Глава 1: Воскресный парадокс

Есть люди, для которых граница между «допустимым» и «недопустимым» стирается постепенно — так незаметно, что они сами не замечают момента перехода. Сначала это всего лишь оправдание: «Это ради общего блага», «Так будет лучше для всех», «Он сам виноват». Потом — привычка: видеть в других не личности, а инструменты, не жертв, а уроки, не боль, а последствия неправильных решений. Мир таких людей устроен по особым законам — не общепринятым, а выстроенным лично ими. В нём нет места сомнениям, потому что сомнения — это слабость. В нём есть только расчёт: что принесёт пользу, что укрепит позицию, что позволит сохранить контроль. Совесть здесь не молчит — она переписана. Её голос звучит уже не как упрёк, а как холодный анализ: «Это было необходимо». А рядом всегда находятся те, кто готов поверить в эту новую мораль. Не потому, что они злы по природе, а потому, что им страшно остаться в одиночестве. Им хочется быть частью чего‑то большего, иметь опору, знать, что кто‑то «понимает, как устроен мир». И когда этот кто‑то говорит: «Ты слишком мягок», «Ты не видишь всей картины», «Доверься мне» — они начинают сомневаться в себе. Их собственные ощущения становятся менее важными, чем уверенность другого. Так рождается парадоксальная связь: один ведёт, другой следует, и оба постепенно теряют способность отличать реальность от сконструированной ими же картины. Первый убеждает себя, что его действия — это не жестокость, а справедливость. Второй убеждает себя, что молчание — не соучастие, а благоразумие.

***

ЗА НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ ДО ЗНАКОМСТВА С ТЭХЁНОМ Май 2019 Каждое воскресенье последних нескольких лет у Аджин начиналось одинаково. Ненастойчивый стук в дверь, нежный голос матери, напоминающий о том, что утром нужно быть на службе в церкви. Сегодня было так же. Она еле разлепила глаза, продолжая лежать в постели. Потом перевернулась с одного бока на другой, глубоко вздохнула и медленно встала с мягкой постели, пока мать снова не решила постучать и напомнить о таком нелюбимом ритуале Аджин. Шаркая ногами, она вышла из комнаты, не переодевшись, и поплелась в ванную, даже не оборачиваясь на голос матери, которая что-то говорила. Однако запах завтрака из кухни донёсся и до Аджин, взбудоражив аппетит. В ванной она долго стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Тёмные круги под глазами после вчерашней вечеринки, растрёпанные волосы, футболка, задравшаяся набок. Аджин провела ладонями по лицу, будто пытаясь стереть следы усталости, и включила холодную воду. Струи ударили по рукам, немного взбодрили. Она плеснула водой в лицо, вытерлась полотенцем и наконец посмотрела на себя снова. Ну вот, теперь можно притворяться хорошей дочерью. За завтраком были привычные разговоры, которые Аджин слушала вполуха, больше думая о том, что ждёт её сегодняшним вечером. Мысленно она уже планировала, что скажет матери, как отпросится к подруге и тайком пойдёт к Минхо, который жил как раз напротив дома Мины. — Аджин, дорогая, ты нас слышишь? — голос матери прорвался сквозь её мысли. Она подняла глаза. Отец сидел напротив, аккуратно раскладывал масло на тосте, младшая сестра Юна ковыряла омлет вилкой и строила гримасы, когда родители не смотрели. — Да, мама? — Аджин постаралась придать голосу нужную долю внимания. — Я говорю, что пастор сегодня будет говорить о смирении. Это очень важная тема для молодых девушек, — мать улыбнулась, пододвигая к ней тарелку с блинчиками. — Ты ведь внимательно послушаешь? — Конечно, — Аджин взяла блинчик, намазала его клубничным вареньем. Вкус был слишком сладким, приторным. Она откусила кусочек, стараясь не морщиться. — И ещё, — мать на мгновение замолчала, аккуратно сложила салфетку на коленях, — я видела вчера, как ты разговаривала с тем молодым человеком у университета. Он… он тебе нравится? Аджин чуть не подавилась. Быстро проглотила кусок, запила чаем. — Просто знакомый, — она пожала плечами, стараясь выглядеть небрежно. — Мы вместе на семинаре по истории. — Хорошо, — мать кивнула, но взгляд её оставался внимательным, изучающим. — Просто помни, что семья — это самое главное. И что скромность украшает девушку. — Да, мама, — Аджин опустила глаза в тарелку. Опять эти нравоучения. Как будто я маленькая. Юна хихикнула, но тут же сделала серьёзное лицо, когда мать повернулась к ней. — А ты, Юна, не смейся. Тебе тоже нужно учиться быть благовоспитанной. — Да, мама, — сестра послушно кивнула, но подмигнула Аджин исподтишка и показала язык, когда мать отвернулась. Аджин едва заметно улыбнулась в ответ. Хоть кто-то понимает, что всё это — фарс.

***

Служба тянулась бесконечно. Запах ладана душил, монотонный голос пастора усыплял. Аджин сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на витраж с изображением Христа. Солнечный луч пробивался сквозь цветное стекло, рассыпаясь на полу причудливыми узорами. Она следила за ними, пока они медленно смещались, и думала о том, как через несколько часов будет стоять у подъезда Минхо. Он откроет дверь сразу. Улыбнётся. Проведёт рукой по волосам. Обнимет. Поцелует. Она поймала себя на том, что улыбается, и быстро опустила глаза. Мать рядом вздохнула, поправила ей прядь волос. — Ты опять не слушаешь, — прошептала она. — Слушаю, — тихо ответила Аджин. — Просто думаю о его словах. Мать кивнула, удовлетворённая ответом, и снова обратила взгляд к пастору. Аджин закрыла глаза. Ещё немного. Ещё полчаса — и я смогу уйти. И тогда начнётся настоящая жизнь. Вечером, когда семья собралась смотреть какой-то старый фильм, Аджин тихонько выскользнула из дома. — Я к Мине, — бросила она матери, уже стоя в дверях. — Помочь с рефератом. — Хорошо, только не задерживайся, — донеслось из гостиной. Дверь захлопнулась. Аджин глубоко вдохнула свежий вечерний воздух и быстрым шагом направилась к дому Мины — а оттуда свернуть за угол, где в третьем подъезде жил Минхо. Город оживал после дневной жары. Где-то играла музыка, смеялись подростки, гудели машины. Аджин шла, засунув руки в карманы джинсов, и чувствовала, как внутри нарастает знакомое волнение. Сейчас всё будет по-другому. Сейчас я наконец почувствую, что я — центр его мира. Она остановилась у подъезда, нажала на кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу. — Ты сегодня долго, — Минхо улыбнулся, отступая в сторону, чтобы пропустить её. — Сегодня же воскресенье. Церковь, потом семья, — Аджин вошла, сняла кроссовки. — Ты же знаешь. — Да, знаю, — он закрыл дверь, повернулся к ней, обнял за талию. — Но главное, что теперь ты здесь. Она позволила ему себя поцеловать. В голове всё ещё звучали слова матери: «Скромность украшает девушку». Аджин усмехнулась про себя. Может, и украшает. Но мне это не нужно. Минхо не отпустил её сразу, медленно опуская руки к ягодицам и поглаживая их. — Ты не голодна? — его голос прозвучал слишком тихо, и от этого мурашки побежали по телу Аджин. Сердцебиение усилилось. — Нееет, — так же тихо протянула она в ответ. — Я весь день ждала, когда смогу увидеть тебя… Она не успела договорить — его губы накрыли её. Он целовал нежно, аккуратно, будто боялся, что она уйдёт. Но она бы не ушла. Аджин сама углубила поцелуй, почувствовав, как Минхо сжимает её ягодицы, и тихо ахнула. Они стояли всё так же в коридоре, у стены, она на секунду отстранилась. — Твои родители случайно не придут? — Они приедут завтра. Ты забыла, что мне уже не семнадцать? Я часто остаюсь один… Он медленно начал снимать с неё одежду, целуя губы, ключицы и спускаясь ниже. Аджин не скрывала, что ей нравится, слегка постанывая и изгибаясь ему навстречу. Одежда оказалась разбросанной по полу, а разгорячённые тела в знойном танце сплелись уже в родительской спальне Минхо. — Мы что, прямо тут трахаться будем? — Аджин усмехнулась, переводя дыхание. — Эта кровать и не такое повидала, — ответил он тихо, с лёгкой улыбкой. — Ммм… так давай же. Чего ты ждёшь? Минхо опустился ниже, его движения стали медленнее, внимательнее. Он на мгновение задержался, словно давая ей время привыкнуть к близости, и только потом притянул её к себе. Аджин прикрыла глаза. С губ сорвался тихий, но уже не сдержанный стон — смесь волнения, желания и того самого ощущения, ради которого она сегодня сбежала из своей «правильной» жизни. Мир вокруг перестал существовать — остались только они и то, что происходило между ними. Аджин ловила каждый всплеск удовольствия, усиливая ощущения, выгибаясь навстречу движениям Минхо, пока тот продолжал вжимать её в кровать, не сбавляя ритма. Она пыталась стонать так, как это делали порноактрисы из фильмов, которые она смотрела по ночам: прикусывала губы, извивалась, активно двигала тазом, иногда проводя пальцами по губам и тут же втягивая их в рот. Аджин видела, как это действует на него — как меняется его дыхание, как резче становятся движения бёдер, как он с усилием сдерживает себя, чтобы не кончить раньше неё. И ей нравилось это. Нравилось, что он старается. — Да… блять, да… вот так… ещё немного, и я кончу… — она резко закинула ноги ему на плечи, меняя угол, и от этого ощущения стали острее, глубже. Движения Минхо стали жёстче, быстрее, почти грубыми. Спустя несколько секунд Аджин почувствовала, как всё её тело напряглось, как внутри будто что-то разорвалось на тысячи искр, и горячая волна растеклась по каждой клетке. Глаза закатились, губы приоткрылись в почти беззвучном крике, который она с трудом сдержала, чтобы его не услышали соседи. Минхо рухнул рядом, тяжело дыша, убирая влажную прядь волос со лба, и повернулся к ней. — Тебе понравилось? — Да, — коротко ответила Аджин, даже не повернувшись в его сторону. — Но тебе есть куда стремиться. Она нарочно сделала голос холоднее, почти равнодушным. Обычно после этого парни начинали стараться ещё сильнее — подстраиваться, угадывать желания, ловить каждый её взгляд. И это было именно то, что ей нужно. Аджин ещё несколько минут лежала, не двигаясь, глядя в потолок. Дыхание постепенно выравнивалось, тело остывало, возвращаясь к привычному состоянию, будто ничего особенного не произошло. Она первой поднялась. Молча собрала с пола разбросанную одежду, натянула джинсы, поправила футболку, провела пальцами по волосам, пытаясь хоть как-то привести себя в порядок. В зеркале на секунду задержала взгляд — губы припухли, щёки слегка покраснели, глаза блестели. Она усмехнулась и быстро отвернулась. — Я пойду, — бросила она, не оборачиваясь. — Уже? — в голосе Минхо проскользнуло что-то похожее на разочарование. — Мне ещё домой, — коротко ответила Аджин, натягивая кроссовки. — И делать вид, что я хорошая дочь. Он ничего не сказал, только кивнул. Дверь за ней закрылась мягко, почти бесшумно. На улице было прохладнее. Воздух показался слишком свежим после тяжёлого, насыщенного запахами комнаты. Аджин глубоко вдохнула, словно сбрасывая с себя всё, что осталось там, за дверью. Через несколько шагов она достала телефон и набрала Мине. — Алло? — Слушай, если что — я у тебя была, — спокойно сказала Аджин, переходя дорогу. — Помогала с рефератом. — Ага, поняла, — без лишних вопросов ответила Мина. — Опять у него? Аджин усмехнулась. — Не начинай. — Да я и не начинаю, — в голосе подруги скользнула лёгкая ирония. — Просто скажи, что мы делали? — Писали реферат по истории. — Окей, запомнила. — Спасибо. Она сбросила вызов и убрала телефон в карман. Город жил своей жизнью — машины, свет витрин, смех где-то в стороне. Всё выглядело обычным, правильным, как и должно было быть. Аджин вернулась домой, когда на улице уже начинало темнеть — как раз вовремя, чтобы не вызывать лишних подозрений у родителей, которые они обычно маскировали под заботу. В воздухе висела лёгкая вечерняя прохлада, и она на мгновение замерла у двери, глубоко вдыхая — будто пыталась впитать остатки свободы, прежде чем снова оказаться в стенах дома, где всё было расписано по правилам. Юна уже спала. В гостиной тихо работал телевизор: отец сидел в кресле, читая газету, время от времени переворачивая страницу с едва слышным шелестом; мать смотрела очередную сопливую дораму, умиляясь игре актёров — её лицо то озарялось улыбкой, то принимало трагическое выражение в такт сюжету. — Я дома, — сказала Аджин с порога, сбрасывая кроссовки и проводя рукой по волосам, чтобы немного пригладить их. Мать тут же оторвалась от экрана, повернулась к ней, и на лице её расцвела та самая заботливая улыбка, которую Аджин знала наизусть. — Ты так быстро, дочка, — в голосе матери звучало лёгкое удивление, смешанное с облегчением. — Да, получилось управиться пораньше, — Аджин прошла вглубь комнаты, стараясь не смотреть прямо на мать, чтобы та не уловила в её взгляде чего-то лишнего. Отец поднял глаза от газеты, окинул её спокойным взглядом и снова уткнулся в чтение. — Вы умнички, — мать кивнула, будто сама только что помогла ей с этим «рефератом». — Может, поужинаешь? — Я поела у Мины. Не голодна, — Аджин слегка улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка выглядела непринуждённо. — Хорошо, дочка. Отдыхай, — мать снова повернулась к телевизору, но перед этим бросила на неё ещё один взгляд — быстрый, оценивающий. — Спокойной ночи, — Аджин поспешила к лестнице, чувствуя, как напряжение, копившееся весь день, стягивает плечи. Она медленно поднялась к себе в комнату. Разделась, небрежно закинув вещи в корзину для грязного белья — джинсы упали на пол, но она даже не стала их поднимать. Затем, не дожидаясь, пока вода прогреется, встала под душ. Прохладная вода стекала по телу, смывая с неё весь сегодняшний день — раздражающее утро, скучную службу и слишком горячий вечер. Капли били по плечам, скатывались по спине, и Аджин закрыла глаза, позволяя себе на мгновение просто быть не кем-то, а собой. Ей казалось, эти последние пару месяцев, что Минхо ей нравится. Он был тем самым парнем, о котором мечтали многие: высокий, красивый, подтянутый. В нём было всё, что так привлекало её одногруппниц — уверенная улыбка, лёгкий смех, умение говорить нужные слова. Она сама сблизилась с ним. Флиртовала, позволяла себе больше, чем раньше. Каждая их близость заканчивалась так, что потом он буквально ходил за ней по пятам в университете: ловил каждый взгляд, покупал мелочи, о которых она даже не просила — шоколадки, кофе навынос, безвкусные брелоки, которые она тут же забывала где-нибудь на парте. Но ей было мало. Это было не то. Он смотрел на неё с обожанием. Он готов был бросить к её ногам всё, что имел — своё время, внимание, даже гордость. Но… Аджин поймала себя на мысли, что это её больше не трогает. Что-то щёлкнуло в ней после сегодняшнего секса. Его восхищение было слишком простым, слишком предсказуемым. Оно не зажигало в ней того огня, которого она ждала. Не заставляло сердце биться чаще. Не давало ощущения, что она — особенная. Вода всё текла, унося остатки тепла с её кожи. Аджин провела рукой по шее, нащупала едва заметные засосы, которые завтра придётся замазать тональным кремом. Завтра она пойдёт в университет — и на неё снова будут смотреть с завистью. Девушки будут шептаться, парни — бросать заинтересованные взгляды. Но… Аджин поймала себя на неожиданной мысли. А что, если ей не нужно быть центром чьего-то мира? Что, если она устала от этой игры — от того, как легко завоёвывает внимание, как быстро парни начинают ей поклоняться, как быстро это перестаёт её волновать? А что, если однажды она найдёт человека, который станет всем миром для неё? Не того, кто будет смотреть на неё, как на икону, а того, кто заставит её смотреть на него с замиранием сердца. Того, кто не станет подчиняться её правилам, а заставит её подчиниться. Того, кто будет не зеркалом её желаний, а чем-то большим — чем-то, что она пока не может даже назвать. Мысль обожгла её, и Аджин резко выключила воду. В ванной повисла тишина, нарушаемая только каплями, падающими с её волос. Она вытерлась насухо, накинула халат и подошла к зеркалу. Девушка в отражении смотрела на неё серьёзно, почти строго. Впервые за долгое время Аджин увидела не ту, что притворяется хорошей дочерью, не ту, что меняет парней, как перчатки, а кого-то ещё. Кого-то, кто, возможно, только начинает просыпаться.