Часть 9. Вектор движения (Взгляд Элли)

Сытость была самым сладким, самым коварным обманом, на который только было способно тело. Она не была просто отсутствием голода. Нет. Это была настоящая, осязаемая субстанция, разлившаяся по венам тяжелым, теплым медом. Она обволакивала изнутри, наполняла каждую клеточку ленивым блаженством, заставляя веки наливаться свинцом, а мысли путаться и расползаться, как мотыльки в солнечных лучах. Мышцы, еще утром бывшие натянутыми струнами, готовыми лопнуть от напряжения, теперь растекались по костям вязкой, умиротворенной массой. Даже дыхание стало другим — глубоким, мерным, выталкивающим из легких остатки былой, щемящей пустоты. Я лежала на подушке из папоротника, прислушиваясь к этому новому, сытому телу. К горячему животу, под которым пульсировало непривычное тепло. К тяжести в конечностях, такой приятной, такой заслуженной. Это была благодать. Почти священная. Добытая ценою… И тут, из самых потаенных глубин, из-под этого слоя тепла и тяжести, выползло Оно. Острый, холодный осколок. Не мысль, а ощущение. Воспоминание, вонзившееся прямо в нутро, в самый солнечный узел сытости, и разворошившее его. Камень. Обычный, тяжелый, бурый камень в его руке. Рука, поднявшая его с земли с сосредоточенным, почти отрешенным усилием. Мышцы предплечья, играющие под кожей. И затем — стремительный, неотвратимый взмах вниз. Не с силой ярости, а с холодной, безжалостной эффективностью. И хруст. Короткий, влажный, дробящийся. Звук, который не был громким, но который перерезал все остальные шумы леса — шелест листьев, щебет птиц, журчание ручья. Звук ломающейся маленькой, хрупкой жизни. Пустые, черные глаза. Капельки крови на белой шерстке, похожие на спелые ягоды земляники. Я сглотнула комок, подкатившийся к горлу. Сытость вдруг стала густой, почти тошнотворной. Тепло в животе погасло, сменившись леденящим холодом. Мы убили. Чтобы жить. Я была частью этого. Я не зажмурилась. Не отвернулась. Я смотрела, затаив дыхание, и в тот миг, когда камень обрушился вниз, во мне что-то перевернулось, сломалось и… собралось заново. Собралось иначе. Прочнее. Жестче. Стало сильнее. И от этого осознания, от этой новой, чудовищной силы, стало еще страшнее. Я была не просто девочкой, сбежавшей от злой волшебницы. Я была соучастницей убийства. И мое сытое, довольное тело было тому доказательством. Сон, когда он наконец пришел, был беспокойным, наполненным кошмарами наяву. В нем причудливо смешались дикий, насыщенный, лучший вкус в моей жизни — вкус жареного мяса, соляной привкус на губах, жир, обжигающий пальцы — и эти пустые, стеклянные глаза, смотрящие на меня из темноты. Они не осуждали. Они просто были. Немые свидетели моего предательства — предательства по отношению к той невинной Элли, которая пару дней назад плакала от голода и брезгливо морщилась при виде дождевого червя. Та Элли умерла. А я… я была другой. Я проснулась от пронзительного холода в ногах и от ощущения чужого взгляда. Рассвет еще только намечался на востоке, размывая черноту ночи до густого, индигового синего. Воздух был влажным и холодным, он обжигал ноздри. Я лежала, не двигаясь, прислушиваясь. Пещера хранила остатки тепла от костра, но у входа, где я устроилась, уже гулял предрассветный ветерок. И тогда я увидела его. Он сидел у едва тлеющих углей, склонившись над своим вечным спутником — куском березовой коры. В руке он держал заостренный уголь. Его профиль в этом призрачном, бесцветном свете казался высеченным из камня — твердый подбородок, прямой нос, упрямый лоб. Он что-то чертил, его пальцы двигались с привычной, почти машинной точностью. Искры от углей иногда освещали его глаза — глубокие, поглощенные своей работой. Он был похож на волшебника, колдующего над древними рунами, или на демиурга, вычерчивающего контуры нового мира. Он был моим якорем. Моим волшебником, превращавшим хаос голода, страха и отчаяния в стройные цепочки действий: найти, добыть, разжечь, приготовить, выжить. Он был моей защитой, моим разумом, моей силой. Но сегодня утром, сквозь дремотную муть и холодок в ногах, я увидела в нем не только спасителя. Я увидела того, кто может принести смерть. Хладнокровно. Без колебаний. Как лесник валит дерево, чтобы построить дом. Как садовник срезает засохший побег. Эта мысль была как удар током. Она делала его одновременно страшнее, отдаленнее, и… бесконечно реальнее. Он не был добрым духом из сказки, явившимся по первому зову. Он был человеком. Из плоти и крови. Со своей волей, своей силой, своей безжалостной, тяжелой правдой. И эта правда теперь была и моей. Он почувствовал мой взгляд и поднял голову. Его глаза встретились с моими. В них не было удивления. Только привычная, бдительная собранность. — Проснулась? — его голос был низким, немного хриплым от сна. Он звучал как неотъемлемая часть этого утра — прохладный, основательный. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Комок все еще застрял в горле. Он протянул мне бересту. — Смотри. Я подползла ближе, к теплу углей. На коре тонкими, точными линиями был изображен лабиринт. Закорючки, стрелочки, крестики, волнистые линии. Для меня это были просто загадочные значки, тайнопись, недоступная моему пониманию. Но в его глазах, когда он водил пальцем по этим линиям, горел огонь. Огонь понимания. Одоления. Он видел в этих каракулях дорогу. Будущее. План. — Вот наша пещера, — его палец ткнул в один из крестиков. — Озеро. Ручей, по которому мы шли. Эти изгибы… — он провел по волнистой линии, — это холмы, которые мы обогнули. Солнце садилось за тот гребень, помнишь? Значит, это запад. А раз мы шли от пещеры на восток… значит, мы сейчас здесь. Он передвинул палец на новое место, отмеченное небольшим кругом. — Сегодня мы снимаемся с лагеря. Начинаем движение. К цели. Сердце у меня упало, словно тот самый камень, и разбилось где-то в пустоте под ребрами. Эта пещера, это озеро с холодной, чистой водой, этот клочок земли, где мы спали… Они стали нашим первым домом в этом безумном мире. Здесь он впервые обнял меня, чтобы согреть — не как мужчина женщину, а как путник путника, делясь последним теплом. Здесь мы умывались по утрам, и я смеялась, когда холодные капли стекали за воротник. Здесь, у этого костра, он… целовал меня. И мир переворачивался, превращаясь из враждебной пустыни в сад, полный неведомых чудес. Оставлять это место было все равно что отрывать часть себя, прижившуюся, хоть и ненадолго. Здесь было хоть какое-то, самое хрупкое, подобие безопасности. Своего рода утроба, защищавшая от внешнего хаоса. А там, за ее пределами… только неизвестность. Бескрайняя, безжалостная, населенная тенями и пустыми глазами кроликов. — Уже? — мой голос прозвучал жалко и тонко, как писк птенца, выпавшего из гнезда. — А если… если мы не найдем дорогу? Если твоя карта… если она неправильная? Он не стал смотреть на меня с укором или раздражением. Его взгляд оставался спокойным и ясным. — Дорога есть всегда, Элли. Система не может существовать без логики. Реки текут в низины. Звери ходят к водопою тропами. Солнце встает и садится по своим часам. Дорога — это и есть логика этого мира. Мы ее не найдем. Мы ее вычислим. «Система». «Логика». «Вычислим». Эти слова, твердые, как булыжники, снова, как всегда, успокоили меня. Он не гадал на кофейной гуще, не взывал к удаче. Он мыслил. Как мыслит инженер, глядя на сломанный механизм. Как мыслит строитель, оценивая грунт. И я верила в его мысль. Потому что другой веры, кроме веры в него, у меня не осталось. Он был моим новым богом, и его священными писаниями были эти закорючки на березовой коре. Сборы были недолгими. У нас не было вещей. Только он, я, его нож, его береста и остатки жареного мяса, аккуратно завернутые в большой лист. Он разбросал угли костра, засыпал их землей, заметая следы нашего пребывания с той же методичностью, с какой все делал. Я в последний раз окинула взглядом пещеру — темное, манящее отверстие в скале, уже казавшееся безликим и пустым. Прошлое кончилось. Начиналось движение. Мы шли весь день. Сначала дорога казалась знакомой — тот же лес, те же валежники, тот же мох, бархатным ковром покрывающий камни. Но постепенно лес начал меняться. Сосны и ели стали реже, уступая место стройным, белоствольным березам и приземистым, корявым дубам. Земля под ногами стала более сухой и каменистой. Воздух наполнился новыми запахами — горьковатым ароматом полыни и чем-то цветочным, неуловимым. Ноги быстро заныли, загудели предательской усталостью. Спина, непривычная к долгой ходьбе с грузом, посылала колющие сигналы в затылок. Но это была иная усталость. Не та беспомощная, высасывающая душу изможденность от голода, а усталость путника. Мы куда-то шли. У нас была цель. И это наполняло каждый шаг, каждый вздох, каждую каплю пота на висках особым смыслом. И я, шаг за шагом, пыталась читать мир его глазами. Он был моим проводником не только по лесу, но и по новому способу восприятия. — Смотри, — он остановился, указывая на просвет в кронах. — Солнце. Оно уже прошло зенит. Сместилось к западу. Значит, это направление… — он повернулся, сверяясь с чем-то в уме, — …для нас — юго-запад. Наша цель — держаться восточнее. Значит, нам нужно смещаться туда. Он показал рукой в сторону, где лес казался особенно густым. — А как ты узнал, что оно прошло зенит? — спросила я, вглядываясь в ослепительный диск. Для меня оно было просто солнцем. Жарким, слепящим. — По тени, — он ткнул носком сапога в короткую, корявую тень от ближайшего дуба. — Утром тени длинные, вечером — длинные. В полдень — самые короткие. Сейчас они уже начали удлиняться, но еще незначительно. Значит, день клонится к вечеру, но у нас еще часа три-четыре до сумерек. Для него солнце было не просто светилом, а стрелкой гигантских небесных часов. Камень, покрытый мхом, был не просто камнем. — Мох растет с северной стороны, где больше влаги и меньше солнца, — пояснил он, проводя ладонью по бархатистой поверхности валуна. — Это не абсолютный показатель, его нужно проверять. Но в совокупности с другими признаками… — он окинул взглядом несколько других камней и деревьев, — …дает верное направление. Каждый камень, каждое дерево, каждая птица, вспорхнувшая с ветки, становились знаком, буквой в огромной, бесконечной книге, которую он учился читать и по слогам учил меня. Он был похож на капитана, ведущего свой утлый корабль по незнакомому, полному скрытых рифов морю. А я была его юнгой, вглядывающимся в горизонт, стараясь не упустить ни одной мелочи. И в этой роли, несмотря на усталость и страх, была своя гордость. Я была не обузой. Я была ученицей. Помощницей. К вечеру мы вышли к реке. Не к ручью, как у нашей пещеры, а к настоящей реке. Широкой, быстрой, звонкой. Вода неслась по каменистому ложу, пенилась вокруг черных, скользких валунов, громко и весело журчала. Она была полна жизни и совершенно незнакома. И снова он не растерялся. Не испугался. Он замер на берегу, его взгляд скользнул по течению, оценил ширину, скорость, изгиб береговой линии. Я видела, как работает его мозг. Он анализировал реку, как инженер анализирует новую, сложную деталь механизма. — Препятствие, — произнес он наконец. — Переходить вброд здесь опасно. Течение сильное, дно каменистое. Но это и возможность. Река — та же дорога. Она куда-то ведет. Обычно к более крупным водоемам. К людям. Значит, мы идем параллельно ей. Рано или поздно мы либо найдем брод, либо она выведет нас к чему-то важному. Он всегда видел и то, и другое. Он не позволял миру быть только плохим или только хорошим. Он заставлял его быть полезным. Река была барьером, но и указателем. Голод был мучением, но и мотивацией. Смерть кролика была трагедией, но и спасением. Этот двойной взгляд на вещи был для меня откровением. Мы разбили лагерь на высоком берегу, в небольшой рощице, защищавшей от ветра. Он добыл огонь с помощью своего кресала и куска кремня — магический, завораживающий ритуал, который я уже видела не раз, но от которого все равно замирало сердце. Искры, сухой мох, первый язычок пламени, жадно пожирающий хворост… Это было маленькое чудо, которое он творил снова и снова. Съели наш скудный ужин — последние кусочки холодного мяса. Оно уже не казалось таким божественным, как вчера. Вкус был тем же, но осадок — иным. Горьковатым. И когда окончательно стемнело, и наш костер стал единственным островком света в огромной, черной вселенной, нахлынули мысли. Не о голоде. О будущем. О том самом Городе, к которому мы шли. Призрачном. Несуществующем. Что, если его нет? Что, если мы идем в никуда? Что, если Волшебник, к которому мы держим путь, окажется таким же жестоким и беспощадным, как Гингема? Что, если он заточит нас в клетку? Станет экспериментировать над нами? Или просто укажет на дверь, равнодушный к нашим бедам? Что, если вся эта логика, все эти вычисления — всего лишь спасительная сказка, которую он придумал, чтобы я не сошла с ума? Страх сжал мое горло ледяными пальцами. Я сидела, обхватив колени, и смотрела на огонь, но видела не его, а страшные картины, рожденные моим воображением. — Андрей? — тихо позвала я, решаясь на его имя. Оно казалось таким же твердым и надежным, как он сам. Звук был едва слышен под шум реки. Он повернул ко мне голову. Его лицо в свете пламени было похоже на резную маску из темного дерева. Глаза, два угля, отражали прыгающие языки огня. — Что, Элли? — А в Городе… — я сглотнула. — Там будет не страшно? Там будет… хорошо? Он не стал сходу обманывать меня сладкими сказками. Не стал говорить «конечно» или «не бойся». Он помолчал, глядя на огонь, и его молчание было честнее любых слов. — Не знаю, — ответил он наконец. Его голос был ровным, без колебаний. — Я не знаю, что там будет. Может быть, нас ждет помощь. Может быть, новые опасности. Может быть, ничего. Пустота. От его слов стало еще холоднее. Я вжалась в себя. — Но страх перед неизвестностью, — продолжил он, — все равно лучше, чем страх перед неминуемой гибелью. Там, в пещере, без цели, без движения, мы были обречены. Мы бы медленно, но, верно, съели все вокруг, ослабли и стали добычей для кого-то посильнее того кролика. Здесь, в движении, у нас есть шанс. Мы идем вперед. Мы бросаем вызов. А это — главное. Пока мы движемся, мы живем. Не просто существуем, а живем. Он отодвинул бересту с картой, отложил уголек и подошел ко мне. Его тень накрыла меня, огромная и надежная. Он сел рядом, и я почувствовала исходящее от него тепло, знакомое, почти родное. Он обнял меня за плечи, и его ладонь, широкая и шершавая, легла на мою спину. Через тонкую ткань платья я чувствовала каждую черточку его кожи, каждую мозолистую выпуклость. И тогда он начал гладить. Медленно. Ритмично. Его ладонь скользила от лопаток к пояснице и обратно. Это был простой, почти отцовский жест, но от него по всему моему телу разливалось такое блаженное, такое всепоглощающее облегчение, что я чуть не расплакалась. Слезы подступили к глазам, горячие и щемящие. Он чувствовал мой страх. Он видел его, этот черный, липкий комок в моей груди. И он брал его на себя. Делил его со мной. Своим прикосновением он говорил: «Ты не одна. Мы вместе». Я прижалась лбом к его плечу, вдыхая его запах — запах дыма, леса, пота и чего-то неуловимого, чисто мужского, того, что было сутью его. И черная бездна тревоги внутри меня начала понемногу отступать, уступая место простой, животной потребности в этом тепле, в этой близости. И тогда он, словно уловив эту перемену, мягко, почти незаметно переключил мое внимание. С угрозы внешнего мира на тайну мира внутреннего. На нас. Его губы коснулись моего виска. Легкое, едва ощутимое прикосновение, но от него по коже побежали мурашки, как от прикосновения крыльев мотылька. — Помнишь, я говорил, что мы будем исследовать? — его шепот был горячим и влажным у моего уха. — Не только лес. Карты и реки. Но и друг друга. Наши тела. Наши… реакции. Мое сердце, только что затихшее, пропустило удар, а потом заколотилось с новой, бешеной силой. Страх отступил, уступая место чему-то горячему, томному, трепетному. Воспоминание о нашем первом поцелуе у озера вспыхнуло во мне ярким пламенем, согревая изнутри. «Договорились», — прошептала я в ответ, и мой собственный голос показался мне чужим, низким и немного срывающимся. Это слово было ключом. Отпирающим дверь в тот новый, трепетный и пугающий мир, который начался тогда, у воды. Его губы скользнули с виска на щеку, нашли уголок моих губ, задержались там, заставляя меня затаить дыхание. Потом они двинулись ниже, по линии челюсти, к шее. Легкие, как пух, поцелуи, но от них все мое существо сосредоточилось на этих точках прикосновения. Кожа на шее, под его губами, вспыхивала и горела. Я вздрогнула, когда он коснулся особенно чувствительного места у ключицы, и издала какой-то несвязный, сдавленный звук, не то вздох, не то стон. — Ты чувствуешь? — его шепот был похож на колдовское пение, вплетающееся в шум реки. — Твое тело… оно просыпается. Его рука с моей спины скользнула вперед, на плечо, потом медленно, неспешно опустилась ниже, скользя по боковой поверхности груди. Пальцы провели по ребрам, и все мое тело выгнулось навстречу этому прикосновению, будто солнечный цветок поворачивается к свету. Я чувствовала, как под тонкой тканью платья моя грудь наливается, становится тяжелой, чувствительной. Потом его губы, горячие и влажные, нашли ее. Прямо через ткань. Они обхватили сосок, и случилось чудо — мое тело взорвалось изнутри ослепительной, огненной волной. Сосок налился, затвердел, стал таким болезненно-чувствительным, что каждая складка ткани, каждая ниточка отзывалась в нем отдельным электрическим разрядом, бегущим прямо в низ живота. Я вскрикнула, не в силах сдержаться, и впилась пальцами в его волосы, в его куртку. Я не хотела, чтобы он останавливался. Никогда. Это было слишком ново, слишком сильно, слишком пугающе и слишком божественно. — Видишь? — его голос доносился до меня сквозь туман наслаждения. Он был проводником в этом хаосе ощущений. — Это отклик. Твое тело говорит с тобой. Кровь приливает, кожа становится тоньше, чувствительнее. Нервы обнажаются. Это готовность. Предвкушение. Это не стыдно. Это… правильно. И в этот момент стыд и правда исчез. Растворился, как утренний туман под солнцем. Осталось только изумление, благоговейный ужас и восторг перед этой новой, невероятной физикой моего собственного тела. Оно было не просто сосудом для голода, страха и усталости. Оно было храмом. Оно могло чувствовать такое… такое ослепительное, всепоглощающее блаженство. Оно могло петь. Когда он приподнял край моего платья, и ночной, прохладный воздух коснулся обнаженной кожи живота, а затем и груди, я не испугалась. Я ждала. Дыхание застряло в горле. Он склонился, и его губы, уже без преграды, сомкнулись вокруг моего соска. Мир сузился до этого единственного ощущения. Горячий, влажный, невероятно нежный вакуум его рта. Жгучие вспышки, которые пульсировали от соска внутрь, растекались по всему телу, заставляли трепетать пальцы ног, сжимали живот в тугой, сладкий узел. По мне прокатилась вторая волна, еще более мощная, и я застонала, уже не пытаясь себя сдерживать, и снова впилась в его волосы, прижимая его сильнее к себе. Я была рабой этого ощущения. И была его королевой. — Каждое прикосновение… — его слова лились прямо в мое сознание, вбивая в него новые истины, — …посылает сигнал. Как ток по проводам. В мозг. Мозг отдает приказы. Вырабатываются вещества… гормоны. Они и есть это блаженство. Это химия, Элли. Самая прекрасная химия в мире. Потом он остановился. Отодвинулся. Его дыхание было сбитым, губы — влажными, припухшими. Его глаза в полумраке, под сенью нависших ветвей, искали мой взгляд. В них бушевала буря. Та же буря, что и во мне. — А теперь… — он произнес это тихо, но очень четко. — Я могу показать тебе… мою часть этой системы? Чтобы ты понимала. Чтобы не боялась. Мое сердце снова замерло. «Та часть». Та, что смущала меня у озера. Та, что казалась такой чужой, такой непонятной и пугающей в его теле. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мое горло пересохло от волнения, от предвкушения, от страха. Он взял мою руку — такую маленькую, бледную и беспомощную в его крупной, сильной, исчерченной мелкими шрамами ладони — и медленно, не спеша, поднес к своему низу живота. К тому месту, где пряталась тайна. Я снова почувствовала тот же стыдливый ужас, смешанный с жгучим любопытством. Но теперь, под тонкой тканью его штанов, он был не мягким и беззащитным, как тогда в воде. Он был твердым. Твердым, как дерево, как камень. Горячим, как раскаленный уголек из нашего костра. И он пульсировал. Ровной, мощной, скрытой силой. Жизненной силой. Силой желания. Инстинктивно я попыталась отдернуть руку, но его пальцы мягко, но неотвратимо удержали ее на месте. — Не бойся, — его голос был низким, ровным, но я слышала в нем новую, напряженную ноту. Глубокий, сдерживаемый вибратор. — Это тоже реакция. На твою близость. На твой запах. На твои прикосновения. На мысли о тебе. Это… мой отклик. Так же, как твоя грудь откликается на мои губы. И он позволил мне трогать. Сначала просто лежать ладонью на этой твердой, горячей выпуклости, чувствуя ее пульсацию, ее тепло, ее скрытую мощь. Потом, когда первый шок прошел, он ослабил хватку, и мои пальцы, сначала робкие, неуверенные, потом смелее, начали свое собственное исследование. Они скользили по ткани, ощупывая форму. Длинную, упругую, напряженную. Я чувствовала каждую прожилку, каждый толчок крови под кожей. Это было странно. Непривычно. Но уже не пугающе. Я подняла на него глаза и увидела, как его лицо искажается легкой гримасой удовольствия, как он зажмуривается, как его дыхание сбивается, когда я нечаянно нажимаю чуть сильнее. И это давало мне невероятную, опьяняющую силу. Я, Элли, маленькая, испуганная девочка, своими прикосновениями, могла влиять на этого сильного, взрослого, загадочного мужчину. Я могла вызывать в нем такие же бури ощущений, какие вызывал он во мне. Мы были равны в этом обмене. — И им… им можно управлять, — продолжил он, и его слова, как заклинания, лились прямо в мое сознание, запечатлеваясь в нем. — Прикосновениями… движением… можно вызывать очень сильные ощущения. Приятные. Очень. Это называется мастурбацией. Самоудовлетворение. Но когда это делают двое… это в тысячу раз сильнее. Он снова накрыл мою руку своей и показал ей, как двигаться. Медленный, ритмичный ход. Нажим. Легкое трение. Я смотрела, завороженная, на то, как мое прикосновение, направляемое им, заставляет его тело откликаться — как он напрягается, как его челюсти сжимаются, как из груди вырывается низкий, сдавленный стон. Потом его пальцы потянулись к поясу, к пуговице на штанах. Сердце у меня в груди забилось с такой силой, что я почти не слышала шума реки. Он не сводил с меня глаз, и в его взгляде я читала не только страсть, но и вопрос, и разрешение. Тихий щелчок, шелест ткани, и вот он — освобожденный от последней преграды. Он оказался совсем не таким, как я смутно представляла. Не просто «той частью», пугающей и чужой. В тусклом свете костра его кожа казалась почти фарфоровой, натянутой над упругой, мощной плотью. Длинный, напряженный, с легким изгибом, он пульсировал в такт его дыханию, живой и настоящий. На его кончике проступила крошечная, как роса, капля влаги, блеснувшая в огне. «Не бойся», — снова прошептал он, и его пальцы мягко сомкнулись на моей руке, ведя ее вперед. Первое прикосновение моей кожи к его коже заставило меня вздрогнуть. Он был обжигающе горячим, гораздо горячее, чем я ожидала. Тепло, исходившее от него, было почти осязаемым, как тепло от раскаленного камня. Кожа под моими пальцами была невероятно гладкой, бархатистой, но под ней чувствовалась стальная упругость, скрытая, сконцентрированная сила. Я робко провела кончиками пальцев от основания к кончику, чувствуя, как под тонкой кожей играют каждое волокно, каждая прожилка. Он вздохнул глубже, и его тело слегка выгнулось навстречу моему прикосновению. Это чувство было странным и захватывающим. Власть. Хрупкая, трепетная власть над этим сильным, всегда контролирующим себя существом. Мои пальцы, сначала неуверенные, начали двигаться смелее, следуя памяти того ритма, что он сам им задал. Я ощупывала форму, вес, пульсацию в своей ладони. Это была сама жизнь, обнаженная и доверчивая. Я видела, как его лицо искажается гримасой наслаждения, как веки смыкаются, и это зрелище наполняло меня странной, опьяняющей гордостью и нежностью. Я была не просто ученицей. Я была соучастницей. И в этой новой, интимной роли не было места страху, только жгучее любопытство и робкая, но крепнущая уверенность. Это была магия. Совсем иная, чем у Гингемы. Не темная, разрушительная, основанная на страхе и подчинении. А светлая. Созидательная. Магия плоти, доверия и взаимного открытия. Магия системы, которая вдруг обрела для меня новый, потрясающий смысл. — Видишь? — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала счастливая, побежденная усталость, полная капитуляция перед наслаждением. — Все взаимосвязано. Твое тело и мое. Они разговаривают. Говорят, на одном языке. Языке… жизни. Я подняла на него глаза. Весь страх перед дорогой, перед Городом, перед будущим — все это куда-то ушло. Растворилось в тепле, что разливалось по моему телу, в сладкой, томной тяжести в низу живота, в осознании этой новой, невероятной связи. Мы были не просто путниками, объединенными целью выжить. Мы были двумя частями одного целого, которые нашли друг в друге не только защиту и опору, но и ключ к неизведанным, ослепительным мирам внутри себя. Он не стал делать ничего больше. Не стал торопить события. Он просто мягко отвел мою руку, потянул меня к себе и обнял. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя его тепло, его запах, бешеный стук его сердца. И слушала. Теперь его стук был для меня не просто символом защиты. Он был музыкой. Музыкой нашего общего открытия, диким, первобытным ритмом того нового языка, на котором мы только что начали говорить. Языка плоти, доверия и желания. И под этот стук, под шум реки и треск догорающих веток в костре, я уснула — не с тревогой и черными мыслями, а с тихой, уверенной радостью, разливавшейся по всему моему существу теплой, золотистой волной. Мы шли вперед. Но теперь мы шли не просто к цели, начертанной на березовой коре. Мы шли, познавая друг друга. И в этом познании, в этом бесконечном, волнующем исследовании, было куда больше чудес и надежд, чем во всем самом Изумрудном Городе, о котором я когда-либо могла мечтать.