Часть 3. Первый лагерь.

Тишина обрушилась на мир подобно гигантской, мягкой, но неумолимой волне, поглотив все звуки — гул, скрежет, вой ветра. Она была не просто отсутствием шума. Она была материальной, плотной, вязкой, как смола. Эта тишина давила на барабанные перепонки, заставляя их ловить лишь собственное, учащенное биение сердца, превратившееся в глухой барабанный бой где-то в горле. Андрей приоткрыл глаза, и первое, что он увидел, был танец пыли. Мириады золотистых частиц, поднятых со дна этого странного ковчега-дома чудовищным ударом, кружили в косых лучах солнца. Лучи пробивались сквозь щели в рассохшихся стенах и то самое, теперь абсолютно чистое, стекло окна, которое еще несколько часов назад было залеплено грязью и льдом. Они ложились на перекошенный пол световыми прямоугольниками, искривленными, как в кривом зеркале. В этом танце пыли была странная, призрачная красота, противоречащая хаосу, что царил вокруг. Он лежал на спине, прижавшись к массивной дубовой ножке стола. Того самого стола, под который они с Элли забились в последние, сумасшедшие минуты падения, когда мир за окном превратился в кашу из багровых и ядовито-зеленых сполохов. Его тело — новое, легкое, чуждое — отзывалось на перегрузки глубокой, разлитой по всем мышцам болью. Не острой, не режущей, а тугой и ноющей, словно его всё вывернули, а потом слегка недожали обратно. Словно его всё отутюжили гигантским утюгом. Он пошевелил пальцами на руках, на ногах. Всё двигалось. Никаких переломов. Никаких следов крови. «Повезло», — прошептал какой-то внутренний, автоматический голос. И тут же, из глубин этого юного, но уже насквозь пропитанного горьким опытом сознания, поднялась волна едкой, циничной иронии. Повезло? Какое, к чертовой матери, везение? Везение — это остаться в своем стареющем теле, допить тот остывший кофе, дочитать отчет, который уже не имеет никакого значения, и лечь спать в свою, пусть и пустующую, но знакомую кровать. Везение — это не проснуться в теле незнакомого юноши посреди рухнувшего с неба деревянного дома, в мире, где небо цвета лаванды, а законы физики, кажется, написаны сумасшедшим. Рядом, под столом, пошевелилось что-то теплое и хрупкое. Элли. Он инстинктивно, еще не до конца владея своими новыми, более длинными и сильными конечностями, притянул ее ближе. Девочка была свернута калачиком, ее тонкие плечи поджаты. — Ты цела? — его голос прозвучал хрипло, горло саднило, словно его драили наждачной бумагой. Но это был уже его голос. Не тот, старческий, с хрипотцой и одышкой, а этот, бархатный баритон, который пока что был единственной ниточкой, связывающей его с самим собой. Пока что единственный островок стабильности в этом абсолютно безумном море. Она не ответила сразу, лишь глубже уткнулась лицом в его грудь, в грубую ткань его рубахи. Потом медленно, будто боясь, что любое резкое движение заставит этот хрупкий мир окончательно разлететься на осколки, выкарабкалась из-под стола. Ее движения были скованными, испуганными, похожими на движения птенца, выпавшего из гнезда. — Конец? — прошептала она. Ее голос был тонким, как паутинка, и дрожал. Она оглядывала комнату, и ее огромные, казалось, все больше от страха, глаза расширялись. Комната была картиной апокалипсиса в миниатюре. Пол лежал под углом, заставляя мебель съезжать в один угол, создавая причудливый, сюрреалистический натюрморт. Массивная печь, доселе бывшая незыблемым центром этого маленького мира, съехала с основания, рассыпав по полу кирпичи и серую, еще теплую золу. Стены просели, одна из них дала трещину, сквозь которую пробивался настырный лавандовый свет. Пахло пылью, гарью и чем-то еще, сладковатым и неприятным. — Конец полета, — поправил Андрей, с трудом поднимаясь на ноги. Мышцы на его новых, сильных ногах дрожали от непривычного напряжения, отзываясь тупой болью. Он оперся о наклоненный стол, чувствуя, как под ладонью шершавая, надежная древесина. — Начинается что-то другое. Он сделал первый шаг. Ноги подкосились, и он едва удержался, схватившись за спинку опрокинутого стула. Гравитация здесь чувствовалась иначе. Чуть слабее, чем на Земле, но непривычный наклон пола сбивал с толку. Он покачался, как матрос на палубе во время шторма, который только-только утих. Подойдя к окну, он выглянул. Дом лежал посреди поляны, уткнувшись углом в мягкую, изумрудно-медную землю. Полену окружал лес. Но какой лес! Деревья были высокими, стройными, с корой цвета старой бронзы. Их листья, крупные и резные, переливались всеми оттенками меди, бронзы, изумруда и бледного золота. Они шелестели на ветру, но шелест этот был не привычным шорохом, а тихим, мелодичным перезвоном, будто кто-то неслышно перебирал тысячи медных монет. Небо над головой было того самого, непривычного лавандового оттенка, без единого облачка, чистое и бездонное. Никаких следов недавнего хаоса, никаких ядовито-зеленых вспышек, багровых вихрей. Лишь тишина, покой и пронзительная, неестественная красота. «Приземление прошло в штатном режиме. Объект "Дом" стабилен, структурные повреждения в пределах прогнозируемых. Внешняя среда — неизвестна. Атмосфера пригодна для дыхания. Гравитация: приблизительно 0.9 G. Видимость: отличная», — беззвучно, по привычке, констатировал его внутренний инженер, пытаясь набросить на хаос знакомые схемы и формулы. — Андрей… — тихо позвала Элли, подойдя к нему и сжимая в своей маленькой руке его рукав. Ее пальцы впивались в ткань. — Ведьма, — выдохнула она, и в ее голосе был не просто страх, а первобытный, животный ужас. — Она была здесь. В доме. Я чувствую. Андрей повернулся, следуя за ее взглядом. Его глаза, еще не привыкшие к полумраку разрушенной комнаты, медленно скользили по завалам. И тогда он увидел. В дальнем, самом темном углу, куда не доставали спасительные лучи солнца, лежала бесформенная груда чего-то темного. Сначала он подумал, что это просто свалившаяся с печки куча старой одежды или тряпок. Но потом до него донесся запах. Сладковатый. Тяжелый. Медленно расползающийся по воздуху, липкий и отталкивающе-знакомый. Запах разложения. Запах смерти, которую не спрятать ни за какими сказками и чудесами. Его желудок, молодой, пустой и неприкаянный, резко свела судорога. Горло сжалось. Он подавил рвотный позыв, заставив себя дышать ртом, короткими, прерывистыми вздохами. — Не смотри, — коротко, почти по-командирски, бросил он Элли, пытаясь заслонить ее собой, оттеснить от этого зрелища. Но было поздно. Она уже видела. И не отворачивалась, завороженная тем же ужасом, что и он, но с примесью какого-то детского, магического любопытства к тому, что является концом любой магии. — Это она… — прошептала девочка, и ее голос стал беззвучным шелестом. — Гингема. Она не двигается. Андрей заставил себя сделать шаг. Потом еще один. Его мозг, вопреки бунтующему телу и сжимающемуся от отвращения сердцу, с отчаянной попыткой самосохранения переключился в режим холодного, бездушного анализа. «Объект: биологический, женского пола, предположительно пожилого возраста. Рост приблизительно 160 см. Признаки жизни отсутствуют. Трупное окоченение миновало, начались процессы разложения. Температура окружающей среды… способствует ускорению процесса. Внешние повреждения…» Он всмотрелся, заставляя глаза сфокусироваться на жутких деталях. Тело было частично придавлено массивной печкой, которая лежала рядом, откатившись от основания. Из-под груды кирпичей и темной, мокрой от чего-то ткани торчала тонкая, костлявая рука с длинными, кривыми ногтями. Лицо, то, что от него осталось, было обращено к потолку. Оно было искажено не просто предсмертной гримасой, а маской абсолютного, леденящего ужаса и боли. Губы, почерневшие и оттянутые, обнажали ряд мелких, острых зубов и потемневшие десны. Кожа, там, где ее не скрывала тень или грязь, была землисто-серой, отечной, местами уже покрывалась темными пятнами. Никакой мощи, никакой колдовской силы. Только груба, физиологическая, грязная смерть. «All metrics critical. System failure. Complete shutdown», — безжалостно, как похоронный марш, просигналил его внутренний мониторинг. Он резко отвернулся, чувствуя, как холодный, липкий пот выступает на спине под грубой рубахой. Его цинизм, его старая, проверенная броня, которой он защищался от всех невзгод старой жизни, дала глубокую трещину. Это было слишком реально. Слишком отвратительно. Слишком… по-человечески. Он шагнул назад, наткнулся на опрокинутый табурет и чуть не упал. Внезапно, словно в ответ на их молчаливый ужас, снаружи послышался шорох. Негромкий, осторожный, но отчетливый. Не ветер, не шелест листьев. Кто-то или что-то двигалось вокруг дома. Элли вскрикнула — коротко, как птенец, — и прижалась к нему всем телом, спрятав лицо. Андрей инстинктивно заслонил ее собой, его глаза лихорадочно забегали по комнате в поисках чего угодно, что могло бы сойти за оружие. Его взгляд упал на отломанную, массивную ножку дубового стула. Примитивно. Дубина. Но лучше, чем ничего. Его пальцы сжали шершавое дерево, и странное, непривычное чувство силы пробежало по его руке. Из-за угла дома, из-за зарослей странных папоротников с листьями, похожими на синие лезвия, показались… существа. Они были невысокими, едва доходившими Андрею до пояса, но коренастыми, широкими в плечах. Одеты они были в лохмотья из грубой мешковины и невыделанной кожи, скрепленные деревянными застежками. Их лица, морщинистые, как печеные яблоки, с широкими носами и глубоко сидящими глазами, были скрыты в тени глубоких капюшонов. Они двигались молча, не спеша, переваливаясь с ноги на ногу, и в их руках было не оружие, а простые, слепленные из глины миски и свертки из больших листьев, перевязанные лианами. Угрозы от них не исходило. Никакой. Только ощущение древнего, ритуального спокойствия. — Жевуны, — облегченно, как заклинание, выдохнула Элли, и ее пальцы разжали мертвую хватку на его рубахе. — Это жевуны. Существа приблизились, остановившись на почтительном расстоянии, в нескольких шагах от покосившегося крыльца. Один из них, чуть впереди других, с седой, пышной прядью, выбивавшейся из-под капюшона, сделал шаг вперед. Он был чуть выше своих товарищей, и его поза говорила о каком-то подобии авторитета. Он протянул вперед свою миску. В ней лежали пресные на вид, серые лепешки и несколько узловатых, землистых кореньев. — Для путников, — произнес он. Его голос был глухим, монотонным, лишенным всяких интонаций, словно он повторял заученную фразу тысячный раз. — От Великого Обжорства. Ешьте. Дорога предстоит долгая. Андрей не двигался, сжимая дубинку. Он вглядывался в неподвижные, как у статуй, лица жевунов, пытаясь прочесть в этих черных, блестящих бусинах глаз хоть что-то — ложь, жалость, корысть. Но читать там было нечего. Лишь пустота и холодное, отстраненное участие. Они были похожи на автоматы, на роботов, выполняющих заранее написанную программу. Служба спасения, выполняющая свой скрипт. — Куда дорога? — спросил он. Его голос прозвучал резко, громко, нарушая давящую тишину поляны. Он говорил так, как привык говорить на совещаниях, — требовательно, по-взрослому, не оставляя места для возражений. Жевун с седой прядью медленно повернул голову в его сторону. Казалось, его взгляд скользнул по лицу Андрея, но не задержался на нем. — К Изумрудному Городу, — ответил он тем же монотонным голосом. — К Великому Волшебнику Гудвину. Только он может вернуть вас в ваш мир. Или… — тут в голосе жевуна прозвучал едва уловимый отголосок чего-то, возможно, зависти, — подарить новый. Он указал коротким, толстым пальцем, больше похожим на корень, в сторону опушки леса. Там, в чаще медно-изумрудных деревьев, угадывалась едва заметная, протоптанная тропинка. — Идите на восток. Пока солнце не скроется за Медными горами. Там найдете ручей. Вода чистая. Рядом — пещера. Ночь не время для странствий в этих лесах. С этими словами жевуны, не ожидая благодарности, вопросов или прощания, поставили миски и свертки на землю у порога, повернулись и так же молча, не оглядываясь, скрылись в зарослях, словно их и не было. Андрей стоял, глядя им вслед, пока последний коричневый капюшон не растворился в зелени. Его ум, отбросив шок, лихорадочно работал, пытаясь проанализировать полученные данные. «Изумрудный Город. Волшебник. Квест. Это похоже на плохую пародию на какую-то детскую книжку. Но смерть ведьмы в углу не была пародией. Боль в мышцах — не пародия. И этот голод, сводящий скулы и желудок в тугой узел, — тоже не пародия. Это реальность. Единственная, что у нас есть». Он опустил дубинку и подошел к оставленным дарам. Наклонился, поднял одну из мисок. Лепешки пахли пылью, старой мукой и чем-то травянистым. Коренья были твердыми, с комьями земли. Еда. Просто еда. Топливо для тела. Он отломил маленький кусок от лепешки, сунул в рот. На вкус она была как пересушенный картон, смешанный с отрубями, но слюна немедленно наполнила рот, желудок сжался от нетерпения. Он с усилием проглотил сухой комок. — Надо есть, — сказал он Элли, протягивая ей другую миску. Его тон был мягче, но все так же не допускал возражений. — Неизвестно, когда будет следующая возможность. Это… съедобно. Она послушно взяла миску, но не ела, а подняла на него свои огромные, синие глаза, в которых плескалась целая буря непонятных ему детских эмоций — страх, надежда, доверие. — Мы пойдем? К Волшебнику? — спросила она. — У нас есть другой выбор? — он покачал головой и жестом указал на разрушенный дом, на тот темный угол. — Оставаться здесь, рядом с… этим… не вариант. Он понимал, что ведет ее не просто прочь от рухнувшего дома и мертвой колдуньи. Он вел ее через шок. Он видел, как ее взгляд временами затуманивался, уходя куда-то внутрь, как мелкая, неконтролируемая дрожь пробегала по ее тонким рукам, когда она думала, что он не смотрит. Ее молчаливая, отрешенная покорность пугала его гораздо больше, чем истерика или слезы. Слезы — это выход. А это — тихое погружение в омут. — Элли, — позвал он, заставляя ее посмотреть на себя. Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Слушай меня. Мы идем. Сейчас. Мы найдем этот ручей. Мы найдем пещеру. Мы справимся. Поняла? Она кивнула. Безжизненно, как марионетка. — Поняла. Он взял ее за руку. Ее пальцы были холодными, как ледышки. Он сжал их в своей большой, теплой ладони, пытаясь передать хоть каплю тепла, уверенности, жизни. — Пошли. Дай мне только… собрать кое-что. Он на мгновение вернулся в разрушенный дом, игнорируя тлетворный запах, исходящий из угла, и быстрым, цепким взглядом человека, привыкшего оценивать обстановку, отыскал то, что могло пригодиться. Несколько более-менее целых тряпок (прочные, холщовые), кожаный ремень от развалившейся упряжи (длинный, крепкий), пустую деревянную кружку, валявшуюся под разбитым сундуком. Несколько девичьих вещей. Инвентарь. Жалкий, нищенский инвентарь выживальщика. Но это было лучше, чем абсолютное ничто. Он вышел, сунул тряпки и ремень за пояс, кружку пристегнул к нему же. Взял миски с едой. Дал одну Элли, другую оставил у себя. Дубинку не бросил. — Держись за меня, — сказал он, и они тронулись в путь, ступив на едва заметную тропинку, уводящую на восток. Лес обступал их сразу, как только они отошли от поляны. Он был не просто незнакомым. Он был другим. Воздух здесь был плотнее, насыщеннее, им было чуть труднее дышать, но зато каждый вдох приносил с собой странный коктейль запахов — озон, как после грозы, сладковатая пыльца невидимых цветов, влажная прель мха и все тот же медный привкус, витающий вокруг листвы. Деревья стояли тесными рядами, их стволы, покрытые узорчатой, как у рептилий, корой, уходили высоко вверх. Листья-монеты тихо позванивали над их головами, создавая непрерывный, убаюкивающий перезвон. Птиц не было слышно. Вообще. Ни пения, ни щебета, ни даже хлопанья крыльев. Эта тишина, нарушаемая лишь их шагами и шелестом-звоном листвы, была пугающей. Андрей шел, крепко держа Элли за руку, и его мозг, как хорошо отлаженный компьютер, продолжал работать, составляя карту, отмечая ориентиры. Он следил за положением солнца — оно было больше земного и отливало легким золотистым румянцем. Он запоминал приметные деревья — одно, раздвоенное у самого основания, другое, с гигантским, похожим на голову тролля наростом на стволе. Он оценивал ресурсы. Вода — приоритет номер один. Еда — номер два. Укрытие — номер три. Элли шла покорно, почти безвольно, изредка спотыкаясь о переплетенные корни, скрытые в траве цвета старой бронзы. Он слышал ее прерывистое, неглубокое дыхание. Она была на грани. Ее маленький мир, и без того хрупкий, рухнул окончательно, и сейчас она держалась только за его руку. — Андрей… — вдруг тихо сказала она, не глядя на него. — Да? — Расскажи… о своем мире. Вопрос застал его врасплох. Он хотел отвлечь ее, разговорить, но не знал, с чего начать. О каком мире говорить? О том, из которого он улетел на старомодном, но прочном доме? Или о том, что был до него, — о мире стекла, бетона, цифровых потоков и одиноких вечеров перед монитором? — Там… много машин, — начал он неуверенно, подбирая слова, которые были бы понятны ребенку. — Больших и маленьких. Есть железные птицы… самолеты. Они летают. Огромные, как… ну, как несколько таких домов, поставленных друг на друга. Они перевозят людей. Как мы летели… только по-другому. Без волшебства. С помощью… топлива и двигателей. — А люди? — не отставала Элли, и в ее голосе послышался слабый интерес. — Они добрые? Андрей горько усмехнулся про себя. Какой сложный вопрос. — По-разному, Элли. По-разному. Большинство… просто заняты. Бегут куда-то. Работают. Смотрят в маленькие светящиеся коробочки — телефоны, компьютеры. Получают оттуда новости, разговаривают друг с другом. Как я. — А у тебя… — она замолчала, словно боясь спросить, но любопытство было сильнее. — Была семья? Боль. Острая, живая, совсем не похожая на тупую боль в мышцах. Она кольнула его не в пояснице, как бывало в его старом теле, когда он вспоминал о Мише, а прямо в груди, где билось это молодое, незнакомое, сердце. Комок подкатил к горлу. Он молчал так долго, что Элли, казалось, уже пожалела о своем вопросе. — Был сын, — наконец выдавил он. Говорить было больно. Невыносимо больно. Но и молчать, таская эту боль в себе, как занозу, стало невыносимо. Возможно, в этом странном мире, на этой незнакомой тропе, с этим чужим ребенком, он мог позволить себе быть уязвимым. — Его зовут… звали… Миша. Он сказал «звали», и от этого слова в горле снова стало тесно. Нет, он не мог думать о нем в прошедшем времени. Не мог. — Он уже почти взрослый, — продолжил Андрей, глядя куда-то вперед, на уходящую в чащу тропу. — Ему было… семнадцать. Мы… редко виделись в последние годы. Я много работал. А он… у него была своя жизнь. Друзья, учеба. Он замолчал, и они шли несколько минут, и только хруст веток под их ногами нарушал звенящую тишину леса. Андрей чувствовал, как рука Элли в его руке стала чуть менее вялой. — Я однажды с ним в поход ходил, — снова заговорил он, сам удивляясь, почему он это вспомнил. Эта память была такой старой, затертой, казалось, навсегда похороненной под грудой отчетов, совещаний и одиноких ужинов. — Ему было лет десять. Мать его… моя жена, она была против. Боялась, что он простудится, упадет, поранится. Но я настоял. Мы уехали на два дня. Недалеко. В лес, похожий на этот… ну, на наш, земной. С обычными соснами и березами. Он говорил обрывками, картинками, которые вдруг оживали в его памяти, яркие и сочные, как будто это было вчера. — Мы поставили палатку. Я учил его разжигать костер без спичек, с помощью огнива. У него плохо получалось, искры летели, а сухой мох не хотел загораться. Он злился, пыхтел, как маленький паровозик. Но потом… потом получилось. И он так засиял, так радовался этому маленькому огоньку, будто это было самое большое чудо на свете. Андрей замолчал, снова уходя в себя. Он помнил тот огонек. Помнил гордые глаза сына. — А вечером, — продолжил он, и голос его стал тише, задумчивее, — мы готовили ужин на костре. Простую кашу. А потом легли спать. А постель ему… я сделал ему постель из еловых веток и мягкого зеленого мха, который набрал у ручья. Чтобы ему было мягче спать. И знаешь, что он сказал, когда улегся? — Что? — прошептала Элли, полностью поглощенная рассказом. — Он сказал: «Пап, это лучшая постель на свете». — Андрей сглотнул комок в горле. — Вот так. Лучшая постель на свете. Из веток и мха. Он больше не говорил. Но этого и не требовалось. Элли шла рядом, ее пальцы теперь уверенно держались за его руку. Она смотрела по сторонам на странный лес, но уже не с прежним ужасом, а с каким-то затаенным любопытством. Рассказ, эта крупица его настоящей, человеческой боли и тепла, словно вернула ее к жизни, вытащила из оцепенения. Они шли несколько часов. Солнце, огромное и золотисто-лавандовое, начало клониться к горизонту, к причудливым, зубчатым вершинам, которые должны были быть Медными горами. Длинные, косые три деревьев ложились на тропинку, окрашивая мир в багровые и фиолетовые тона. Воздух стал прохладнее. И тогда, как и предсказывали жевуны, впереди, сквозь чащу, донесся новый звук — не шелест, не звон, а живой, веселый, непрерывный журчащий перезвон. Вода. Они вышли на небольшой, открытый участок. Посередине него, извиваясь между гладких, разноцветных камней — розовых, голубых, медных — струился ручей. Вода была на удивление прозрачной, и на дне переливались, играя в лучах заката, какие-то мелкие, золотистые камешки. А чуть поодаль, в склоне невысокого холма, поросшего синим папоротником, зияло темное, почти круглое отверстие пещеры. — Ручей, — с облегчением сказала Элли, и в ее голосе впервые за весь день прозвучала настоящая, живая радость. — И пещера, — кивнул Андрей, чувствуя, как с его плеч спадает тяжесть первого, самого страшного этапа. Они нашли укрытие. Он оставил Элли у ручья, строго-настрого наказав не отходить ни на шаг и не пить воду, пока он не проверит ее. Сам же, с дубинкой наготове, осторожно подошел к пещере. Вход был невысоким, ему пришлось пригнуться. Внутри пахло сыростью, камнем и чем-то травянистым, но не зверем. Не было ни костей, ни следов. Используя палку как щуп, он обследовал пол, стены, потолок. Пещера оказалась небольшой, метров пять в глубину и три в ширину, с ровным, сухим песчаным полом. И, что самое главное, абсолютно пустой. «Лагерь база», — пробормотал он про себя, и на его губах впервые за все это время дрогнуло подобие улыбки. — «Укрытие от внешних угроз. Источник воды рядом. Обзор из входа позволяет контролировать подходы. Условно пригодно для жилья». Он вернулся к ручью. Элли сидела на большом розовом валуне, свесив голову, и болтала босыми ногами в воздухе. Она была смертельно усталой. — Всё чисто, — сообщил он. — Здесь будем ночевать. Она лишь кивнула, слишком уставшая, чтобы говорить. Первым делом он заставил ее пить. Зачерпнул воду деревянной кружкой, дал ей. Вода оказалась холодной, чистой и имела странный, слегка металлический, но приятный привкус. Он и сам напился, чувствуя, как живительная влага разливается по телу, смывая часть усталости и стресса. Потом принялся за костер. Это оказалось не так-то просто. Вспомнились навыки молодости, тот самый поход с Мишей. Он нашел сухой трут — похожие на вату семенные коробочки с одного из кустов, нащепал лучин из сухой, мертвой ветки. Долгими трениями палки о кусок более мягкого дерева, используя ремень как тетиву для лука, он наконец-то добыл тлеющий уголек, перенес его в трут, раздул, подбросил щепок… И вот, наконец, живое, теплое, оранжевое пламя запрыгало в собранном им из камней очаге прямо перед входом в пещеру. Этот огонь был не просто источником тепла и защиты от ночных хищников. Он был символом. Символом того, что они еще живы. Что они могут не только принимать удары судьбы, но и противостоять им. Символом крошечного островка человеческого мира в этом незнакомом, пугающем царстве. Пока Элли сидела у огня, грея свои маленькие, исцарапанные руки, Андрей занялся обустройством ночлега. Он не стал просто сгребать в кучу сухие листья. Нет. Он вспомнил. Вспомнил тот давний поход. Вспомнил «лучшую постель на свете». Он обошел окрестности ручья, набрал большие охапки мягкого, упругого мха, который рос там огромными изумрудными подушками. Вернулся в пещеру и аккуратно, слой за слоем, уложил его у дальней стены, подальше от входа, создав толстый, пружинящий матрас. Сверху набросал папоротниковых листьев, широких и бархатистых, для мягкости и тепла. Получилось примитивное, но вполне сносное ложе. Намного лучше, чем голый камень. — Ложись, — сказал он, подводя к нему Элли. — Попробуй. Должно быть мягче, чем просто на земле. Она послушно легла, уткнувшись лицом в прохладный, пахнущий лесом мох, и глубоко, с наслаждением вздохнула. Потом перевернулась на бок и посмотрела на него. В свете костра, пробивавшемся в пещеру, ее лицо казалось еще более хрупким, а глаза — бездонными, как ночное небо над этим странным миром. — Спасибо, — прошептала она. И пауза повисла в воздухе, насыщенная невысказанным. — За… за постель. Он сел рядом с ложем, прислонившись спиной к прохладной каменной стене пещеры. Усталость накатывала на него тяжелыми, теплыми волнами, вымывая из тела последние остатки адреналина. Но это была иная усталость — не умственная, выжатая из-за мерцающих мониторов и бесконечных цифр, а физическая, честная, почти приятная. Усталость воина, вернувшегося с поля боя, а не клерка, закрывшего очередной отчет. — Спи, — сказал он, и его голос прозвучал тихо и устало. — Я пободрствую. Она не спорила. Закрыв глаза, она почти сразу погрузилась в тяжелый, беглый сон, полный, наверное, образов падающих домов, мертвых ведьм и молчаливых жевунов. Ее дыхание стало ровным, лишь изредка прерываясь каким-то всхлипом или вздрагиванием. Андрей смотрел на нее. На это незнакомое детское лицо, разрисованное пятнами грязи и слез. На спутанные светлые волосы, на разорванное в клочья простенькое платьице. Он думал о груде тряпок и костей в углу разрушенного дома. О безразличных, как автоматы, жевунах. О Великом Волшебнике в Изумрудном Городе, который казался теперь такой же далекой и призрачной надеждой, как возвращение домой. Он думал о Мише. О том, что его сын теперь один в том мире, и, возможно, даже не знает, что его отца больше нет. И о той зеленой, обманчивой надписи «All metrics nominal», которая стала билетом в этот сумасшедший, прекрасный и ужасный мир. Он был в ловушке. В ловушке чужого, сильного тела. В ловушке чужого, невероятного мира. В ловушке чужой сказки, которая обернулась кошмарной, но осязаемой реальностью. Каждый камень здесь, каждая травинка, каждый глоток воздуха кричали о своей подлинности. Но, глядя на спящую Элли, на это хрупкое, беззащитное существо, которое теперь всецело зависело от него, от его силы, его решений, его способности выживать, он понимал. Он понимал, что это та ловушка, из которой нельзя, да и не хочется, вырываться в одиночку. Он осторожно, почти боясь разбудить ее, потянулся и поправил свернутую тряпку, служившую ей подушкой. Жест был мелким, почти незаметным. В его старой жизни таким жестам не было места. Не было того, о ком стоило бы заботиться. Но в этом жесте, в этой простой, тихой человеческой заботе, было нечто, давно забытое им самим. Не долг. Не ответственность по должностной инструкции. А что-то более глубокое, первичное. И в этой заботе, в этой новой, хрупкой, но прочной связи, пятидесятилетний Андрей, запертый в теле юноши, начал по крупицам, по атомам, собирать себя заново. Не инженера. Не начальника отдела. Не циника, прячущегося за стеной сарказма. А просто человека. Того, кто может добыть огонь, найти воду, построить укрытие и сделать «лучшую постель на свете» для того, кто в этом нуждается. За пределами пещеры, в лавандовых сумерках, лес звенел своими медными листьями, и где-то в глубине его, возможно, зажигались первые, незнакомые звезды. Ночь, полная неизвестных опасностей и тайн, сгущалась над миром. Но здесь, у маленького костра, в каменной пещере, теплилась еще одна жизнь. И пока она теплилась, пока одна маленькая рука доверчиво лежала в его руке, у Андрея был смысл идти вперед.