Часть 20. Испытание маком

Первым забил тревогу не Андрей, и не его притупленные за годы работы в стерильных серверных инстинкты. Первым взбунтовался его организм, его плоть, та самая, которую он так часто игнорировал, погружаясь в виртуальные миры кода. Сначала запершило в горле. Легкое, едва заметное раздражение, как от пыльцы. Он сглотнул, сделал шаг, и новый поток воздуха принес ту же примесь. Сладковатую. Цветочную. Он автоматически отфильтровал ее в потоке данных, которые непрерывно считывало его тело: влажный запах гниющей древесины, кисловатый — мха, тонкий — собственного пота на спине, тяжелый, маслянистый — смазки в суставах Дровосека. Новая нота была чужеродной. «Papaver somniferum? — мелькнула где-то на задворках сознания справка. — Нет, не может быть. Не та климатическая зона». — Странно пахнет, — неуверенно произнесла Элли, идущая следом. — Сладко. Как будто варенье. — Или как духи той самой миссис Гейдж, что живет через дорогу, — тут же отозвалось Пугало, радостно подпрыгивая на своих мягких ногах. — Она всегда так пахнет, когда идет на свидание. Говорит, что это чтобы заманить мужчину, как пчелу на цветок. А я всегда думал — пчелы летят на мед, а не на старую... — Пугало, помолчи, — мягко прервал его Дровосек. Его металлический голос был полон тревоги. — Этот запах... он неестественный. Он не от дерева и не от земли. Андрей замедлил шаг, поднял руку, призывая к тишине. Его уши, привыкшие к монотонному гулу серверов, теперь улавливали каждый шорох. Но здесь была не тишина, а некий низкочастотный гул, исходящий от самой земли. Или это кровь стучала в висках? Запах усиливался с каждым шагом, превращаясь из легкой ноты в навязчивый, удушающий шлейф. Он лип к слизистой носа и горла, пропитывал одежду, въедался в волосы. Воздух стал густым, как сироп. И тогда Желтая Дорога, извивавшаяся, как испуганная змея, сделала последний поворот, и лес внезапно расступился, словно гигантский занавес. Они замерли на краю, пораженные, ошеломленные, подавленные открывшимся видом. Перед ними лежало море. Но не из воды, а из цвета. Бескрайнее, бездонное, пугающее в своей однородной, гипнотической красоте. Маки. Миллионы, миллиарды алых, багровых, почти черных в тенях маковых головок. Их бархатные лепестки колыхались под напором невидимого ветра, создавая зловещую, медлительную рябь, словно дыхание спящего исполина. Стебли, тонкие и хрупкие, стояли так плотно, что казались единым ковром, живым, пульсирующим телом. А над этим морем висела дымка. Не прозрачная, а сиреневато-розовая, ядовитая. Это был видимый аромат, концентрированный экстракт дурмана, испаряющийся с поверхности бесчисленных лепестков. Солнце, пробивавшееся сквозь эту дымку, окрашивалось в болезненно-медовые, закатные тона, хотя до вечера было еще далеко. Свет был обманчивым, сонным, липким. — Ой... — выдохнула Элли, и ее голос прозвучал уже отдаленно, будто из другого конца туннеля. Глаза ее широко раскрылись, но взгляд был не сфокусированным, а рассеянным, блаженным. — Какая... красота... Никогда не видела ничего подобного... Она сделала шаг вперед, протягивая руку, словно желая потрогать этот красный туман. — СТОЙ! — рявкнул Андрей так громко и резко, что даже Дровосек вздрогнул и издал короткий скрип. Его команда застыла как вкопанная. Рука Андрея инстинктивно схватила Элли за плечо и отдернула ее назад. Его пальцы впились в ее худенькое плечо почти болезненно. Все его существо, каждая клетка, пронзенная адреналином, кричала об опасности. Это не было магией в ее привычном, сказочном понимании. Это была химия. Чистая, прикладная, смертоносная химия. Биологическая ловушка. Поле — гигантский испаритель нервно-паралитического яда. — Это мак, — сказал он, и его голос был низким, хриплым от напряжения. Он говорил не с ними, а скорее сам с собой, загружая в оперативную память все, что знал. — Опиумный мак. Алкалоиды: морфин, кодеин... Глубокое угнетение ЦНС. Симптомы: эйфория, сонливость, брадикардия, угнетение дыхательного центра, кома, смерть от остановки дыхания. Это не магия. Это яд. Он окинул взглядом горизонт, и его сердце упало. Поле простиралось насколько хватало глаз — и налево, и направо, упираясь в темную стену леса, который теперь казался спасительной крепостью. Обход? Недели. Возможно, месяцы. А их запасы... он мысленно представил их скудный провиант: несколько сухарей, полфляги воды. У них не было времени. Лев, стоявший сзади всех, уже пятился, прижимаясь к стволам крайних деревьев. Его могучий загривок был взъерошен, а усы оттопырены от ужаса. Он фыркал, тряс головой, пытаясь избавиться от сладкого кошмара в ноздрях. — Нет! — зарычал он, и в его рыке не было ни капли былой, пусть и притворной, храбрости. Это был чистый, животный страх. — Я не пойду туда! Этот запах... он пахнет могилой! Пахнет темным шкафом, в котором тебя забыли, и ты умираешь в одиночестве! Я не пойду! — Нам не нужно его нюхать, — сказал Дровосек своим размеренным, металлическим голосом. Его медная грудь медленно поднималась и опускалась, но это был лишь механический ритуал. — Я не дышу. Мои легкие — это меха, которые гонят воздух через фильтры для охлаждения мотора. Яды на меня не подействуют. — А я.. я вроде как тоже не дышу, — неуверенно добавило Пугало, тыкая себя в грудь соломенной рукой. — У меня тут вентиляция. Солома проветривается. И потом, я ведь не из мяса, меня не отравить, да? Андрей стоял, оценивая ситуацию с холодной, почти машинной ясностью. *«Ширина поля: визуально 1.2-1.5 км. Скорость движения группы по пересеченной местности: 3-4 км/ч. Время пересечения: 20-30 минут. Фактор угрозы: ингаляционное отравление опиатами. Защита: респиратор-аналог. Влажная ткань. Фильтрация: низкая. Риск: критический. Альтернативы: отсутствуют». Решение было единственным. Оно было плохим, но другого не было. — Слушайте все, — его голос прозвучал как команда, вводимая в терминал перед тотальным апгрейдом с риском потери данных. — Мы пересекаем. Быстро. Рот и нос прикрыть тканью. Я смочу ее водой. Дровосек, ты идешь первым. Ты — наш таран. Проламывай дорогу, не оглядывайся. Пугало, за ним. Лев... — он посмотрел на дрожащего зверя, и в его глазах не было осуждения, лишь констатация факта, — ...постарайся задержать дыхание. Дыши мелкими, редкими вздохами. Элли, — он повернулся к ней, и его взгляд стал жестким, — ты идешь прямо за мной. Не отвлекайся. Не смотри по сторонам. Понимаешь? Элли кивнула, но ее глаза уже были затуманены. Сладкий наркотический аромат уже проникал в ее кровь, обещая покой и блаженство. Андрей быстрыми движениями разорвал одну из их запасных тряпичных обмоток на несколько лоскутов, достал флягу и щедро полил их драгоценной водой. Холодная влага должна была немного охладить вдыхаемый воздух и создать примитивный барьер для пыльцы. Он протянул по тряпке Элли и Пугалу. Лев с опаленным видом взял свой лоскут и неумело прижал его к носу, издавая недовольное ворчание. Дровосек лишь покачал своей блестящей головой. — Я готов. Они ступили в маковое море. Это было похоже на вход в другую реальность. Воздух сгустился окончательно, став сладким и тягучим, как патока. С каждым шагом Дровосека, безжалостно вминавшего в землю хрупкие стебли, в воздух вздымались тучи микроскопической пыльцы. Она оседала на их одежде, превращая ее в розоватую, липла к коже, забивалась в ресницы. Мир сузился до алого тумана, до давящей сладости в легких и до спины Дровосека, который, как неуклюжий ледокол, прокладывал им путь. Андрей чувствовал, как головокружение накатывает волнами. Сначала — легкая эйфория. Тревога отступила, сменилась странным, ничем не обоснованным благодушием. «А ведь красиво... И совсем не страшно...» — пронеслось в его голове, и он тут же встряхнулся, как после удара током. «Нет. Это яд. System integrity compromised. Запустить протокол очистки. Сфокусироваться на цели. Конец поля. Выход». Он обернулся, чтобы проверить Элли. Она шла, но ее шаги были неуверенными, покачивающимися. Мокрая тряпка сползла у нее с лица, и она даже не заметила этого. Ее губы были растянуты в блаженной, пустой улыбке. Она смотрела на маки, и в ее глазах плясали розовые блики. — Элли! Тряпку! — крикнул он, но его голос прозвучал приглушенно, как будто его рот был полон ваты. Она медленно повернула к нему голову, и ее взгляд был мутным, невидящим. — Андрей? — ее голос был тихим, ласковым, певучим. — Смотри... они такие мягкие... как будто мы идем по огромной перине... Я так устала... Можно мы немного отдохнем? Его кровь похолодела. Она была самой уязвимой. Самой хрупкой. Ее организм, не отягощенный годами стресса и цинизма, сдавался первым. — НЕТ! — его собственный крик оглушил его самого. Он схватил ее за руку, и ее пальцы были вялыми, безжизненными. — Иди! Беги! Но бежать было невозможно. Ноги стали ватными, тяжелыми, будно к сапогам прилипли пудовые гири. Он тащил ее за собой, чувствуя, как ее тело все больше обвисает, становясь неподъемной ношей. Его собственное сознание плыло. Перед глазами заплясали тени. Ему мерещились строки кода, всплывающие ошибки: «Fatal Exception: Opium Overdose. System Halt». Он видел лица коллег, склонившихся над мониторами, слышал тревожный писк датчиков... «All metrics critical... Respiratory rate: dropping... Heart rate: bradycardia...» — Держись, — хрипел он, обращаясь и к ней, и к самому себе. — Держись... Он не видел, что происходит сзади. Он слышал только подавленное всхлипывание Льва и металлический скрежет Дровосека. Лев отстал первым. Его могучие инстинкты выживания, его формула храбрости — все это растворилось в наркотическом угаре. Его мозг, уже привыкший к панике, теперь получил химическое подтверждение — опасность везде, бежать некуда, единственный выход — сдаться. Он просто остановился, его лапы подкосились, и он с глухим стоном рухнул в алые цветы. Его огромная голова утонула в них, грива смешалась с лепестками. Он не заснул сразу. Он лежал и тихо плакал, его тело вздрагивало в конвульсиях страха, пока морфий не затуманил его сознание окончательно, даровав забвение без сновидений. — Лев! — закричало Пугало, оборачиваясь. Оно подбежало к нему и принялось безуспешно толкать его соломенными руками. — Вставай! Ты же сильнее Чудовища! Вспомни формулу! Но Лев не отвечал. Его дыхание стало глубоким и редким. Дровосек остановился в нерешительности. Его логический процессор не мог обработать эту ситуацию. Угрозы нет. Нет врага, которого можно разрубить топором. Есть только воздух. Ядовитый, неосязаемый враг. — Я.. я не знаю, что делать, — проскрипел он, и в его голосе впервые прозвучала не грусть, а растерянность. — Я не могу его починить. — Тащи его! — просипел Андрей, почти теряя сознание. Он еле держался на ногах, одной рукой волоча за собой Элли, которая уже почти полностью обвисла на его плече, что-то беззубо бормоча про дом, про тетю Эм, про песика Тотошку. Дровосек кивнул с механической точностью. Он подошел ко Льву, наклонился, обхватил его металлическими руками за туловище и потащил. Неподъемная туша льва оставляла за собой широкую, измятую полосу в маках. Пугало, чувствуя свою неуязвимость, но паникуя от происходящего, засеменило рядом, пытаясь хоть как-то помочь, подталкивая льва сзади. Андрей больше не мог тащить Элли. Его силы были на исходе. Сознание затягивало розовой пеленой. Он видел, как ее веки медленно смыкаются. Как ее рука выскальзывает из его ослабевшей хватки. — Элли... — его голос был уже шепотом. — Прошу... нет... Она посмотрела на него в последний раз, и в ее взгляде не было страха. Только покой. Глубокий, всепоглощающий, смертельный покой. — Мне так... хорошо, Андрей... Не держи... Я просто... усну... Ее глаза закрылись. Ее тело стало совершенно безвольным и тяжелым, как мешок с песком. Она сползла по нему на землю, в море алых лепестков. И в этот миг в Андрее что-то взорвалось. Все его формулы, его логика, его холодные расчеты — все это сгорело в одно мгновение, испепеленное ослепительной, животной молнией осознания. Он не просто нес за нее ответственность. Она не была просто «элементом системы», «слабым звеном». Он ЛЮБИЛ ее. Любил эту девочку с глазами, видевшими чудеса там, где он видел баги. Любил ее упрямство, ее надежду, ее хрупкую, несгибаемую веру. Она стала его точкой отсчета в этом безумном мире. Его домом. Его смыслом. И он сейчас, здесь, на своих глазах, терял ее. Навсегда. Рациональность сдохла. Родилось нечто иное. Первобытное. Яростное. С рыком, в котором не было ничего человеческого — только голос зверя, защищающего свою самку, — он наклонился и подхватил ее на руки. Она была легкой, но его собственные мышцы отказывались слушаться, кости горели, легкие горели огнем, а не воздухом. Он пошел. Не думал. Не анализировал. Он просто шел, вперед, сквозь маковый ад, стиснув зубы до хруста, чувствуя, как по его лицу текут слезы ярости и бессилия. Он не видел Дровосека, тащившего Льва. Не слышал испуганного писка Пугала. Он видел только бледное, восковое лицо Элли у своей груди. Чувствовал ее слабое, все более редкое дыхание, которое обжигало его шею, как лед. Слышал собственное сердце, колотившееся в висках в такт его шагам — глухой, надрывный стук, отсчитывающий последние секунды ее жизни. Мир распадался на куски. Ему мерещились кошмары. Он был снова в горящем здании, таща на плече раненого коллегу. Он видел экраны с аварийными сообщениями: «CRITICAL FAILURE. CORE SYSTEM OFFLINE». Он слышал смех Злой Ведьмы, звонкий и ядовитый, как запах мака. Но он шел. Каждый шаг был победой воли над плотью, над ядом, над самой смертью. Он шел, потому что за спиной у него было ЕГО. Его сокровище. Его любовь. И ради этого он был готов разорвать саму ткань этого проклятого мира. Он не помнил, как дошел до конца. Не помнил, как его ноги, обесточенные, подкосились. Он просто рухнул вперед, и его лицо, его грудь, все его тело ударилось о что-то холодное, колкое, обжигающе чистое. СНЕГ. Он лежал, уткнувшись лицом в ледяную крупу, и давился судорожными, хриплыми вздохами. Холодный воздух врывался в его легкие, как миллионы острых лезвий, выжигая оттуда сладкую ядовитую пастилу. Он кашлял, рыдал, его тело сотрясали спазмы, избавляясь от дурмана. И тут он вспомнил. ЭЛЛИ. Он откашлялся, с трудом перевернулся на спину, держа ее на руках. Она лежала без движения. Ее лицо было белым, как снег под ними. Губы — синими. Ее грудь не поднималась. Паника, холодная и острая, как лед, пронзила его. Но ей не было места. Ее место заняла ярость. Ярость, требовавшая действия. — НЕТ! — его крик разорвал застывшую тишину заснеженной равнины. Он опустил ее на снег, стараясь сделать это как можно мягче, но его руки дрожали. Расстегнул ворот ее платья. Запрокинул ее голову, очистил пальцами рот от лепестков мака. — Дыши, черт тебя дери! — прохрипел он, и его голос был поломанным, чужим. Он зажал ей нос, своим ртом прикрыл ее холодные, синеватые губы и вдохнул в нее. Свой воздух. Отравленный, но живой. Он чувствовал, как ее грудная клетка слабо поднимается. Потом отпустил, наблюдая, как она опадает. Ничего. Он снова вдохнул. И снова. — ЖИВИ! Он начал непрямой массаж сердца. Его ладони, сложенные крест-накрест, легли на ее хрупкую грудину. Он боялся надавить слишком сильно, боялся сломать ребра этой хрупкой, почти детской грудной клетке. Но он боялся еще больше ее потерять. — Я не позволю! — он давил на такт, который отстукивала его собственная ярость. Раз-два-три-четыре... Пятнадцать. Потом снова два вдоха. Его губы прилипали к ее ледяным губам. — Я НЕ ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ УЙТИ! Слезы текли по его лицу ручьями, горячие, соленые, смешиваясь с потом, пыльцой и снегом. Он не плакал. Это было не плачем. Это было физическим проявлением его воли, его отчаянной, безумной попытки вырвать ее из лап небытия. Он умолял, требовал, проклинал всех богов, все системы, все мироздание. — Вернись ко мне! Вернись, Элли! Прошу! И тогда он почувствовал это. Под его ладонями, под грудиной — слабый, едва уловимый толчок. Как будто крошечная птица билась внутри ледяной клетки. Он замер, не веря. Второй толчок. Сильнее. Потом ее тело содрогнулось в его руках. Глубокий, спазматический, хриплый вдох. Воздух с свистом наполнил ее легкие. Потом кашель. Резкий, раздирающий, живой. Ее веки дрогнули. Она открыла глаза. Они были мутными, полными ужаса и непонимания. Она смотрела на него, ничего не соображая. — А... Андрей? — ее голос был шепотом, царапающим горло. — Что... что случилось? Где мы? Он не ответил. Он не мог. Все его существо сжалось в один гигантский, немой спазм облегчения. Он просто рухнул на нее, обхватив ее своими огромными, дрожащими руками, и прижал к себе так сильно, что у нее снова перехватило дыхание. Он зарылся лицом в ее шею, в ее волосы, пахнущие теперь не маком, а снегом и жизнью, и его тело сотрясали беззвучные, неконтролируемые рыдания. Он держал ее, свою отравленную, но живую, свою вернувшуюся с того света девочку, и чувствовал, как по его спине бегает холодная дрожь, сбрасывая последние оковы наркотического угара. Он сидел на коленях в снегу, качал ее на руках, как ребенка, и смотрел на то маковое поле, что лежало за его спиной, как ярко-алая, дьявольская рана на теле мира. Его ярость не утихла. Она ушла внутрь, затаилась, превратилась в холодную, стальную решимость. Он смотрел на бледное, испуганное личико Элли, чувствовал ее тепло сквозь одежду, и давал себе клятву. Молчаливую, но железную. Это больше никогда не повторится. Его «система» была неполной. Она не учитывала главного — хрупкости жизни. Ее жизни. Той, что он держал в руках. Ради нее он был готов стать не просто разработчиком, не инженером, латающим баги. Он был готов стать богом. Титаном. Чем угодно. Он перепишет правила, взломает ядро, перезагрузит всю реальность, но он больше никогда не позволит ничему и никому отнять у нее дыхание. Он поднял голову и увидел, как из макового поля, медленно, с нечеловеческим усилием, выползают Дровосек и Пугало. Дровосек тащил за собой бесчувственное тело Льва, оставляя в снегу глубокую борозду. Его металлическая броня была покрыта розовой пыльцой. Пугало, вымокшее и жалкое, шлепало рядом, его нарисованная улыбка была смазана слезами и грязью. Его команда уцелела. Чудом. Ценой его собственного душевного слома. Но то, что сломалось, было старым. Холодным. Бездушным. А то, что родилось на его обломках, было новым. Горячим. Яростным. И бесконечно опасным для любого, кто посмеет встать у него на пути. Он смотрел на Элли, которая тихо плакала у него на груди, и гладил ее по волосам. Его пальцы все еще дрожали. — Все хорошо, — прошептал он, и его голос был грубым, но бесконечно нежным. — Все уже позади. Я с тобой. И это была не просто утешительная ложь. Это было обещание. Самому себе. И ей. И всему этому жестокому, прекрасному, сломанному миру.