Часть 30. Вид на Город

Воздух на склоне холма был иным — разреженным, прохладным, напоенным запахами полыни и нагретого за день камня. Они шли уже несколько дней, и с каждым шагом вверх мир вокруг менялся, словно готовя их к чему-то важному. Желтая Кирпичная Дорога, этот вечный проводник, вилась серпантином, упрямо взбираясь к невидимой снизу вершине. Рана Андрея, под неусыпным и искусным надзором Элли, затягивалась. Тело, молодое и сильное, послушно откликалось на ее заботу. Острая, рвущая боль сменилась глухой, фантомной ломотой, напоминавшей о себе при каждом неловком движении, при каждом глубоком вдохе. Но эта боль была теперь своим, почти родным ощущением — напоминанием о цене жизни, о хрупкости плоти и о той ярости, что жила в нем, готовность броситься под когти ради нее. Их отношения перешли на новую, невероятно прочную ступень. Они шли не просто рядом — они шли как единый организм. Плечо к плечу, бедро к бедру. Ее рука, маленькая, но сильная, часто находила его ладонь, и их пальцы сплетались в немом диалоге. Он больше не вел ее — они шли вместе. И в этом «вместе» заключалась вся вселенная их недавно обретенного мира. Именно Элли, с ее возросшей, почти звериной чуткостью, первой ощутила перемену. — Андрей, — ее голос, обычно такой твердый рядом с ним, сейчас прозвучал с оттенком тревоги. — Смотри. Дорога… она уходит наверх. К самому небу, кажется. Андрей, чей взгляд автоматически анализировал рельеф с точки зрения тактики — укрытия, секторы обстрела, пути отхода — лишь кивнул, его глаза сузились. — Естественный наблюдательный пункт. С вершины должен открываться вид на километры вокруг. Нам нужно туда. Подъем был долгим и изматывающим. Солнце, стоявшее в зените, жгло немилосердно. Кирпичи под ногами были горячими, воздух дрожал от зноя. Андрей, стиснув зубы, преодолевал каждый новый виток. Пот стекал по его вискам, соленые капли попадали в глаза, но он не издавал ни звука. Однако Элли, шедшая сзади, видела, как напрягаются мышцы его спины под мокрой от пота рубахой, как он чуть заметно прихрамывает, сберегая поврежденные мышцы. Она не предлагала помощь — знала его гордую, упрямую натуру, — но ее рука всегда была готова поддержать, ее плечо — стать опорой. — Ой, жарко! — оглашало окрестности Пугало, беспомощно обмахиваясь своей тряпичной лапой. — Я сейчас воспламенюсь! Вспыхну, как спичка! От меня одна горстка пепла останется! И кто тогда будет вас радовать своим остроумием? — Температура воздуха не превышает критический порог возгорания целлюлозных материалов, из которых ты состоишь, — безмятежно скрипел Дровосек, его металлические ступни мерно стучали по кирпичам. — Вероятность самовозгорания — ноль целых ноль две сотых процента. — А вдруг молния? — не унималось Пугало, с опаской глядя на чистое небо. — Или… или искра из твоих суставов высечет! Ты же весь из металла, ходячая гроза! Лев, тяжело дыша, взбирался по склону, его могучие лапы с трудом находили опору на гладких кирпичах. Но в его золотистых глазах, обычно полных страха, теперь читалось сосредоточенное внимание. Охотничий инстинкт, заглушенный было трусостью, теперь просыпался, сканируя местность на предмет добычи или скрытой угрозы. Его ноздри вздрагивали, улавливая тысячи запахов, принесенных ветром с вершины. Чем выше они поднимались, тем прохладнее становился воздух. Лес остался далеко внизу, сменившись редкими, корявыми кустами, цеплявшимися за каменистую почву. Небо, казалось, приблизилось, став бездонным и оглушительно синим. И вот, наконец, последний поворот. Они вышли на плоскую, каменистую вершину, и мир обрушился на них. Ветра здесь, наверху, не было. Была лишь абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь их собственным тяжелым дыханием. А впереди… впереди открывалась панорама, от которой кровь стыла в жилах и перехватывало дыхание. Холм, на котором они стояли, обрывался вниз, в гигантскую чашу долины, залитую золотым светом заходящего солнца. А на противоположной стороне, на другом, невероятно высоком и крутом холме, стоял Город. Но это был не милый, игрушечный замок из детских книжек. То, что предстало их глазам, было чудовищным, величественным и абсолютно пугающим. Изумрудный Город. Он полностью оправдывал свое название. Весь, от подножия, терявшегося в дымке долины, до самых невероятных, устремленных в небо шпилей, был покрыт густым, многослойным налетом патины. Но это не была краска. Это была сама плоть Города — металл, проржавевший, окислившийся до яркого, ядовито-зеленого цвета. Он переливался на закатном солнце, как чешуя гигантского дракона, отливая тысячами оттенков: от глубокого, почти черного изумруда до ослепительного, светящегося зелено-желтого, цвета ядовитой тропической лягушки. Город был не просто большим. Он был циклопическим. Бесчисленные башни, зиккураты, арки и мосты сплетались в головокружительно сложный, техногенный лес. Это был не хаос — это был порядок, доведенный до абсолюта, до абсурда. Архитектура поражала масштабом и сложностью: готические стрельчатые окна соседствовали с плавными, обтекаемыми формами, похожими на детали неведомых механизмов. Ажурные мосты, тонкие, как паутина, перекидывались между шпилями на головокружительной высоте. И Город жил. От него исходил низкий, непрерывный гул, похожий на биение гигантского металлического сердца. Этот звук, ровный и неумолимый, вибрировал в костях, отзывался в зубах. Но больше всего поражали детали. Те самые, что Андрей, как инженер, не мог не заметить. — Смотрите-ка! Светлячки! Огромные! — пронзительно запищало Пугало, тыча пальцем в небо над Городом. — И они не мигают! Это были не светлячки. Над башнями, на разных высотах, плавно и почти бесшумно курсировали десятки сигарообразных аппаратов. Дроны. Они были сделаны из того же зеленого металла, их корпуса отливали малахитовым блеском. По бокам мерцали ровным, холодным светом продолговатые иллюминаторы. Они двигались с выверенной, машинальной грацией, напоминая стаю гигантских, хищных стрекоз. Их траектории были идеально выверены, без единого лишнего движения. — Наблюдение и патрулирование, — тихо, сквозь зуба, произнес Андрей. Его мозг, инженерный процессор, уже анализировал: «Скорее всего, оснащены камерами, возможно, сенсорами движения, тепловизорами. Вероятно, вооружены». Он видел и другое. От самых высоких шпилей в небо уходили тонкие, почти невидимые лучи энергии, создавая над Городом слабую, мерцающую куполообразную сетку. Она переливалась, как мыльный пузырь, искажая очертания облаков за ней. — Щит, — пробормотал он. — Энергетический барьер. Для защиты от чего? От кого? Он видел сложную систему трубопроводов, опоясывающих здания, как артерии и вены. Видел геометрически правильные площадки на крышах — посадочные зоны. Видел ритмично мигающие огни на некоторых башнях — маяки, передатчики. Это была не магия. Это была технология. Высокоразвитая, чуждая, пугающая своим масштабом и совершенством. — Это… не колдовство, — прошептал он, и в его голосе звучало нечто среднее между ужасом и жадным, профессиональным интересом. Его душа инженера, томившаяся в мире абсурда и условностей, встрепенулась. Здесь, перед ним, была система. Сложная, незнакомая, но система. Со своими законами, логикой, архитектурой. Принципы масштабируемости, модульности, энергоэффективности — все это он читал в этих стенах, как читал когда-то чертежи серверных кластеров. И вместе с этим узнаванием пришла леденящая душу тревога. Такой город не мог существовать автономно. Ему требовался источник энергии чудовищной мощности. Требовалась система управления — централизованный, всемогущий искусственный интеллект или… или тот, кого здесь зовут Волшебником. И этот управляющий разум вряд ли был добрым дедушкой из сказки. Элли стояла рядом, застыв, как изваяние. Ее рука с такой силой впилась в его рукав, что пальцы побелели. Она смотрела на Город не с восторгом, а с благоговейным, первобытным страхом. Ее лицо было бледным, губы приоткрыты. — Он… дышит, — выдохнула она, и ее голос был полон мистического ужаса. — Слышишь, Андрей? Он как живой. Как огромный зверь. Спящий зверь. Он слышал. Этот гул был похож на дыхание исполина. Ровное, глубокое, неостанавливающееся. Оно наполняло все пространство, давило на барабанные перепонки. — Он прекрасен, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала неподдельная, щемящая тоска. — Как… как ядовитый цветок. Самый красивый во вселенной. И самый страшный. Андрей обнял ее за плечи, притягивая к себе. Он чувствовал, как мелко-мелко дрожит все ее тело. Он понимал ее лучше, чем кто-либо. После месяцев скитаний по диким, пусть и смертельно опасным, но естественным ландшафтам, этот рукотворный левиафан казался кощунством. Он был апофеозом порядка, но порядка тоталитарного, бездушного, подавляющего все живое. — Нам… нам действительно нужно туда? — спросила она, поднимая на него глаза, и в их изумрудной глубине, так похожей на цвет Города, плескался немой вопрос и страх. — Да, — ответил он без тени сомнения. Его голос прозвучал твердо и ясно, разрезая гул Города. — Все дороги ведут туда. И все наши ответы — тоже. Обо мне. О тебе. Об этом мире. Он обвел взглядом своих спутников. Пугало, забыв о жаре, сидело на камне, уставившись на летающие дроны. Его нарисованные брови поползли к макушке, рот был открыт в немом восхищении и ужасе. — Ой, — прошептало оно. — Они такие… блестящие. И такие… зубастые, наверное. Лев прижал уши к голове, его губы были оттянуты в беззвучном рыке. Вся его поза выражала глубочайшую, инстинктивную неприязнь. Хвост нервно бил по камням. Этот древний хищник чувствовал угрозу, исходящую от этого места, угрозу иного, незнакомого порядка. Дровосек стоял неподвижно, как и всегда, но его медный торс был обращен к Городу, а алое свечение в глазницах пульсировало быстрее обычного. Он молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. — Я… чувствую, — вдруг раздался его скрипучий, механический голос. — Вибрации. Энергию. Частоты. Моя система… откликается. Это место… я его знаю. Я его… помню. Обрывки. Протоколы. Андрей кивнул. Конечно. Железный Дровосек, собранный из металла и оживленный таинственной силой, не мог не чувствовать родства с этим техногенным колоссом. Он был частью этой системы, ее маленьким, заблудшим винтиком. Он снова посмотрел на Город. Изумрудный, величественный, бездушный. Он видел в нем не воплощение мечты, а конечную точку их путешествия. Ловушку. Лабиринт. Место, где им предстоит столкнуться не с волшебством, а с бездушной, совершенной системой. Системой, которую, возможно, придется не просто просить об одолжении, а взламывать, обманывать, побеждать. И впервые за долгое время он почувствовал не просто страх, а некое подобие старого, знакомого азарта. Азарта взломщика, стоящего перед самой сложной системой безопасности в своей жизни. Но этот азарт был смешан с леденящей душу тяжестью ответственности. Потому что на кону было уже не просто его выживание. На кону была она. Их общее, едва зародившееся будущее. Жизнь, которую они только начали отстраивать из обломков своих прошлых. — Лагерь разобьем здесь, — скомандовал он, и его голос вновь обрел ту самую, командирскую твердость, но теперь это была не твердость всезнающего лидера, а решимость капитана, ведущего свой корабль в самый центр неизбежного шторма. — На вершине. С этой позиции мы контролируем подходы. Завтра на рассвете — начинаем движение к Городу. Он обернулся и посмотрел на Элли. Ее глаза, все еще полные страха, смотрели на него с безоговорочным доверием. В них не было и тени сомнения. Она верила ему. И в этой вере, как в прочном стальном каркасе, заключалась его главная сила. Он взял ее руку — ту самую, что только что впивалась в его рукав, — и поднес к своим губам. Он не просто поцеловал ее костяшки. Он ощутил кожу губами, вдохнул ее запах — смесь пота, дорожной пыли и чего-то неуловимого, цветочного, что было ее сутью. Это был жест не рыцаря, а мужчины, черпающего силы в своей женщине. — Не бойся, — сказал он, и его слова были обращены только к ней. — Что бы там ни ждало нас за этими стенами, мы справимся. Мы уже прошли через слишком многое, чтобы сломаться сейчас. Вместе. Она улыбнулась. Это была слабая, дрожащая улыбка, но в ней сияла такая сила духа, что у него сжалось сердце. Эта улыбка, завоеванная болью, кровью и прощением, была его самым ценным трофеем на этом долгом пути из ниоткуда в никуда. — Я знаю, — просто сказала она. И в этом «знаю» была вся их общая история. Они стояли на краю света, на вершине холма, держась за руки, и смотрели на Изумрудный Город, купающийся в багровых лучах умирающего дня. Он был их целью. Их испытанием. Их Сциллой и Харибдой, слившимися в один техногенный кошмар. И они были готовы встретить его. Не как смиренные просители, а как равные. Как люди, прошедшие через огонь маков, лед отчаяния, песчаные ловушки души и нашедшие в себе ту самую силу, против которой бессильна любая магия и любая технология. Силу, что рождалась в пространстве между их сплетенными пальцами, в синхронном биении их сердец, в немом диалоге их душ. Силу любви. Сумерки сгущались быстро, наливая долину и Город густыми, фиолетовыми тенями. Изумрудные стены начали тускнеть, а затем загорелись изнутри. Не тысячами огней, как в человеческом городе, а ровным, холодным, зеленоватым свечением, исходящим, казалось, от самих стен. Город превратился в гигантский, светящийся в ночи изумруд, и это зрелище было еще более зловещим, чем днем. Андрей, превозмогая усталость и ноющую боль в боку, лично обошел периметр их стоянки, проверяя углы обзора. Город внизу не давал расслабиться. Его гул, теперь более глухой, но все такой же неумолимый, наполнял ночь, становясь саундтреком к их тревожным мыслям. Элли, тем временем, занималась ужином. Ее движения у костра были экономными и точными. Она раздела тушку, нанизала мясо на прутья, подготовила съедобные коренья, найденные по пути. Но ее взгляд постоянно возвращался к светящемуся внизу Городу. Она чувствовала его взгляд на себе. Буквально. Как будто тысячи невидимых глаз смотрят на них с тех стен, с летающих дронов. Когда простой ужин был съеден и костер потушили, чтобы не демаскировать себя, ночь окончательно вступила в свои права. Небо, черное-черное, без единого облачка, было усыпано бриллиантами звезд. Млечный Путь раскинулся над их головами ослепительной, пылающей рекой. И на фоне этого космического великолепия светящийся Изумрудный Город казался чем-то инопланетным, чужеродным. Они устроились на ночлег в небольшом углублении скалы, которое служило естественным укрытием от ветра. Пугало, свернувшись калачиком, быстро заснуло, посасывая во сне свою соломенную руку. Лев растянулся у входа в их нишу, его мощный бок поднимался и опускался в ровном ритме. Дровосек встал на страже, слившись с темнотой, лишь алое пятно его глазниц мерцало в такт далекому гулу. Андрей и Элли лежали рядом на разостланных плащах, укрытые одним одеялом. Они не спали. Воздух между ними был густым, насыщенным невысказанными мыслями и общим страхом. Он лежал на спине, глядя в звездное небо, но видел лишь зеленые, светящиеся стены. Его мозг работал без остановки, выстраивая и отвергая модели, гипотезы, планы проникновения, варианты развития событий. Это был привычный, почти успокаивающий процесс — погружение в задачу. Но сегодня он буксовал. Слишком много неизвестных. Слишком высока цена ошибки. Ее рука легла ему на грудь, ладонь распласталась над сердцем. — О чем думаешь? — ее шепот был едва слышен. — О том, что я не вижу слабых мест, — честно ответил он, не отрывая взгляда от звезд. — Энергощит, система наблюдения, вероятно, автоматизированная охрана. Это... идеальная крепость. Взломать ее извне невозможно. — Значит, нужно, чтобы нас впустили, — тихо сказала она. Он повернул голову к ней. В свете звезд ее лицо было бледным и серьезным. — Да. Но что мы можем предложить? У нас нет ничего, что могло бы заинтересовать такую систему. — У нас есть мы, — она приподнялась на локте, ее серебряные волосы упали на его плечо. Ее глаза в темноте казались бездонными. — Мы прошли через все это. Мы не сломались. Разве это не ценно? Разве наша... наша любовь не есть то, чего нет у этой... этой железяки? Он смотрел на нее, и в его груди что-то перевернулось. Ее простая, детская вера в силу чувств сталкивалась с его холодной логикой, и в этот раз логика отступала. Она была права. Их сила была не в технологиях, не в оружии. Их сила была в этой хрупкой, невероятной связи, что родилась на краю гибели и закалилась в огне испытаний. — Ты права, — прошептал он, и его рука потянулась к ее лицу. Он провел пальцами по ее щеке, ощущая под кожей тонкую кость. — Ты всегда права в главном. Ее губы тронула улыбка. Затем она наклонилась и поцеловала его. Сначала нежно, почти робко, как бы проверяя. Но он ответил ей с такой страстью, в которой смешались и страх перед завтрашним днем, и благодарность за сегодняшний, и та самая, всепоглощающая любовь, что делала его сильным и уязвимым одновременно. Их поцелуй углублялся, становясь более жадным, более отчаянным. Язык Андрея искал ее язык, их дыхание смешалось, стало частым и прерывистым. Его руки скользнули под одеяло, нашли тонкую ткань ее рубахи, и он ощутил под ней тепло ее спины, напряжение мышц. Она оторвалась от его губ, ее глаза горели в темноте. — Люби меня, Андрей, — прошептала она, и в ее голосе не было просьбы, было требование. — Прямо сейчас. Чтобы я почувствовала, что мы живы. Чтобы я забыла про этот... этот кошмар внизу. Ее слова повисли в ночном воздухе, смешавшись с гулом Города. Люби меня, Андрей". В них была не просьба, а потребность, рожденная страхом перед тем исполинским техногенным кошмаром, что светился внизу, и одновременно — вызов ему. Андрей не ответил словами. Его ответом стало движение. Он медленно, почти ритуально, приподнялся над ней, его тень накрыла ее, и в лунном свете его глаза горели серьезным, сосредоточенным огнем. Боль в боку, усталость, тревога — все это отступило, уступив место иному, более мощному чувству. Не просто желанию, а необходимости утвердить жизнь, плоть, тепло перед лицом этого бездушного металлического величия. — Я покажу тебе, — тихо сказал он, и его голос был низким, обволакивающим. — Ты показала мне свою силу. Свою власть. Теперь моя очередь. Позволь мне. Он не стал грубо срывать с нее одежду. Вместо этого его пальцы, грубые и шершавые от работы и дороги, с неожиданной нежностью коснулись ее лица. Он провел большими пальцами по ее скулам, по линии бровей, как бы заново узнавая каждую черту. Затем его губы коснулись ее лба. Легкий, почти невесомый поцелуй. Потом — закрытых век. Он чувствовал, как под тонкой кожей бешено пульсирует кровь. — Не бойся, — прошептал он, и его губы скользнули к ее виску, к маленькой раковине уха. Он коснулся ее кончиком языка, ощущая вкус ее кожи — соленый от пота, с легкой горчинкой дорожной пыли. Она вздрогнула, и тихий стон вырвался из ее губ. Его поцелуи продолжали свое медленное, исследующее путешествие. Вниз, по линии шеи. Он не кусал ее, как бывало в пылу страсти, а лишь губами ощущал пульсацию в яремной впадине, дышал теплом ее кожи. Его руки в это время расстегивали пуговицы ее простой рубахи. Ткань разошлась, обнажив сначала ключицы, хрупкие, как крылья, затем — верх груди. Он откинул рубаху, и его дыхание перехватило. Ее грудь в лунном свете была бледной, почти фарфоровой. Небольшая, высокая, с темно-розовыми, набухшими от возбуждения ареолами и твердыми, как спелые ягоды, сосками. Он склонился к одной из них, но не сразу взял в рот. Сначала он лишь обвел ее ареолу кончиком языка, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, а сосок становится еще тверже. Затем его губы сомкнулись вокруг него, и он начал ласкать — нежно, но настойчиво, чередуя сосание с легким пощипыванием зубами. Она застонала, ее руки впились в его волосы, прижимая его к себе. — Андрей... — простонала она, и в ее голосе была уже не только страсть, но и нетерпение. — Терпение, — прошептал он, переходя ко второй груди, уделяя ей такое же пристальное внимание. Его рука тем временем скользнула вниз, по ее животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под его прикосновением. Он нашел пояс ее штанов, расстегнул его. Затем его пальцы проникли под ткань, коснулись кожи низа живота, почувствовали жесткие завитки лобковых волос. Он медленно стянул с нее штаны и нижнее белье, помогая ей освободить ноги. Теперь она лежала перед ним полностью обнаженная, ее тело, худощавое и сильное, дышало жаром и ожиданием. Лунный свет лепил ее изгибы, делая ее похожей на древнюю статую богини плодородия. Его собственная одежда мешала. Он быстро, почти небрежно сбросил с себя рубаху и штаны. Его тело, покрытое шрамами и напряженными мышцами, отбрасывало резкие тени. Его член, давно готовый, твердый и тяжелый, подрагивал в такт бешеному ритму сердца. Но он не торопился. Он снова склонился над ней, и его губы возобновили свое исследование. Теперь его путь лежал ниже. Он целовал ее грудь, скользил губами по ребрам, по впадине пупка. Его язык вычерчивал влажные узоры на ее коже. Он чувствовал, как все ее тело трепещет под его ласками, слышал ее прерывистое, хриплое дыхание. — Пожалуйста... — взмолилась она, уже не в силах терпеть. — Мне нужно... нужно чувствовать тебя внутри. Он поднял голову, его взгляд был темным, полным обещания и власти. — Повернись, — мягко, но непреклонно приказал он. В ее глазах мелькнуло удивление, но она послушалась, перевернувшись на живот. Ее спина, тонкая и сильная, с выступающими позвонками, была теперь перед ним. Ягодицы, бледные и упругие, подрагивали от напряжения. Он лег сверху на нее, его грудь прижалась к ее спине. Он чувствовал под собой каждый изгиб ее позвоночника, тепло ее кожи. Его руки обхватили ее, одна легла на ее грудь, ладонь сомкнулась вокруг ее правой груди, пальцы принялись ласкать сосок. Другая рука легла на ее бедро. — Раздвинь ноги немного, — прошептал он ей на ухо, его губы коснулись мочки, и он почувствовал, как она снова вздрогнула. Она послушно раздвинула бедра, открывая ему доступ. Он приподнял свои бедра, направил свой член к ее влагалищу сзади. Он нашел вход, влажный и горячий, и осторожно, с невероятной нежностью, несмотря на властность позы, начал входить в нее. Ощущение было сокрушительным. Ее внутренние мускулы, уже возбужденные его ласками, сжались вокруг него, принимая его, но с сопротивлением, которое заставляло его стонать. Он входил медленно, миллиметр за миллиметром, чувствуя, как ее тело принимает его, как она подается ему навстречу, слегка выгибая спину. — Боже... — выдохнула она, когда он вошел в нее полностью. Ее голова была повернута набок, щекой прижата к плащу, подложенному под них. — Ты... так глубоко... Он замер, полностью погруженный в ее тепло и влагу. Его тело покрывало ее, доминировало над ней, но в этом доминировании не было агрессии. Была невероятная, почти болезненная нежность. Он лежал на ней, его грудь прижималась к ее спине, его губы касались ее плеча, шеи. Он чувствовал под собой каждое ее дыхание, каждое биение ее сердца. — Ты вся моя, — прошептал он, и его слова были не требованием, а констатацией факта, полного любви и одержимости. — Вся. До последней клеточки. И он начал двигаться. Медленно. Осторожно. Его бедра совершали короткие, плавные толчки. Он не торопился, не стремился к быстрой разрядке. Каждое движение было продуманным, выверенным, направленным на то, чтобы доставить ей наслаждение. Его рука на ее груди продолжала ласкать сосок, сжимая и пощипывая его. Другая рука скользила по ее бедру, затем опустилась ниже, к тому месту, где их тела соединялись. Его пальцы нашли ее клитор, набухший и чувствительный. Он начал водить по нему кругами, в такт своим неглубоким, но мощным толчкам. Она закричала, подавив крик в ткань плаща, ее тело затряслось. — Андрей... не могу... так хорошо... — ее слова были обрывисты, продиктованы нарастающей волной удовольствия. Он ускорил движения пальцев, но ритм своих бедер сохранил прежним — неспешным, властным, глубоким. Он заполнял ее полностью, каждый раз достигая самой ее сути. Поза сзади позволяла ему проникать невероятно глубоко, и он использовал это, чтобы дотронуться до самых сокровенных уголков ее тела и души. Он наклонился еще ниже, его губы нашли ее ухо. — Кончай для меня, — приказал он шепотом, и его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Я хочу чувствовать, как ты кончаешь на мне. Ее тело взорвалось. Волна оргазма, которую она сдерживала, прорвалась с такой силой, что ее крик, на этот раз громкий, разорвал ночную тишину. Ее внутренние мускулы сжались вокруг его члена в серии судорожных, молниеносных спазмов, выжимая из него стон, похожий на рычание. Ее тело выгнулось, затем обмякло под ним, но он не останавливался. Он продолжал двигаться, его толчки стали быстрее, глубже, теперь в них была вся его ярость, его страх, его любовь. Он держал ее, прижимал к себе, чувствуя, как ее горячая, влажная плоть принимает его, как ее соки смешиваются с его потом. Он смотрел на ее профиль, на запрокинутое лицо с закрытыми глазами, на губы, приоткрытые в беззвучном стоне, и это зрелище стало для него последней каплей. С низким, сдавленным криком он излился в нее, горячими, пульсирующими потоками. Его тело напряглось, затем обмякло, и он рухнул на нее, стараясь перенести вес на локти, тяжело и прерывисто дыша. Они лежали так несколько минут, слипшиеся, мокрые, их сердца бешено колотились. Гул Города снова заполнил собой пространство, но теперь он казался чуть более далеким, чуть менее значимым. Он осторожно вышел из нее и перевернул ее на бок, прижимая к себе. Она прильнула к его груди, ее тело все еще вздрагивало от остаточных спазмов. Из темноты донеслось сонное ворчание Пугала: — Опять эти землетрясения... Надо же, и в горах неспокойно... Или это опять они? Андрей фыркнул, не в силах сдержать смех. Смех был нервным, с надрывом, но он был. Элли тоже тихо рассмеялась, прижимаясь к нему. — Засни, соломенная голова, — прошептала она в сторону Пугала, но в ее голосе не было раздражения, лишь усталая нежность. Он обнял ее крепче, чувствуя, как ее дыхание постепенно выравнивается и становится глубоким и ровным. Она засыпала. Он же лежал с открытыми глазами, глядя на светящийся внизу Город. Но теперь он смотрел на него не со страхом, а с холодной решимостью. Он показал ей свою силу. Силу мужчины, который может быть нежным даже в доминировании, который может защитить, укрыть, подарить наслаждение даже на краю пропасти. И эта сила была реальнее любой технологии, любого металла. Завтра их ждал Изумрудный Город. Но что бы он ни приготовил, они встретят это вместе. Сильные своей любовью, своей плотью, своей жизнью. И это было единственным оружием, в котором он был абсолютно уверен.