Часть 13. Первое прикосновение (Взгляд Элли)

Сознание возвращалось ко мне не спеша, как прилив, подкрадывающимися волнами. Сначала это было лишь смутное ощущение тепла и тяжести за спиной. Твердое, надежное тепло, излучаемое его телом, прижатым ко мне сзади. Его ноги были согнуты в коленях, повторяя изгиб моих, и я чувствовала жесткие волосы его голеней, щекочущие мои икры. Его рука лежала на мне — тяжелая, расслабленная во сне, ладонь распластана на моей груди, так что сквозь тонкую, почти невесомую ткань моего единственного чистого платья я ощущала каждую линию его руки, каждый сустав пальца. Его большой палец лежал как раз под моей грудью, почти касаясь нижней ее округлости, а остальные пальцы веером расходились по ребрам, и мизинец едва-едва задевал боковую, самую чувствительную часть груди. Я не открывала глаз. Я боялась. Боялась, что это сон. Боялась, что, пошевелившись, я разорву эту хрустальную, невероятную реальность. Я лежала, притворяясь спящей, и слушала. Слушала его ровное, глубокое дыхание у себя над ухом. Слушала, как бьется его сердце — мощный, размеренный гул, который передавался через его грудь моей спине и отзывался глухим эхом в моей собственной груди. Слушала тишину пещеры — не мертвую, а живую, наполненную утренней жизнью: где-то за стеной пела незнакомая птица, короткими, переливчатыми трелями, и этот звук был таким чистым и острым, что резал слух. Луч солнца, золотой и плотный, как растопленный мед, пробивался через занавесь из веток у входа и ложился на каменный пол перед нашим ложем, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. И я все помнила. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Я помнила, как его пальцы, грубые и уверенные, раздвигали мои колени на песке у озера. Помнила стыд, жгучий и сладкий, и его голос, ровный и спокойный, превращавший мой стыд в нечто иное — в гордость. «Прекрасно. Совершенная форма». Помнила первый, шокирующий разряд удовольствия, когда он прикоснулся к тому самому, спрятанному бутончику, назвав его странным, волшебным словом — «клитор». Помнила, как мое тело, неподвластное мне, взрывалось стонами, как я впивалась ногтями в его плечи, как мир исчезал, заменяясь ослепительной белизной оргазма. И я помнила его рассказ. Его боль. Его сына, Мишу. Пустоту в его голосе, когда он говорил о своем провале как отца. Эти два воспоминания — физическое освобождение и его душевная рана — сплелись во мне в один плотный, неразрывный узел. Я была с ним не только потому, что он спас мне жизнь. И не только потому, что он открыл мне рай. Я была с ним потому, что видела его ад. И в этом знании была странная, почти невыносимая близость. Во мне боролись два чувства. Стыд — древний, въевшийся в кости, шепчущий, что то, что произошло, — грязно, грешно, что я теперь испорчена, что я отдалась мужчине, не будучи его женой. И новая, робкая, но невероятно мощная гордость. Гордость за свое тело, которое он нашел прекрасным. Гордость за то доверие, что он мне оказал, показав свою уязвимость. Гордость за саму себя — за ту смелость, что позволила мне принять и наслаждение, и его боль. Я почувствовала, как его дыхание изменилось. Оно стало чуть менее глубоким, чуть более осознанным. Он просыпался. Его рука на моей груди слегка шевельнулась. Пальцы непроизвольно сжались, и я почувствовала легкое давление на свою грудь. По моей коже пробежали мурашки, и сосок под тканью платья налился кровью, стал твердым и чувствительным. Я затаила дыхание. Он убрал руку. Мгновенная, острая потеря. Холодок пробежал по тому месту, где секунду назад лежала его ладонь. Мне захотелось схватить его руку и вернуть на место, прижать ее к себе. Но я не двигалась. Потом он медленно, очень осторожно перевернул меня к себе. Его движения были плавными, будто он боялся разбудить меня или спугнуть дикое животное. Я позволила своему телу обмякнуть, притворяясь спящей, пока он не уложил меня на спину. Теперь мы лежали лицом к лицу. Я могла чувствовать его дыхание на своих губах — теплое, ровное. Через прищуренные ресницы я видела его лицо. Утренний свет, пробивавшийся в пещеру, был милосердным. Он смягчал резкие линии его скул, разглаживал морщины у глаз. Его глаза были открыты. И они смотрели на меня. Не сквозь меня. Не на Элли-дикарку, Элли-спасенную, Элли-обузу. Они смотрели на меня. И в них не было ни смущения от вчерашней близости, ни насмешки, ни простого утреннего безразличия. В них была та же сосредоточенная, серьезная нежность, что и вчера вечером, когда он изучал мое тело. Но сейчас в этой нежности была еще и тихая, безмолвная радость. Радость от того, что я здесь. Что мы проснулись вместе. Воздух в пещере вдруг стал густым и тягучим. Казалось, им стало трудно дышать. Каждое движение, каждый вздох были наполнены смыслом. Я боялась пошевелиться, боялась издать звук. Казалось, одно неверное движение, одно слово — и это хрупкое, стеклянное здание доверия, что мы выстроили за вчерашний вечер, разобьется на тысячи осколков. Он поднял руку. Движение было медленным, плавным, дающим мне время отпрянуть, отшатнуться, отказаться. Его пальцы приблизились к моему лицу. Я замерла, сердце заколотилось где-то в горле. Кончики его пальцев коснулись моей щеки. Прикосновение было таким легким, что его почти не было. Как дуновение ветерка. Как паутина. Но от этого прикосновения по всему моему телу, от макушки до пяток, пробежала разряжающая дрожь. Это было не похоже ни на что. Ни на удар, ни на поглаживание. Это было… ознаменование. Новое начало. Первое прикосновение нового дня, который был продолжением нашей новой, странной жизни. Я не отстранилась. Я не могла. Мое тело, познавшее вчера наслаждение, жаждало его прикосновений снова. Оно стало умнее моего разума, оно помнило каждый его жест, каждый взгляд, и оно знало, чего хочет. Оно тосковало по этой связи, по этому подтверждению того, что вчера не было сном. Его пальцы скользнули по моей коже, от скулы к подбородку. Они были шершавыми, но движение было невероятно нежным. Он мягко приподнял мой подбородок, заставляя меня встретиться с его взглядом полнее. И в этот момент весь стыд, вся неуверенность, вся робость — исчезли. Растаяли, как утренний туман под лучами солнца. В его глазах я не увидела похоти. Не увидела желания просто взять, воспользоваться, присвоить. Я увидела вопрос. Глубокий, безмолвный, но оглушительно громкий вопрос. «Можно?» — спрашивали его глаза. «Ты разрешаешь? Ты все еще доверяешь мне? Ты хочешь продолжить то, что мы начали?» Он ждал. Он, сильный, всезнающий Андрей, ждал моего разрешения. Моего, маленькой, испуганной Элли, которая еще вчера дрожала от одного его взгляда. И я согласилась. Не словом. Слова застряли у меня в горле, спрессованные в комок волнения. Я согласилась всем своим существом. Мои глаза, наверное, сказали ему все, что нужно. Я видела, как его взгляд смягчился, как в глубине серых озер появились теплые золотистые искорки. Я чувствовала, как мое собственное тело отвечает на этот немой вопрос — кожа становится горячей, дыхание учащается, губы сами собой приоткрываются в немом приглашении. Он наклонился. Медленно, давая мне последний шанс отступить. Его лицо заполнило все мое поле зрения. Я видела каждую пору на его коже, каждую короткую, темную ресницу. Я чувствовала исходящее от него тепло. И вот его губы коснулись моих. Это был не поцелуй, как в романтических историях, что рассказывали девушки в деревне — стремительный, жадный, полный страсти. Это было тихое, вопрошающее, почти невесомое прикосновение. Печать. Подтверждение. Скрепление договора, который мы заключили вчера без слов. В этом прикосновении была вся вчерашняя нежность его пальцев, вся горькая боль его исповеди, вся надежда нашего странного, вынужденного союза. Это был поцелуй не страсти, а доверия. И от этого он был в тысячу раз более волнующим. Я замерла. Все мое тело на секунду окаменело, пораженное новизной и интенсивностью ощущения. Его губы были теплыми, сухими, немного шершавыми. Они просто лежали на моих, не двигаясь. И в этой неподвижности была целая вселенная. А потом что-то щелкнуло внутри. Какая-то внутренняя пружина, сжатая годами страха и запретов, разжалась. Лед тронулся. Я ответила. Сначала неуверенно, робко, едва касаясь его губ своими. Просто позволив им слегка приоткрыться. Потом смелее. Я почувствовала вкус его — вкус чистоты, утра, легкой горчинки дыма от вчерашнего костра и чего-то неуловимого, глубокого, только ему присущего. Это был вкус Андрея. Вкус дома. Вкус безопасности. Мои руки, лежавшие до этого беспомощно по сторонам, сами поднялись и обвили его шею. Пальцы впились в короткие, колючие волосы на его затылке. Я притянула его ближе, глубже, жажду большего контакта, большей близости. Мы целовались долго. Казалось, время остановилось, и солнце застыло в дверях пещеры, чтобы не мешать нам. В этом не было спешки, не было жадности, не было желания скорее перейти к чему-то еще. Было медленное, внимательное, почти благоговейное изучение друг друга. Наши губы разговаривали на языке, которому не нужны были слова. Они говорили о доверии. О благодарности. О боли, которую мы разделили. О надежде, которую мы нашли. Его губы были твердыми и настойчивыми, но не агрессивными. Они задавали вопрос, и мои губы отвечали. Они учились друг у друга. Он то слегка покусывал мою нижнюю губу, заставляя меня вздрагивать, то проводил кончиком языка по линии смыкания губ, и я разрешала ему войти, и наш язык встречались — робкое, первое касание, которое заставило все мое тело содрогнуться от предвкушения. Потом его губы покинули мои. Они поползли вниз. По моему подбородку, к шее. Его поцелуи здесь были такими же легкими, как прикосновение крыльев бабочки, но от них по моей коже разливалось жидкое, томное тепло, которое собиралось внизу живота, в том самом месте, что он вчера назвал источником наслаждения. Я запрокинула голову, подставляя ему шею, и тихий, непроизвольный стон вырвался из моих губ. Это был стон наслаждения, но не только. Это был стон полного, безоговорочного принятия. Капитуляции. Его рука, лежавшая до этого на моем боку, скользнула вниз. Его ладонь, шершавая и горячая, легла на мое бедро, чуть выше колена. Я вздрогнула, но не от страха. От предвкушения. От воспоминания о вчерашнем. Мое тело вспомнило все, и оно жаждало повторения. Я зажмурилась, не в силах смотреть. Но его голос, тихий и спокойный, заставил меня открыть глаза. — Элли, — прошептал он. — Посмотри на меня. Я послушалась. И снова увидела в его взгляде не похоть, а благоговение. Он смотрел на мои обнаженные бедра, на смуглый треугольник между ними, как на чудо. Как на что-то священное. И этот взгляд снова успокоил меня, растворил последние остатки стыда. В его глазах я была прекрасна. И я верила ему. Его пальцы снова нашли те самые места, что вчера заставляли меня терять рассудок. Но на этот раз его прикосновения были иными. Вчера он был исследователем, картографом, открывателем незнакомых земель. Сегодня он был… хозяином. Владельцем, который уже знает каждую тропинку, каждую возвышенность, каждую долину своего владения. Его прикосновения были еще более неторопливыми, еще более осознанными, еще более точными. Он не просто исследовал. Он ласкал. Он водил подушечками пальцев по внутренней поверхности моих бедер, подбираясь все ближе и ближе к тому самому, сокровенному источнику вчерашнего взрыва. Он знал, где кожа была особенно нежной, где прикосновение вызывало особенно сильную дрожь. Я зажмурилась снова, полностью погружаясь в водоворот ощущений. Мое дыхание сбивалось, становилось прерывистым и шумным. Тело извивалось само по себе, повинуясь его пальцам, ища большего контакта, большей глубины. Я чувствовала, как влага проступает наружу, смачивая его пальцы, и мне было стыдно за это, но он, казалось, только приветствовал это, его движения становились более плавными, скользящими. И тогда он склонился ниже. Его голова опустилась между моих бедер. Его дыхание, теплое и влажное, коснулось самой чувствительной, самой сокровенной части меня. Я вскрикнула от неожиданности — резко, громко, — и мое тело инстинктивно попыталось сомкнуться, защититься от этой невероятной, пугающей интимности. Но его руки мягко, но с неотвратимой силой легли на мои бедра, удерживая их раздвинутыми. — Тихо, — прошептал он, и его голос прозвучал приглушенно, так близко от того места, что по моей коже побежали новые, огненные мурашки. — Доверься мне. Позволь. И я доверилась. Потому что другого выхода у меня не было. Потому что я не хотела другого выхода. Потому что каждая клетка моего тела кричала «да!», даже пока мой разум цеплялся за последние обрывки стыда. И тогда его губы коснулись меня. Там. Сначала это было просто нежное, почти несмелое прикосновение. Губ. Только губ. К самой нежной, самой уязвимой части меня. Это было так интимно, так потрясающе откровенно, что у меня перехватило дыхание. Я лежала, не в силах пошевелиться, пораженная, оглушенная новизной ощущения. Потом… потом его язык присоединился к ласке. Острый, влажный, невероятно живой и точный. Он нашел тот самый крошечный, спрятанный бугорок — клитор, — и начал ласкать его. Сначала просто водя по нему кончиком, затем — кружась, надавливая, заставляя его наливаться кровью и пульсировать. Это было совершенно иначе, чем вчера. Вчера были пальцы — умелые, но все же инструменты. Сегодня это была его плоть. Его губы. Его язык. Его дыхание. Это была полная капитуляция, полное принятие с моей стороны. Я была абсолютно беззащитна перед ним, полностью открыта. И в этой беззащитности была невероятная, пугающая, опьяняющая свобода. Я отдавала ему самое сокровенное, и он принимал это с благоговением. Он вел меня к краю, медленно, не спеша, как опытный проводник ведет путника по опасной, но прекрасной тропе. Его язык был волшебником. Он выписывал замысловатые узоры, скользил вниз, к входу, пробовал на вкус мою влагу, и снова возвращался к тому самому, главному центру, чтобы снова и снова закручивать пружину наслаждения. Я не могла молчать. Стоны вырывались из меня сами — громкие, бесстыдные, хриплые. Я впивалась пальцами не в мох, а в его волосы, сжимая их, не в силах контролировать свои движения. Мои бедра вздрагивали, поднимались навстречу его лицу, а внутри все сжималось и разжималось в такт его движениям, в такт биению моего бешеного сердца. Я была как струна, натянутая до предела, готовая лопнуть от напряжения. Мир сузился до этого пещерного полумрака, до его дыхания на моей коже, до невероятной работы его рта и языка. — Андрей… — выдохнула я, уже не в силах молчать, не в силах сдерживать тот вихрь, что кружился во мне, готовый вырваться наружу. — Я… я не могу… Он что-то прошептал в ответ, но я не разобрала слов. Я чувствовала только вибрацию его голоса там, в самом эпицентре бури. И я отдалась этой буре полностью. Перестала бороться. Перестала думать. Просто почувствовала. Оргазм накатил на меня не ослепительной, короткой вспышкой, как вчера, а глубокой, мощной, разворачивающейся волной. Она поднялась из самых глубин моего таза, медленно, неумолимо, заполняя собой все мое существо. Она была не взрывом, а разливом реки, переполняющей свои берега. Она была полной, всепоглощающей. Я не кричала. Из моего горла вырвался низкий, протяжный, звериный рык, и мое тело выгнулось в мощной, долгой судороге, на миг полностью оторвавшись от земли, от реальности. Сотрясающие спазмы, одна за другой, выжимали из меня последние капли сознания, последние мысли, оставляя только чистое, без мысленное ощущение блаженства. Он не останавливался. Он продолжал свою ласку, мягче теперь, нежнее, проводя меня через все пики конвульсий, пока последние, отдаленные отголоски наслаждения не отступили, оставив после себя лишь сладкую, томную, блаженную пустоту. Только тогда он поднял голову. Я лежала, полностью разбитая, обессиленная, дыша с трудом. Я видела его лицо. Оно было серьезным, сосредоточенным. Его губы и подбородок блестели в утреннем свете. От меня. От вкуса моего тела. От моей страсти. И в этом не было ничего отталкивающего. Это было… естественно. Как роса на траве. Как сок на спелом плоде. Он медленно поднялся, оперся на локоть и посмотрел на меня. Потом наклонился и снова поцеловал меня в губы. Глубоко, нежно. И я почувствовала на своем языке свой собственный, странный, солоновато-сладкий вкус. Это был вкус моего удовольствия. Того удовольствия, что он мне подарил. И в этом не было ничего грязного или постыдного. Была только близость. Абсолютная и всепоглощающая. Мы делились друг с другом самым сокровенным — его болью, моим телом, нашими вкусами. Он лег рядом, обнял меня и прижал к себе. Мое тело было влажным, расслабленным, невесомым и невероятно живым. Каждая клеточка пела. Я прижалась щекой к его груди, слушая, как бешено, как молоток, бьется его сердце. Оно стучало в унисон с моим. Мы были одним целым. Не только в момент наслаждения, но и сейчас, в этой тихой, умиротворенной близости. Мы не говорили ни слова. Какие могли быть слова? Все слова остались там, позади, в том мире, где наши тела говорили за нас громче любых стихов. Теперь была только тишина, утро, заливающее пещеру золотым светом, и мы — двое людей, которые нашли в друг друге не только спасение от внешнего мира, но и ключ к неизведанным, ослепительным мирам внутри себя. И этот ключ, как оказалось, был сладким, солоноватым и бесконечно нежным на вкус. Это было первое прикосновение нового дня. И оно обещало, что впереди — целая вечность.