть, тускло тлело осознание: эта «слабость» пахла озоном после взрыва, её смехом и простотой момента, который нельзя было архивировать, а можно было только пережить. И потому её нужно было уничтожить быстрее, чем она уничтожит его.       Они уже шли к выходу, когда Кай замер у ряда ярких, гремящих автоматов. В центре красовался тот самый — с плюшевыми чудовищами за стеклом. Механический кран безвольно болтался над розовым единорогом.       — О, — произнёс он, и в его глазах вспыхнул тот самый азарт, что бывает перед взломом сложного заклинания. — Испытание. Проверка мелкой моторики, расчёта траектории и степени податливости вселенной. Идёт?       Диана хмыкнула:       — Ты хочешь выиграть плюшевую мерзость?       — Я хочу победить систему, — поправил он, уже роясь в кармане в поисках монет. — Эта штука запрограммирована на провал в 95% случаев. Меня такие шансы только раззадоривают.       Он засунул монету. Жужжание. Кран ожил. Кай прильнул к стеклу, его лицо стало маской ледяной концентрации. Он двигал джойстик с микронной точностью, зубы стиснуты, взгляд — как у снайпера. Коготь опустился, сомкнулся над ухом единорога... и беспомощно соскользнул, лишь слегка сдвинув игрушку.       — Чёрт! — Он ударил кулаком по боковине автомата. Автомат звонко качнулся. — Нечестно! Он разжимается по таймеру, а не по давлению! Это мошенничество!       — Вся жизнь — мошенничество, — философски заметила Диана, наблюдая за его яростью со странным интересом. Такого ребяческого, чистого разочарования она у него ещё не видела.       — Молчи. Это война. — Он сунул ещё одну монету. Снова концентрация. Снова безупречный расчёт. Снова — холостой захват. На этот раз он не ругался. Его лицо стало непроницаемым, но в уголке глаза дёргался нерв. Он вложил в это слишком много — не монет, а самомнения. И система, тупая и беспристрастная, его унизила.       Он отступил, жестом приглашая её. Взгляд говорил: «Попробуй, попробуй сделать это лучше. Я хочу посмотреть, как ты проиграешь».       Диана пожала плечами. Взяла монету. Её движения были не такими резкими. Она не прильнула к стеклу, а отступила на шаг, оценивая поле боя целиком. Её взгляд скользнул не по единорогу, а по зажатой в углу, невзрачной, тёмно-зелёной игрушке — лягушке с кривой улыбкой. Она вставила монету. Джойстик в её пальцах двигался не скачками, а плавно, почти небрежно. Она даже не смотрела на кран. Она смотрела на точку под лягушкой.       Кран опустился. Сомкнулся. И, поднявшись, унёс с собой зелёную плюшевую бесформенность. Раздался победный гудок. Игрушка с глухим стуком упала в лоток.       Кай замер. Он смотрел то на лягушку в лотке, то на её лицо. На нём не было торжества. Была лёгкая, недоуменная оторопь. Как будто она только что нарушила не писанный, но фундаментальный закон мироздания — закон о его превосходстве.       — Как? — выдохнул он.       — Она была ближе к краю, — просто сказала Диана, выуживая лягушку. — И тяжелее внизу. Кран скользил по гладкому верху единорога. А тут он зацепился за шов. — Она повертела уродливую игрушку в руках. — Ты боролся с системой на её условиях. А я просто нашла дыру в её логике.       Она протянула лягушку ему. Жест был нейтральным. Не дарение. Просто — передача трофея.       Кай не взял. Он смотрел на эту плюшевую дрянь, а потом медленно, очень медленно поднял взгляд на неё. В его глазах бушевала буря. Ярость от поражения. Жгучее любопытство. И что-то ещё... щемящее, странное, похожее на уважение. Не к ней как к человеку. К ней как к фактору. К переменной, которая только что доказала, что может мыслить иначе. Эффективнее.       Он вдруг коротко, беззвучно рассмеялся.       — Дыра в логике, — повторил он. — Да. Именно. — Его взгляд стал пристальным, пронзительным. Он снова видел не девушку, а явление. — Вот оно. Твоя магия. Не в звёздах. В этом. В умении видеть, где система дала трещину. Где реальность плохо сшита. И ты не взрываешь её. Ты просто... просовываешь палец в дырку и разрываешь шов.       Он наконец взял лягушку. Не как подарок. Как экспонат. Как вещественное доказательство её странного таланта.       — Значит, в архиве мы ищем не звёздные карты. Мы ищем инструкцию по разрывам. Ты нашла дыру в логике автомата. Найдём дыру в логике этой тюрьмы. Ты — лом. Я — отмычка. Всё гениальное просто.       Кай уже шёл к машине, его мысли мчались вперёд, строя мосты из новой гипотезы. Но на полпути он обернулся. Его лицо снова было маской лёгкой, язвительной небрежности.       — И, кстати, — бросил он, — если в следующий раз выиграешь единорога — оставь себе. Моё эстетическое чувство с таким не смирится.       Диана смотрела ему вслед, сжимая в руках ключи от машины. Она только что обыграла Кая Паркера в глупой аркадной игре. И от этой маленькой, абсурдной победы воздух между ними снова изменился. Он стал... заряженным иным напряжением. Не враждой. Интересом. И этот интерес, как она чувствовала, был в тысячу раз опаснее простой ненависти.       Она сунула руки в карманы и пошла к машине. А где-то в глубине сознания, тихо и чётко, щёлкнула мысль: «Дыра в логике. Да. Именно так. И ты, Кай Паркер — самая большая дыра в логике из всех, что я встречала».       И почему-то от этой мысли ей стало не по себе. И... чертовски интересно.

***

      Тишина в салоне после парка была другой. Не враждебной, а... задумчивой. Кай сидел, уставившись в боковое стекло, но его мозг, вечный двигатель, перемалывал не планы по взлому архива, а данные. Данные о ней.       Интересно. Рыжий оттенок в её волосах при этом свете. Тепло. Оптическая иллюзия, конечно. Но... эффективная. И смех. Сдавленный. Как будто она забыла, как это — выпускать звук наружу без боли на конце. Нужно больше данных.       Он заговорил, не оборачиваясь, потому что смотреть на неё сейчас было... непродуктивно. Данные сбивались.       — Знаешь, главная ирония парков динозавров? — голос был ровным, аналитическим. — Они существуют, чтобы напоминать людям о их ничтожности перед лицом времени. А в итоге становятся памятником человеческому тщеславию. «Смотрите, мы такие могущественные, что можем сделать из страха и гибели — аттракцион». Пафосно. Глупо. По-нашему.       Диана промолчала пару секунд, переваривая его «по-нашему».       — Ты включаешь себя в категорию «люди»? — спросила она наконец, и в её голосе прозвучала не колкость, а искреннее любопытство.       Кай обернулся. Медленно. Его взгляд был острым, сканирующим.       — Я включаю себя в категорию «существа, которые понимают иронию». А это, малышка, куда более эксклюзивный клуб. — Он позволил уголку рта дёрнуться. — И, судя по сегодняшнему выступлению, у тебя есть шанс на вступительный взнос. Если, конечно, не взорвёшь клуб нафиг при первой же возможности.       Это была не похвала. Это было присвоение. Он обозначил границы: ты — не человек (ущербна, как и я), ты — потенциально интересна (понимаешь иронию), ты — опасна (склонна к взрывам). Он поместил её в свою систему координат.       Диана не ответила. Но и не отвернулась. Она просто вела машину, переваривая и этот ярлык.       Кай снова уставился в окно. Данные продолжали поступать.       Реакция на шутку — положительная. Скорость обработки абсурда — высокая. Не пыталась ударить или убежать. Просто... приняла правила игры. На пять минут. Интересно. Очень интересно.       Он почувствовал знакомый, почти забытый щелчок в сознании — щелчок азарта. Не от охоты, не от власти. От... процесса. От того, что перед ним не пустая стена или испуганная жертва, а нечто, что можно расковыривать, изучать, развивать. Как сложный, непредсказуемый, но чертовски перспективный код.       Он бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд.       — Знаешь, чем пахнет твоя звёздная дрянь? — Кай хмыкнул. — Запекшейся жалостью к себе. Найдём в архиве, как это превратить в оружие. Из тебя выйдет милая бомбочка.       В его словах не было ни капли жалости или восхищения. Была жадность. Жажда разобрать сложный механизм и понять, как заставить его стрелять в нужную сторону.       Диана сжала руль. Его тон, этот взгляд... это было страшнее любой злости. Потому что это значило, что он перестал видеть в ней просто помеху. Он увидел ресурс. И себя — в роли инженера, который этот ресурс будет добывать и перерабатывать.       — Чтобы выбраться, — тихо сказала она, больше для себя.       — Чтобы выбраться, — бросил он через плечо, и в его голосе снова зазвучала знакомая, ядовитая игривость. — И чтобы посмотреть, не взорвёшь ли ты всё к чёрту, когда перестанешь себя сдерживать. Мне всегда нравились... непредсказуемые последствия.       А в кармане его пальцы всё ещё чувствовали шершавую поверхность фото. Он не выбросил его. Он архивировал. Как первую успешную попытку взаимодействия с новым, сложным типом магии.