Часть 17. Механик и Дровосек

Воздух изменил свою текстуру. Из легкого, игристого, напоенного смолистыми ароматами хвои и свежестью далекого озера, он превратился в тяжелую, влажную, почти осязаемую субстанцию. Дышать им было все равно что вдыхать теплый, заплесневелый бархат. Лес, до этого теснившийся к самой кромке Желтой Кирпичной Дороги, начал пятиться, редеть, словно стесняясь собственной убогости. Деревья здесь были низкорослыми, корявыми, с искривленными, покрытыми склизким мхом стволами, которые тянулись к серому небу, как руки прокаженных. Листва, некогда ярко-зеленая, теперь была грязного, болотного оттенка, висела влажными, облезлыми клочьями. Они вступали в угрюмое, заболоченное редколесье. Даже под ногами, на твердой поверхности желтых кирпичей, чувствовалась зыбкая, предательская податливость почвы. Каждый шаг отзывался глухим, чавкающим звуком, будто под дорогой плескалась невидимая глазу вода. Земля пахла гнилью — не свежей, а старой, многолетней, сладковато-приторной вонью разложения, которая въедалась в одежду, в волосы, в поры кожи. Пахло тиной, разлагающейся древесиной и чем-то еще — едва уловимым, металлическим душком, словно в воздухе висели мельчайшие частицы ржавчины. Элли шла, плотно прижавшись к Андрею, ее маленькая рука в его большой была холодной и влажной. Она дышала неглубоко, ртом, стараясь не вдыхать эту вонь полной грудью. Ее босые ноги, привыкшие к грубой земле и острым камням, теперь мерзли на холодной, отсыревшей брусчатке. Она чувствовала, как холодная влага поднимается по ее ногам, вызывая легкую, неприятную дрожь в коленях. Каждый нерв в ее теле был натянут, как струна, а глаза, широко раскрытые, метались по сторонам, выискивая в полумраке невидимые угрозы. Андрей шел впереди, его спина, обычно прямая и уверенная, была чуть ссутулена под гнетом этой давящей атмосферы. Он не только видел и слышал — его тело, отточенное неделями выживания, стало идеальным сенсорным инструментом. Он слышал, как далеко в чаще хлюпает грязь под чьими-то невидимыми лапами, как с ветки на ветку перепрыгивает что-то тяжелое и мокрое. Он видел, как странные, блеклые грибы, похожие на отрубленные, обваренные уши, гроздьями висели на гнилых пнях. Он чувствовал влажность, которая проникала под его поношенную рубаху, прилипала к коже липкой пленкой, заставляя ткань неприятно облегать торс. Его собственное тело, несмотря на всю выносливость, отзывалось на эту враждебную среду глухой, знакомой болью в старых ссадинах, ноющим напряжением в мышцах плеч и спины. Пугало, которое после долгих размышлений и самоиронии нарекла себя «Мыслителем» (при этом каждый раз горько вздыхая о недостатке мозгов), заметно притихло. Его обычная, неугомонная болтовня постепенно стихла, сменившись редкими, обрывочными замечаниями. Даже его соломенный, не знающий усталости дух не мог противостоять угнетающей, удушающей атмосфере этого места. Он шел, пошатываясь, его тряпичные ноги, набитые соломой, отсырели и тяжело шлепали по мокрым кирпичам. Он то и дело оступался, бормоча что-то невнятное под нос, и его холщовая голова, с нарисованной ухмылкой, казалась теперь скорбной маской. — Фу-у-у, — прошипело оно наконец, с трудом вытаскивая свою ногу из особенно глубокой лужи на обочине. — Место так и прёт тоской. Прямо как мои мысли после заката. Только пахнет хуже. Андрей не ответил. Его внимание было приковано к чему-то впереди. Он замедлил шаг, его пальцы инстинктивно сжали ремень его самодельной сумки, впиваясь в грубую кожу до белизны костяшек. — Стойте, — тихо, но властно бросил он через плечо, поднимая руку в предупреждающем жесте. Элли тут же замерла, ее пальцы вцепились в складки его рубахи. Пугало, не успев затормозить, наткнулось на нее и чуть не грохнулось на камни. — Что такое? — испуганно прошептала Элли, пытаясь заглянуть вперед поверх его плеча. Андрей не сразу ответил. Он всматривался в чащу, в нескольких метрах от дороги. Сначала он принял его за странную, покрытую рыжей патиной и клочьями мха скалу, причудливый выброс породы. Или, что казалось более вероятным в этом мире искаженной логики, за остов давно разбившегося, неизвестного механизма. Нечто темное, угловатое, неестественно высокое, возвышавшееся среди чахлых, уродливых деревьев. Но что-то — инженерная интуиция, сродни чутью охотника, — заставило его сердце учащенно забиться. Формы были слишком правильными. Слишком геометрическими. Слишком… сконструированными. Он сделал несколько осторожных шагов вперед, раздвигая сырые, обвислые, похожие на спутанные волосы ветви кустарника. И тогда тень начала обретать черты. Четкие, ясные, не оставляющие сомнений. Он замер на месте. Дыхание его застряло в горле. Это был человек. Вернее, его подобие. Фигура из кованого, темного железа, высотой почти в два с половиной метра, застывшая в неестественной, скорбной, почти молитвенной позе. Одна рука, массивная, собранная из множества стальных пластин, скрепленных заклепками, была занесена над головой, сжимая гигантский, покрытый толстым, слоистым налетом ржавчины и паутины топор. Другая — бессильно опущена вдоль тела, пальцы слегка растопырены, застывшие в немом жесте отчаяния, как будто в последний миг он пытался ухватиться за ускользающую жизнь. Вся его конструкция, от макушки до пят, была испещрена сварными швами, словно шрамами, и массивными заклепками. А сквозь зияющую, похожую на рану прореху в металлической груди, напоминающей латы древнего воина, виднелись странные, застывшие, покрытые окислами шестеренки, рычаги и пружины. Они были похожи на обнаженные, окаменевшие внутренности, застывшие в момент последней, мучительной агонии. — Ой, — тихо, почти беззвучно, вырвалось у Элли, выглядывавшей из-за его спины. Ее глаза, широко раскрытые, были полны не детского любопытства, а древнего, животного ужаса. — Андрей… что… что это? — Кажется… робот, — пробормотал Андрей, и его голос прозвучал глухо, отрешенно, будто доносясь из глубокого колодца. Его инженерное сердце, та самая часть его существа, что всегда откликалась на зов механизмов, на вид сложных систем, отозвалась на этого железного великана мощным, болезненным толчком. Это была техника. Искаженная, непонятая, покрытая вековой патиной забвения и запустения, но техника. Его пальцы сами потянулись вперед, жаждая ощутить текстуру холодного металла, понять его устройство, найти слабые места, точки отказа. Пугало, преодолевая страх, подошло ближе, его соломенные ноги шуршали по мокрой листве. Оно наклонилось и постучало по железной, покрытой буграми ржавчины ноге своим тряпичным кулаком. Звук получился глухим, деревянным. — Эй, железный человек! — крикнуло оно, и его визгливый голос прозвучал неестественно громко в давящей, гнетущей тишине болота. — Алло! Ты живой? Ты нас слышишь? Или ты уже совсем окаменел? Ответом была лишь все та же тишина, нарушаемая монотонным шелестом капающей с веток воды и отдаленным, меланхоличным кваканьем невидимых лягушек. Железный великан стоял недвижимо, как памятник самому себе, как молчаливое надгробие над своими собственными, позабытыми мечтами. Андрей, игнорируя предостерегающий взгляд Элли, медленно обошел статую кругом. Его взгляд был пристальным, сканирующим, аналитическим. Он видел не сказочного персонажа, не монстра из детского кошмара. Он видел машину. Со сложной, но подчиняющейся законам механики кинематикой. Он видел проблему. Множество проблем. Ржавчина. Глубокая, въевшаяся окись. Отсутствие смазки. Механическое заклинивание из-за коррозии и деформации. — Заклинило, — констатировал он вслух, больше для себя, чем для других. Его голос был ровным, лишенным эмоций, голосом диагноста, констатирующего печальный, но очевидный факт. — Основные суставы. Плечевой, локтевой, тазобедренный, шейный. Вероятно, из-за комплексного воздействия окисления и полного отсутствия смазки. Вода, время, влажность… сделали свое дело. Долгое время. Он потянулся и, собрав все силы, уперся ладонями в плечевой сустав железного великана. Мускулы на его руках и спине напряглись, жилы на шее налились кровью. Он толкнул. Металл в ответ издал пронзительный, скрежещущий, яростный звук, похожий на предсмертный хрип раненого зверя, но не поддался ни на миллиметр. Лишь несколько хлопьев рыжей ржавчины осыпалось вниз, как запекшаяся кровь. — Нужно масло, — сказал Андрей, обращаясь уже к своим спутникам. Его лицо было серьезным. — И инструмент. Что-нибудь, чтобы соскрести крупные наплывы, дать доступ к трущимся поверхностям. — Масло? — переспросило Пугало, и в его визгливом голосе послышалась нотка надежды. — А жевуны, те самые, что жили в деревне у озера, давали нам маслице для еды! Помнишь, Элли, тот маленький глиняный горшочек? Ты его берегла как зеницу ока, говорила, что оно пахнет летом! Элли, все еще не сводящая испуганного взгляда с железного человека, молча кивнула. Ее пальцы дрожали, когда она расстегивала свою котомку и доставала оттуда небольшой, тщательно завернутый в мягкую тряпицу сосуд. Она развернула его с почти религиозной осторожностью. Горшочек был почти полон густого, золотистого, чуть мутного масла, которое пахло орехами, жареным зерном и далеким, беззаботным летом. Андрей взял его с коротким, благодарным кивком. Его пальцы ощутили прохладу глины. Это было что-то. Мало, ничтожно мало для такой махины, но лучше, чем ничего. И тогда он принялся за работу. Он не читал заклинаний. Он не призывал духов леса и не взывал к древним богам. Он был механиком. Инженером. Хирургом, вскрывающим пациента. Он использовал свой нож, не как оружие, а как скальпель, аккуратно, с ювелирной точностью соскабливая крупные, слоистые наплывы ржавчины с ключевых узлов — с шарниров, с осей, с мест креплений. Звук был противным, скрежещущим, заставляющим сжиматься зубы. Он оторвал длинную полоску от подола своей уже и так изрядно поношенной, пропитанной потом и грязью рубахи, смочил ее драгоценным, пахнущим летом маслом и принялся методично, с почти монашеским, безграничным терпением, протирать каждый видимый шарнир, каждое соединение, каждую пару трущихся поверхностей. Он работал в полном молчании, с сосредоточенным, озаренным внутренним светом лицом, и в его движениях была та же уверенность, точность и выверенность, с которой он когда-то правил конфигурационные файлы серверных кластеров, от бесперебойной работы которых зависели жизни миллионов. Элли и Пугало наблюдали за ним, завороженные, забыв о страхе и отвращении. Для них это было чудом не меньшим, чем любое колдовство. Они видели, как под его руками безжизненная, немая груда металла начинала понемногу, микрон за микроном, оживать — не магически, а физически, подчиняясь силе трения, химии и человеческой воле. Сначала это были лишь мелкие, едва слышные, похожие на треск ломающихся льдинок щелчки. Потом — слабый, низкочастотный, настойчивый скрип, исходящий из самых глубин металлического тела, словно механизм пытался вспомнить забытую песню. Андрей, встав на цыпочки, добрался до локтевого сустава руки, сжимавшей топор. Он залил в щель между пластинами несколько капель масла, втер его тряпицей, потом снова уперся и попытался сдвинуть массивную конструкцию. Масло и механическое воздействие сделали свое дело. Сначала раздался громкий, урчащий, животный звук, затем рука дрогнула, и, наконец, медленно, словно нехотя, с глубоким, стонущим скрежетом, опустилась вдоль тела. Гигантский топор с тяжелым, оглушительным стуком уперся древком в сырую землю. Успех. Первый, крошечный, но такой важный, такой осязаемый успех. На лице Андрея, покрытом каплями пота, разводами масла и пятнами ржавчины, появилась редкая, почти забытая улыбка — улыбка глубокого, профессионального, чистого удовлетворения. Он вытер лоб тыльной стороной руки, оставив на коже маслянистую, коричневую полосу. Вдохновленный, он перешел к другим суставам. Колени. Тазобедренный узел. Шея. Он работал несколько часов, не обращая внимания на усталость, на затекшие мышцы, на сгущающиеся сумерки. Его руки были измазаны в масле и ржавчине, одежда испачкана и порвана, под ногтями забилась грязь и металлическая стружка, но он не останавливался. Он был в своей стихии. Он был тем, кем родился быть — тем, кто возвращает к жизни то, что считалось мертвым. И тогда, когда он, стоя на цыпочках, заливал последние, драгоценные капли масла в сложный, многосоставный узел на шее железного человека, случилось нечто, от чего у Элли перехватило дыхание, а Пугало отпрянуло с испуганным вскриком. Железный великан внезапно издал глубокий, металлический, протяжный вздох, похожий на звук работающих мехов в кузнице древнего великана. Из его груди, из самой глубины механической груди, донесся скрежет, похожий на работу давно не использовавшегося, заевшего механизма — тяжелого, медленного, но неумолимо живого. Голова, покрытая железным шлемом с узкими прорезями для глаз, медленно, с пронзительным, завывающим визгом трения металла о металл, повернулась. С нее, как перхоть, посыпались пыль, мох и хлопья ржавчины. И в темных прорезях шлема, где должны были быть глаза, вспыхнул тусклый, красноватый, пульсирующий в такт этому скрежету свет, словно тлеющие угли, раздуваемые внезапным порывом ветра. Голос, который раздался изнутри, был низким, гулким, как звук огромного камня, падающего в глубокий, бездонный колодец. В нем не было ни злобы, ни радости, ни удивления. Только бесконечная, копящаяся веками, всепоглощающая, каменная усталость. — Кто... осмелился... потревожить мой покой?.. Элли вскрикнула и отпрянула, ее рука сама потянулась к Андрею, ища защиты. Пугало попятилось назад, чуть не упав на свою соломенную задницу, и забормотало, захлебываясь: — Ой, ой, ой! Шевелится! Говорит! Я же чувствовал, я же знал! Он живой! Андрей не отступил ни на шаг. Он смотрел на оживающего гиганта с тем же практическим, оценивающим интересом, с каким смотрел бы на запускающийся после долгого простоя сложный агрегат. — Мы, — ответил он просто, его голос был спокоен и ровен, как поверхность озера в безветренный день. — Мы пытаемся тебе помочь. Ты был обездвижен. Ржавчина. Заклинило основные суставы. Мы проводим техническое обслуживание. Железный человек попытался сделать шаг. Его нога, скрипя и протестуя, с громким, скрежещущим воем оторвалась от земли и с тяжелым, оглушительным грохотом, от которого содрогнулась земля, опустилась обратно, глубоко вязнув в мягкой, болотистой почве. — Помочь? — его голос был полон такой горечи, что, казалось, она была выкована из того же темного, проклятого металла, что и его тело. — Никто не может мне помочь. Я.. неисправим. Мое сердце.. оно потеряно. Украдено. — Сердце? — Андрей нахмурился, его брови сошлись в одну напряженную линию. — Ты говоришь о механическом насосе? О гидравлической системе, приводящей в движение твою конструкцию? Если есть утечка, повреждение магистрали, возможно, мы сможем ее локализовать, сделать временную заплату… У меня есть некоторые навыки. Железный человек медленно, с удручающим, скорбным скрипом, покачал головой. Звук от этого движения был похож на плач, на стон умирающего великана. — Нет. Не то сердце. Я говорю о сердце, что чувствует. О сердце, что любит. О сердце, что может разбиться от горя или забиться от радости. Его у меня нет. И никогда не было. Я — Железный Дровосек. И я обречен на вечную, бесчувственную жизнь. Я могу рубить деревья. Я могу двигаться. Я даже могу говорить. Но я не могу чувствовать. Ни любви, ни жалости, ни радости… ничего. Внутри меня только шестеренки, рычаги и пустота. Андрей слушал, и его рациональный ум, его инженерная, вышколенная логика отчаянно пытались перевести эти слова в понятные ему, сухие термины. «Эмуляция эмоций», «искусственный интеллект с пробелами в программном обеспечении», «отсутствие модуля эмпатии», «баг в прошивке», «некорректная работа сенсоров». Но горечь в голосе Дровосека, эта леденящая, всепроникающая, экзистенциальная тоска, была слишком… органической. Слишком настоящей. Слишком живой и неоспоримой, чтобы быть просто результатом сбоя в программе или ошибки в конструкции. — Возможно, мы сможем найти замену, — сказал Андрей, все еще пытаясь оставаться в рамках логики, в рамках того, что он понимал и во что верил. — Деталь. Аналог. Или… переписать твой код. Восстановить прошивку, устранить программные ошибки. Я… я раньше занимался подобными вещами. В другом мире. Дровосек снова покачал головой, и в его глазницах тускло, как далекие звезды в туманную ночь, мигнул красный свет. — Мое сердце было украдено. Украдено Злой Ведьмой Востока. Оно было живым. Из плоти и крови. Бьющееся. Теплое. Она вырвала его из моей груди и заменила вот этим… этим железным подобием. Без него я… просто машина. Красивая, может быть. Сложная. Но пустая внутри. Во мне нет жизни. Только механическое подобие. Андрей замолчал. Он смотрел на это сложное, прекрасное в своей инженерной логике и мощи сооружение, которое страдало из-за отсутствия мифического, невозможного, живого «сердца». И его собственная, тщательно выстраиваемая теория о мире как о системе, которую можно починить, понять, взломать и переписать, снова дала глубокий, опасный крен, грозящий опрокинуться в бездну бессмыслицы. Как можно починить тоску по несуществующей детали? Какой «код» отвечает за любовь? Какой алгоритм, какая прошивка может заменить живое, бьющееся, способное чувствовать сердце? Элли, видя его замешательство, его молчаливую, отчаянную борьбу с неподдающейся реальностью, сделала шаг вперед. Она смотрела на Дровосека не как на машину, не как на чудовище, а как на живое существо, испытывающее боль, которую она, со всей своей юной, но уже исковерканной жизнью, могла понять и принять. — Мы идем к Великому Волшебнику, — тихо, но очень четко, почти торжественно сказала она. Ее голос дрожал, но в нем была стальная, непоколебимая уверенность. — В Изумрудный Город. Говорят, он могущественен как сама судьба и может исполнить любое, даже самое невозможное желание. Может быть… может быть, он сможет вернуть тебе твое сердце? Настоящее, живое, способное любить сердце? Дровосек повернул свою тяжелую, скрипящую голову к ней. Красноватый свет в его глазницах чуть померк, стал более глубоким, более задумчивым, менее угрожающим. — Волшебник… Да, я слышал о нем. Я как раз шел к нему, когда меня сковала ржавчина. Шел много-много лет, через леса и горы, через бури и знои, надеясь, что он, великий и ужасный, сможет помочь несчастному железному калеке. Но дорога была долгой, а я… я постепенно заржавел. Забыл, куда и зачем иду. Забыл о своей надежде. И вот… остановился здесь, в этом гиблом месте, чтобы навсегда стать частью пейзажа. Он снова попытался сделать шаг, и на этот раз это удалось ему чуть лучше, увереннее. Нога поднялась выше, опустилась тверже, не так глубоко проваливаясь в грязь. Масло, терпение и навыки Андрея делали свое дело, возвращая механизму его основную функцию. — Вы… вы позволите мне идти с вами? — его голос, обычно гулкий и бесстрастный, теперь звучал почти робко, по-детски неуверенно, с ноткой мольбы. — К Волшебнику? Я… я буду полезен! Я могу рубить дрова для костра! Могу проложить путь через самые густые заросли! Я сильный! Я… я не хочу больше быть один. Андрей посмотрел на Элли. Она смотрела на него, и в ее глазах, в этих огромных, ставших такими взрослыми глазах, он видел не просто надежду — он видел безмолвную, но отчаянную мольбу. Она уже привязалась к этому железному страдальцу, как до этого привязалась к болтливому, одинокому Пугалу. Он посмотрел на Пугало, которое энергично, почти истерично закивало своей мешковатой головой, и из его соломенной шеи посыпался целый веер мелких травинок. — Конечно, с нами! — прошипело Пугало. — Чего тут думать? Чем больше, тем веселее! А то я один все философские трактаты в пустоту сочиняю, а меня никто не слушает! Теперь хоть тебя буду мучить своими умозаключениями! Потом Андрей посмотрел на Дровосека — на воплощение одинокой, механической тоски, на существо, которое, как и он сам, было по-своему сломано, искалечено и отчаянно искало починки, причем не механической, а душевной. Он вздохнул. Глубоко. Так глубоко, что почувствовал, как болят его уставшие легкие. Его группа странников, его растущая, абсурдная, нелепая «семья», пополнилась еще одним членом. Не самым удобным, не самым быстрым, не самым практичным. Но, черт возьми, он не мог. Он просто физически не мог оставить его здесь, в этом гиблом, вонючем болоте, ржаветь, медленно умирать и слушать кваканье лягушек в полном, абсолютном одиночестве. — Хорошо, — сказал Андрей, и его голос снова стал деловым, инженерным, лишенным сантиментов. — Но тебе потребуется регулярное, строгое техническое обслуживание. Масло. Чистка от ржавчины. Проверка суставов на предмет заеданий. Будешь соблюдать график? Следовать моим инструкциям без возражений? Дровосек издал звук, который можно было с натяжкой принять за железный, скрипучий, но искренний смех. Это было странно, жутковато и в то же время по-человечески трогательно. — О, да! Конечно! Я буду самым обслуживаемым, самым ухоженным дровосеком на свете! Я буду смазывать себя сам по первому вашему требованию! Я выучу наизусть каждую заклепку, каждую шестеренку на своем теле! Я стану образцом механической гигиены! И вот они снова двинулись в путь, теперь уже вчетвером. Девушка, несущая в себе боль утраты и первую, хрупкую зарождающуюся женственность. Инженер-механик в теле юноши, несущий в себе груз целого погибшего мира и отчаянно пытающийся найти общий язык с реальностью, которая настойчиво отрицала все его законы. Философствующее пугало, мечтающее о мозгах, чтобы его мысли обрели наконец вес и структуру. И мечтающий о сердце железный великан, желавший научиться чувствовать. Они шли по Желтой Кирпичной Дороге, и скрип шагов Дровосека, его тяжелое, размеренное, похожее на работу парового молота дыхание и периодический, предупреждающий скрежет его суставов стали новым, неизменным звуковым фоном их маленького, но неуклонно растущего мира. Андрей шел позади, наблюдая, как Элли что-то оживленно, с жестами, рассказывает Дровосеку, а Пугало задает ему глупые, наивные, но по-своему глубокие вопросы о том, каково это — быть железным, не чувствовать голода и не мёрзнуть ночью. И он думал. Он починил машину. Он вернул ей подвижность. Он сделал то, что умел лучше всего — привел в порядок механическую часть. Но он не мог починить ее душу. Не мог дать ей то, чего ей не хватало на самом глубоком, фундаментальном, экзистенциальном уровне. И, глядя на эту странную, нелепую, трогательную процессию, он начал понимать, что, возможно, главные поломки в этом мире, самые серьезные и опасные неисправности, были не в механике, не в физике, не в логике схем, а в чем-то совсем другом. В чем-то, что не имело чертежей, не подчинялось законам термодинамики и не решалось с помощью масла, инструментов и прямых рук. И его инженерные навыки, его знания и его холодная логика были здесь лишь первым, самым простым, самым примитивным шагом. Все самое сложное, самое важное, самое страшное и самое прекрасное было еще впереди. И он не знал, готов ли он к этому. Но он знал, что теперь он не один. И в этом, возможно, и заключался главный, самый ценный результат всего их пути.