Часть 25. Ревность (Взгляд Элли)

Тишина ударила по ушам, как внезапная глухота после грохота канонады. Она была не пустой, а плотной, тяжелой, словно воздух наполнился жидким свинцом, давящим на грудную клетку, на виски, на каждую ресницу. Я сидела, поджав колени к подбородку, и впивалась взглядом в алую сердцевину костра, пытаясь найти в пляске языков пламени хоть какую-то опору, хоть какой-то ответ. Но огонь был безмолвен и равнодушен. А его слова... они все еще висели в воздухе, не рассеиваемые дымом, отравляющие каждый глоток. Они были как нож, медленно и методично вспарывающий мой мир, мою реальность, все, что я считала правдой за последние недели. Пятьдесят лет. Сын. Офис. Серверы. Алименты. Симуляция. Галлюцинация. Программа. Каждое слово было ударом. Пятидесятилетний. Он был старше моего отца. На два десятилетия старше. Я представляла седые виски, морщины у глаз, усталую осанку человека, прожившего большую жизнь. А передо мной сидел он — с кожей, упругой и загорелой, с мышцами, играющими под тонкой тканью рубахи, с губами, которые я помнила на своем теле, горячими и молодыми. Ложь. Сплошная, уродливая ложь. И самое страшное, самое унизительное... «Сначала я считал тебя частью программы. Набором алгоритмов». Я подняла на него глаза. Мое зрение было затуманенным, но я не давала слезам вырваться. Слезы были бы признаком боли, а я сейчас чувствовала нечто иное. Ледяную, тошнотворную пустоту предательства. — Пятьдесят... лет? — мой собственный голос прозвучал чужим, хрупким, как тонкий лед на луже. — Ты... ты старше моего отца. Он кивнул. Просто кивнул. Его лицо было серым, опустошенным. Он выглядел так, будто только что подписал себе смертный приговор. И, возможно, так оно и было. — И все это время... — я сделала рукой жест, пытаясь охватить необъятное — все наши разговоры у костра, его терпеливые объяснения, его смех, который я считала таким молодым, его прикосновения в темноте, его уроки нежности на берегу реки, его ярость в маковом поле, его тепло в нашей общей постели, — ...ты думал, что я... что это все ненастоящее? Что я ненастоящая? — Сначала — да, — его голос был хриплым, выскобленным изнутри. — Потом... потом уже нет. Ты стала единственным, что здесь настоящее. В его словах должна была быть надежда. Исповедь. Но я услышала только оправдание. Отговорку. — Когда? — мой голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. Я вскочила на ноги, и земля подо мной качнулась. — Когда именно я перестала быть «программой» для тебя, Андрей? А? До того, как ты впервые поцеловал меня? Или после? Может, в тот самый момент, когда ты был внутри меня, ты все еще проводил мысленный эксперимент? «Реакция аборигенки на стимул под кодом «половой акт»? Ты же инженер! Ты, должно быть, зафиксировал точное время смены статуса в своем чертовом дневнике! Внеси поправку в данные! «Объект Элли: с 21:47 переклассифицирован из «симуляции» в «реальный актив»! Я видела, как каждое мое слово бьет его, как нож. Он вздрагивал, его плечи сгорбились еще больше. Но мне было все равно. Во мне бушевала буря из стыда, гнева и самой унизительной, пронзительной жалости к самой себе. — Элли... — он протянул ко мне руку, и его пальцы дрожали. — Не трогай меня! — я отпрянула, как от огня. Прикосновение его кожи, той самой кожи, что я целовала, что ласкала, что знала лучше своей собственной, сейчас вызвало бы у меня рвотный спазм. — Боже мой... Боже... я спала с.. с дедом? Я позволяла тебе... ласкать меня... целовать меня... входить в меня... а ты... ты смотрел на меня как на что? На интересный экспонат? «Исследование поведенческих реакций молодой самки Homo Sapiens в условиях стрессовой среды»? Я была для тебя полевой работой? — Нет! — он тоже вскочил, его лицо исказила мука. — Это было не так! Я люблю тебя! Эти слова. Эти проклятые, прекрасные слова, которые я ждала, о которых мечтала. Они прозвучали сейчас, в этот момент, как насмешка. Как финальный, убийственный аккорд. — Как? — я заломила руки, чувствуя, как истерический смех подкатывает к горлу. — Как ты можешь меня любить? Ты же даже не знаешь, кто я на самом деле! Для тебя я — часть симуляции! Игрушка! Я для тебя даже не человек! Я — программа! Набор кода! И ты... ты спал с программой, Андрей? Тебе это нравилось? Утешаться в объятиях иллюзии? Я больше не могла это выносить. Его взгляд, полный отчаяния и вины, его молчаливое признание во всем. Воздух, насыщенный его ложью. Я развернулась и побежала. Прочь от костра. Прочь от него. В темноту леса, которая показалась мне единственным безопасным местом. Я бежала, не разбирая дороги, ветки хлестали меня по лицу и рукам, слезы, наконец, хлынули из глаз, горячие и соленые. Я бежала, пока в боку не закололо, пока легкие не стали гореть огнем. Я рухнула на колени у подножия огромного кедра, обхватила его шершавый ствол и зарыдала. Ревность. Это была не просто ревность к какой-то неведомой женщине из его прошлого. Это была ревность к самой себе. К той наивной, глупой девочке, которой я была до этого вечера. Та девочка верила, что он — ее судьба, ее единственный, ее прекрасный, сильный принц из иного мира. Та девочка сгорела в огне его откровения, и на ее месте осталась лишь обожженная, озлобленная тень. Я представляла его. Не здешнего, молодого и сильного. А того, настоящего. Пятидесятилетнего. Я представляла его в каком-то скучном, сером кабинете, перед мерцающим экраном. Я представляла его с сыном, с которым он общался лишь по телефону, из чувства долга. Я представляла его жизнь — пустую, лишенную магии, лишенную этого леса, этих звезд, лишенную... меня. И самый ужасный вопрос, который терзал мой мозг: кого он любил? Меня? Элли? Или то молодое тело, которое он получил в этом мире? Ту вторую молодость, которую он проживал через меня? Была ли я для него личностью? Или просто удобным сосудом для его угасших желаний? Мои рыдания сотрясали все тело. Я чувствовала себя такой грязной. Такой использованной. Каждое его прикосновение, каждый поцелуй, каждый ласковый шепот — все это теперь виделось в ином, гнусном свете. Он смотрел на меня глазами старика. Он касался меня руками старика. Он занимался со мной любовью, будучи стариком. От этой мысли меня физически затошнило. Я сгребла пригоршню влажной земли и стала тереть ею руки, лицо, как будто могла стереть следы его касаний, его поцелуев, его семени, которое он оставлял во мне всего пару ночей назад. Из темноты до меня донесся мягкий, металлический скрип. Я подняла голову. В нескольких шагах стоял Дровосек. Его мощная, железная фигура была неподвижна, а алое свечение в глазницах мягко пульсировало в такт трепету листьев над головой. — Уйди, — прохрипела я, вытирая лицо грязным рукавом. — Оставь меня одну. — Протокол безопасности, — раздался его ровный, скрипучий голос. — Ночной лес представляет угрозу уровня «желтый». Мое присутствие необходимо. — Я не хочу никого видеть! Особенно... его прислугу! — Я никем не прислуга, — ответил Дровосек без обиды. — Я — Дровосек. И я здесь, чтобы охранять тебя. — От кого? От саблезубых белок? — я фыркнула, и в нос мне снова ударили слезы. — От тебя самой, — произнес он невозмутимо. — Ты демонстрируешь нерациональное, само разрушительное поведение. Вероятность получения травмы — восемнадцать процентов. Я уткнулась лицом в колени. Он был прав. Мне хотелось бежать, кричать, биться головой о дерево. Мне хотелось, чтобы боль внутри прекратилась. — Он... он все обманул, — прошептала я, не в силах сдержаться. — Все, что было между нами... это была ложь. — Данные свидетельствуют об обратном, — возразил Дровосек. — Его действия по отношению к тебе на протяжении сорока семи дней наблюдения были последовательны: защита, забота, обучение, передача ресурсов. В его системе не было зафиксировано актов агрессии или обмана, направленных конкретно на тебя. До сегодняшнего вечера. — Но он лгал молчанием! — выкрикнула я, поднимая искаженное яростью лицо. — Он позволял мне думать, что он... что он один из нас! Что он молодой! Что он... мой! — Он исправил ошибку в данных, — заметил Дровосек. — Что, согласно моей базе знаний, является признаком честности, а не лживости. — О, прекрати! — я взмахнула рукой в его сторону. — Прекрати эту свою механическую болтовню! Ты ничего не понимаешь! У тебя нет сердца! — Это верно, — согласился он. — У меня нет сердца. Но у меня есть логика. И память. Я помню, как ты смеялась, когда он учил тебя ставить силки. Я помню, как твое дыхание учащалось, когда он смотрел на тебя. Я помню, как твоя рука искала его руку во сне. Эти данные — реальны. Они не являются симуляцией. И его реакция на тебя — его защита, его гнев, когда тебе угрожала опасность, его забота, когда ты была ранена — также были реальны. Его эмоциональные отклики были слишком сложны для базового ИИ. Вероятность симуляции — менее трех процентов. Я смотрела на него, и мои слезы постепенно высыхали. Его холодная, железная логика была как ушат ледяной воды. Он не пытался утешить. Он констатировал факты. — Так кто же он? — спросила я, и мой голос снова стал просто уставшим. — Кто он на самом деле? — Я не знаю, — честно ответил Дровосек. — Его система сложна и содержит внутренние противоречия. Но я наблюдаю. И я вижу, что человек по имени Андрей, который находится здесь, сейчас — это не тот человек, которого он описал. Тот человек остался в другом мире. Здесь же... здесь он другой. И эти изменения, судя по всему, связаны с тобой. Я снова обхватила колени руками. Было холодно. Дровосек, не говоря ни слова, снял с своего плеча накидку из грубой ткани жевунов и набросил ее мне на плечи. Жест был на удивление... человечным. — Что мне теперь делать? — прошептала я, уже не ему, а самой себе. — Системе требуется время на перезагрузку, — сказал Дровосек. — Обработка нового массива данных может занять от нескольких часов до нескольких лет. Рекомендую режим ожидания и наблюдения. С этими словами он отступил назад, растворившись в тени деревьев, но я знала, что он там. Его присутствие, странным образом, успокаивало. Он был как утес в бушующем море моих эмоций. Немой, бесчувственный, но надежный. Я так и не вернулась к костру той ночью. Я уснула, прислонившись к кедру, под скрипучую, металлическую вахту Дровосека. Мой сон был беспокойным, полным обрывков кошмаров: он превращался в седого старика с глазами моего отца, а я оставалась молодой и глупой, и он смотрел на меня с жалостью и.. похотью.

Утро пришло серое и промозглое. Я проснулась с тяжелой головой и опухшими от слез глазами. Первое, что я увидела, — это он. Андрей. Он сидел у потухшего костра, его спина была напряжена, а в руках он вертел какую-то веточку. Он не спал. Это было видно по затылку, по угловатым лопаткам, выпирающим под мятой рубахой. Он услышал мой шелест и обернулся. Его лицо было бледным, с темными кругами под глазами. Он выглядел так, будто его пытали всю ночь. И, возможно, так оно и было. Его собственными мыслями. Наши взгляды встретились на секунду. В его глазах я увидела такую бездну надежды, страха и вины, что мне снова захотелось убежать. Я резко отвела взгляд и направилась к реке умываться. Весь день прошел в гробовом молчании. Я шла впереди всех, задавая быстрый, почти беговой темп. Мне нужно было физическое напряжение, чтобы заглушить боль внутри. Я чувствовала его взгляд у себя в спине. Он был тяжелым, как гиря. Иногда я оборачивалась, чтобы что-то сказать Пугалу или указать Дровосеку направление, и краем глаза видела его. Он шел сзади, согбенный, и в его позе было столько страдания, что во мне на мгновение просыпалась та самая, старая Элли, которая хотела подбежать, обнять его и сказать, что все хорошо. Но это была ложь. Ничего не было хорошо. На привале я сидела отдельно, разминая затекшие ноги. Он подошел. Я почувствовала его приближение по мурашкам на коже. Он протянул мне кусок вяленого мяса и ломоть лепешки. — Ешь, — тихо сказал он. — Ты ничего не ела с вечера. Его голос был хриплым от бессонницы. В его протянутой руке была та самая забота, что стала для меня привычной. Но сейчас она была отравлена. Я взяла еду, не глядя на него, и, повернувшись, отнесла ее Льву, который лениво растянулся неподалеку. — Ты сегодня плохо охотился, — сказала я ему, гладя его по гриве. — Тебе нужнее. Лев смущенно похрюкал, обнюхал угощение, а потом посмотрел на Андрея с таким виноватым выражением в своих янтарных глазах, что мне стало смешно и горько одновременно. Даже зверь понимал, что происходит что-то неестественное. Андрей не сказал ни слова. Он просто развернулся и отошел. Вечером я устроилась спать не рядом с ним, под общим одеялом, а с другой стороны костра, прижавшись спиной к теплому, дышащему боку Льва. Его шерсть пахла лесом и солнцем, и это был простой, честный запах, не отягощенный ложью. Перед тем как уснуть, я положила рядом на свою свернутую куртку тот самый сиреневый цветок, что он принес вчера. Он уже начал вянуть, но все еще хранил следы своей хрупкой красоты. Я смотрела на него и чувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Я не вытирала ее. Пусть видит. Пусть видит, какую боль он мне причинил. На следующее утро, пока мы сворачивали лагерь, Дровосек приблизился к Андрею. Они о чем-то говорили. Я притворилась, что проверяю крепление своего рюкзака, но насторожила уши. Я не разобрала слов, но видел, как Андрей покачал головой, потом что-то спросил, а Дровосек в ответ что-то протяжно и скрипуче произнес. Потом Андрей посмотрел в мою сторону, и его взгляд был полон такой тоски, что у меня сжалось сердце. Я резко отвернулась. В этот день нам предстояло перейти через бурную горную речку по стволу упавшей сосны. Мост был ненадежным, скользким от влажных мхов. — Ой, я не пойду! — завопил Пугало, схватившись за свою соломенную голову. — Я поскользнусь! Меня унесет! Я размокну, и мои мозги вытекут вместе с соломой! — Я пойду первым, — сказала я, все еще избегая смотреть на Андрея. Мне нужно было доказать себе, что я могу. Что я не нуждаюсь в его защите. — Покажу, что это безопасно. Я ступила на скользкую кору. Ствол подался и закачался под моим весом. Сердце ушло в пятки, но я сделала еще шаг. И еще. Я сосредоточилась на точке на том берегу, отключив все мысли. Ветер трепал мои волосы, брызги от реки холодными иглами впивались в лицо. На середине моя нога нащупала особенно гладкий, облезлый участок. Я поскользнулась, едва удержав равновесие, и из груди у меня вырвался короткий, сдавленный вздох. Краем глаза я увидела, как Андрей сделал резкий порывистый шаг вперед, его лицо побелело от ужаса. Но Дровосек, стоявший рядом, молча положил ему на плечо свою тяжелую железную руку, удерживая на месте. Этот жест... этот инстинктивный порыв броситься ко мне... что-то во мне дрогнуло. Камень ненависти в моей груди дал трещину. Я перевела дух, нашла точку опоры и благополучно добралась до другого берега. Обернувшись, я увидела три пары глаз, устремленных на меня: испуганные пуговицы Пугала, алое свечение Дровосека и.. его глаза. Полные такого невыразимого облегчения, что мне стало не по себе. — Видите? Все просто, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть более хрипло, чем я хотела. Пугало, бормоча молитвы всем известным и неизвестным богам, поплелось следом. Дровосек прошел с невозмутимостью танка. Андрей остался последним. Он ступил на ствол, и я невольно задержала дыхание. Он был тяжелее меня, ствол прогнулся под ним сильнее. Он шел осторожно, сосредоточенно. И когда он поравнялся с тем самым скользким местом, я, не удержавшись, тихо, но четко сказала: — Будь осторожен. Там, посередине, кора облезла, очень скользко. Он замер на секунду, потом кивнул, не поднимая головы, и перешел оставшуюся часть моста с предельной аккуратностью. Когда его нога ступила на твердую землю нашего берега, он поднял на меня взгляд. В его глазах стояли слезы. Настоящие, мужские, немые слезы. Он не сказал «спасибо». Он просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько благодарности, что мне пришлось отвернуться, чтобы снова не расплакаться. Это было первое, что я сказала ему напрямую за двое суток. Не проклятие, не упрек. А предупреждение. Забота. Привычка, въевшаяся в плоть и кровь, оказалась сильнее гнева. Мы шли дальше, и молчание, между нами, уже не было таким ледяным. Оно было... напряженным, но живым. Как натянутая тетива, готовая выпустить стрелу, но неизвестно куда. К вечеру мы вышли на опушку, и перед нами расстелилось бесконечное море вереска. Он был повсюду — лиловый, фиолетовый, сиреневый, уходящий за горизонт, где его слизывало багровое, предгрозовое небо. Ветер гулял по равнине, и вереск колыхался, как живое существо, издавая глухой, шелестящий гул. Запах был одуряющим — горьким, медовым, пьянящим. Пока мы с Дровосеком разбивали лагерь, Андрей куда-то ушел. Я старалась не смотреть ему вслед, но периферией зрения заметила, как его фигура растворилась в лиловых зарослях. Он вернулся, когда я уже разводила костер. Подошел и, не говоря ни слова, протянул мне цветок. Не вереск. А одинокий, хрупкий стебелек с крошечным, идеально симметричным соцветием нежного, сиреневого оттенка. Он был таким же, как тот, увядающий в моей котомке. Но свежим. Я смотрела то на цветок, то на его руку — сильную, с проступающими венами, исцарапанную, но так бережно держащую этот хрупкий дар. Потом я медленно подняла руку и взяла его. Наши пальцы соприкоснулись. Всего на долю секунды. Но я почувствовала знакомый разряд. Тепло. Шероховатость его кожи. И дрожь, которая пробежала по его руке. — Спасибо, — тихо сказала я, опуская взгляд на сиреневый огонек у себя в ладони. Я не бросила его. Не отдала Пугалу. Я отнесла цветок к своему спальному месту и осторожно положила рядом с первым. Два сиреневых сердца на серой ткани. Мы снова не спали рядом. Но в ту ночь я долго ворочалась, глядя на два хрупких цветка, освещенных отсветами костра. Они были немыми свидетелями его попытки. Попытки достучаться. Попытки сказать что-то, что нельзя было выразить словами. А утром, когда мы тронулись в путь, я не отошла далеко вперед. Я шла рядом с Дровосеком, но уже не так стремительно. И когда Андрей, обходя лужу, случайно коснулся моего плеча, я не отпрянула. Я просто замерла на мгновение, позволив этому мимолетному касанию случиться. Это не было прощением. Прощение было где-то далеко, за горизонтом, за многими днями пути. Но это было началом. Началом долгой и трудной дороги назад. К нему. Или к тому, кем он был на самом деле. Кем бы он ни был — стариком из другого мира или молодым мужчиной из этого — он был тем, кто научил меня не только выживать, но и чувствовать. И сейчас я чувствовала самую страшную и самую человеческую боль — боль предательства и разбитых иллюзий. Но также я чувствовала и что-то еще. Упрямую, неистребимую надежду, хрупкую, как сиреневый цветок в вереске, но уже пустившую корни в разбитой почве моего сердца.