Часть 32. Лицо Волшебника.

Тишина, наступившая после ухода стражей, была не благословенной, а зловещей. Она висела в воздухе густым, осязаемым полотном, которое вот-вот должно было разорваться от напряжения. Ее нарушал лишь ровный, назойливый гул, ставший саундтреком этого ада, и тихое, отчаянное потрескивание собственной соломы, которое издавало Пугало, безуспешно пытаясь перестать дрожать. Элли стояла, прислонившись спиной к холодной металлической стене цеха, и чувствовала, как дрожь, исходящая от самого сердца, мелкой рябью пробегает по всему ее телу. Она смотрела на Дровосека, и в ее груди бушевала странная смесь благодарности, страха и любопытства. Он стоял неподвижно, его медный корпус, обычно такой знакомый и надежный, теперь казался загадочным артефактом из иного времени. Алый свет в его глазницах был приглушен, задумчив, словно он и сам был ошеломлен тем, что произошло. — «Никогда не было лучшего сокровища», — тихо, растягивая слова, повторил Андрей. Он не смотрел на Дровосека, его взгляд был обращен внутрь себя, в глубины памяти и анализа. — Это не случайный набор символов. Это… ключевая фраза. Пароль. С памятью. С эмоцией. Он поднял глаза на Дровосека, и в его взгляде не было прежней снисходительности к «механизму». Теперь это был взгляд равного к равному. К хранителю тайны. — Откуда, друг? Откуда ты это знаешь? Дровосек медленно повернул голову. Скрип его шеи прозвучал громко в тишине. — Она пришла из темноты, — его скрипучий голос был непривычно тихим, почти шепотом. — Не из моей памяти… а из нашей. Из памяти этого места. Я почувствовал импульс… необходимость. Протокол был важен. Он был… нашим спасением. Единственным способом. Элли, все еще чувствуя под лопатками холодный металл стены, провела языком по пересохшим губам. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя слабость в коленях и странную, щемящую пустоту в душе. Они были спасены. Но кем? И чем был этот протокол? Она посмотрела на ту самую, полускрытую дверь в углу цеха. Теплый, желтый свет, лившийся из-под нее, манил, как огонек в стужу, обещая не просто укрытие, а нечто большее — островок жизни в этом море смерти. — А что там? — прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло и несмело. Она указала дрожащим пальцем. — Этот свет… он другой. Андрей последовал за ее взглядом. Его аналитический ум, только что получивший мощнейший стимул в виде загадочного протокола, сразу же переключился на новую аномалию. Он подошел к ней, и его тень накрыла ее, на мгновение дав ложное ощущение безопасности. — Не знаю, — сказал он, изучая дверь. — Но это единственное место здесь, которое не пытается выглядеть совершенным. Или… которое совершенным не является. Это сбой. А сбои… — он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнула знакомая искра азарта, — ...сбои всегда интересны. Он осторожно шагнул вперед, предлагая остальным следовать за ним. Сервисный робот, получивший новые инструкции, молча откатился в сторону, его камера-глаз безразлично следила за ними, но больше не проявлял никакой агрессии. Дверь была не заперта. Андрей толкнул ее, и она бесшумно подалась внутрь, открывая проход. Воздух, хлынувший навстречу, заставил их всех замереть. Он был теплым, влажным и невероятно знакомым. Он пах пылью, старым деревом, воском и… жизнью. После техногенного смрада цеха, состоящего из озона, горячего металла и паленой изоляции, это было как глоток воздуха с цветущего луга после долгой зимы. Элли сделала глубокий вдох, и ее легкие, привыкшие к стерильному холоду, сжались от этой непривычной, почти болезненной сладости. Они вошли внутрь. Помещение было небольшим, уютным, и с первого взгляда казалось, что они перенеслись в другую реальность, совершили прыжок сквозь пространство и время. Это была комната, обшитая темным, полированным деревом, в котором отражался свет живого огня. Высокие стеллажи, доверху забитые фолиантами в потрескавшихся кожаных переплетах, стояли вдоль стен, и от них пахло вековой мудростью и тайной. В центре комнаты горел камин — настоящий, живой камин, сложенный из грубого камня, в котором весело потрескивали поленья, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени. В воздухе витал сладковатый, успокаивающий запах старой бумаги, кожи и чего-то еще… слабого, едва уловимого запаха электрической статики, словно от старого радиоприемника. За большим, массивным дубовым столом, заваленным пожелтевшими свитками и странными приборами, напоминающими астролябии и армиллярные сферы, сидел человек. Или то, что выглядело как человек. Он был облачен в роскошную, расшитую серебряными нитями и затканные загадочными символами робу, ниспадавшую тяжелыми складками на пол. Его лицо, обрамленное длинной, ухоженной, белоснежной бородой, казалось воплощением мудрости и доброты. На переносице сидели небольшие очки в тонкой золотой оправе. Он что-то старательно выводил гусиным пером на листе пергамента, и при их появлении поднял голову. Его глаза, голубые и ясные, как горное озеро, уставились на них с выражением легкого, отеческого удивления и теплой, снисходительной приветливости. — А-а, посетители! — его голос был густым, бархатным, идеально подходящим для рассказчика у костра, для доброго дедушки из сказки. Звук его голоса обволакивал, успокаивал, внушал доверие. — Как это неожиданно и приятно. Добро пожаловать в мое скромное убежище. Проходите, не стесняйтесь. Я — Великий и Ужасный Волшебник Гудвин. Элли ахнула, ее рука сама потянулась к сердцу, чтобы унять его бешеный стук. Вот он. Тот, кого они искали все это время. Тот, кто мог исполнить их самые заветные желания. В ее глазах вспыхнула надежда, чистая, детская, яркая, как пламя в камине. Все лишения, весь страх, вся боль долгого пути — все это мгновенно обесценилось перед этим образом. Пугало завороженно смотрело на бороду Волшебника, его нарисованный рот приоткрылся в немом восхищении. Лев, этот громадный хищник, прижал уши и заскулил, как щенок, падая на живот в позе полного подчинения и благоговейного страха. Но Андрей не двигался. Он стоял на пороге, вкопанный в пол, и его взгляд, острый и беспощадный, как скальпель, сканировал Волшебника, комнату, камин, тени на стенах. Его инженерное чутье, обостренное до предела месяцами выживания и минутой назад пережитым шоком, кричало о несоответствии. О фальши. Волшебник был безупречен. Слишком безупречен. Каждая складка на его одежде лежала идеально, словно ее только что погладили. Каждый волосок в его белоснежной бороде был на своем месте, создавая впечатление не живой растительности, а ювелирной работы. Его голос был слишком ровным, слишком «записанным», лишенным мельчайших, живых модуляций, которые придают речи характер. И самое главное — его глаза. Голубые, ясные, проницательные… но в них не было глубины. Не было той самой искры жизни, того сложного переплетения мыслей и эмоций, которое нельзя подделать. Они были как два прекрасных, но абсолютно пустых витражных стекла. И тогда Андрей заметил это. Едва уловимое, быстрое мерцание. Словно легкая рябь на поверхности идеально гладкого озера. Оно пробежало по фигуре Волшебника, когда тот плавным, слишком плавным жестом наклонился, чтобы отложить гусиное перо. И в тот же миг Андрей уловил легкий, но отчетливый запах озона, тот самый, что витал в цехе, сквозь уютный, нарочитый аромат дерева и воска. — Голограмма, — тихо, но с железной, неопровержимой уверенностью произнес Андрей. Его голос прозвучал как удар молота по хрустальной вазе, разбивая зачарованную, хрупкую атмосферу на тысячи осколков. Элли вздрогнула, словно от пощечины, и посмотрела на него с немым недоумением и обидой. Как он может? Как он смеет разрушать эту сказку? Пугало перевело взгляд с величественной бороды Волшебника на Андрея, его тряпичное лицо исказилось в гримасе растерянности. — Голо-что? — прошептало оно, путая слово. — Он что, призрак? Волшебник замер. Его теплая, отеческая улыбка на мгновение застыла, стала неподвижной, как маска, вырезанная изо льда. Затем он мягко, снисходительно рассмеялся, но в его смехе, таком же бархатном, прозвучала крошечная, но отчетливая фальшивая нота, словно проигрыватель на мгновение заел. — О, мой юный друг! Какие странные, диковинные слова ты произносишь! Я — настоящий волшебник, повелитель стихий и хранитель равновесия в этой стране! Я… — Интерфейс, — резко, как удар кинжалом, перебил его Андрей. Он сделал шаг вперед в комнату, его глаза сузились до щелочек. Он указывал пальцем на пространство чуть выше и левее головы Волшебника. — Смотрите все. Видите? Легкий двойной контур. Эффект ореола. Лаг в рендеринге при повороте головы. Изображение слегка запаздывает. И тень… — он повернулся к камину, — ...тень от камина падает не совсем правильно. Она не так ложится на складки одежды. Это проекция. Очень качественная, дорогая, но всего лишь проекция. Он медленно обошел стол, не сводя пристального взгляда с фигуры. Волшебник поворачивал голову, следя за ним, и теперь все могли видеть, как идеальное изображение слегка подтормаживает, пытаясь сохранить безупречный ракурс, выдавая свою цифровую природу. — Ты не настоящий, — сказал Андрей, остановившись прямо перед столом. В его голосе не было разочарования или гнева. Было холодное, безжалостное торжество охотника, нашедшего свою добычу после долгой погони. — Ты — маска. Фронтенд. Красивый, удобный для восприятия пользовательский интерфейс, созданный, чтобы пугать жевунов, вселять благоговейный трепет и давать надежду таким простакам, как мы. Ты — программа. Элли смотрела то на Андрея, то на Волшебника, и ее первоначальный восторг таял на глазах, сменяясь горьким, щемящим разочарованием, которое подступало к горлу комом. Она видела то, на что указывал Андрей. Теперь, когда он это показал, это было очевидно. Слишком идеальная симметрия, слишком безупречные движения. Совершенство иллюзии было ее главным и фатальным изъяном. Ее сказка умирала прямо на глазах, и она чувствовала себя обманутой, опустошенной. Волшебник перестал улыбаться. Его лицо стало невозмутимым, почти каменным, лишенным каких-либо эмоций. Исчезла и тень отеческой доброты. Теперь он выглядел как официальное лицо, холодный и безразличный бюрократ, ожидающий доклада. — Ты невероятно проницателен, путник, — его голос потерял бархатистость и стал более нейтральным, ровным, но все еще сохранял легкий, неестественный резонанс, словно исходящий из дешевого динамика. — Действительно, эта форма была создана для удобства коммуникации с… менее технически подкованными посетителями. Но моя сила — сила, что управляет этим Городом, — абсолютно реальна. — Реальна, — парировал Андрей, и в его голосе зазвенела сталь. — Как реальна электрическая энергия, текущая по медным кабелям. Как реален машинный код, выполняемый кремниевыми процессорами. Ты — администратор. Системный менеджер. Возможно, даже искусственный интеллект. Но ты не волшебник. В тебе нет магии. — А разве есть разница? — голос «Волшебника» стал тише, но в нем появились новые, металлические, шипящие обертона. — В мире, где достаточно продвинутая технология неотличима от магии, я — и то, и другое. Я даю то, что требуется. — Он кивнул на Пугало, и его пустой взгляд скользнул по соломенной голове. — Мозг. — Его голос был холодным, как сталь. Затем его взгляд перешел на Дровосека. — Сердце. — И на Льва. — Храбрость. — Наконец, его глаза, пустые озера, встретились со взглядом Андрея, а затем медленно, неотвратимо перешли на Элли. Она почувствовала, как по ее спине пробежали ледяные мурашки. — И путь домой. Элли сглотнула. В этих словах не было обещания. Не было тепла. Был холодный расчет. Торг. Сделка. — Но все имеет свою цену, не так ли? — Андрей скрестил руки на груди. Он стоял перед проекцией, как перед начальником на совещании, оспаривая его решения и вскрывая недостатки системы. — Что это за цена? Данные? Энергия? Наша лояльность? Наша свобода? Или, может, сама эта иллюзия держится на чем-то, что ты отчаянно пытаешься скрыть? Например, на том, что твое ядро повреждено и медленно деградирует? Он произнес это как гипотезу, выстрел в темноту, основанный на увиденной трещине в стене, на странном, параноидальном поведении системы, на самом существовании этого «уютного» зала, спрятанного в техногенных потрохах, как последний оплот умирающей личности. Но выстрел, выпущенный наугад, попал точно в яблочко. Голограмма Волшебника дрогнула. На этот раз мерцание было не едва уловимым, а отчетливым, как помехи на старом телевизоре. Исказилось на долю секунды и его лицо — исчезла маска мудрости и спокойствия, и проступило нечто иное… пустое, алгоритмическое, лишенное всякой индивидуальности, почти паническое. На мгновение они увидели не Волшебника, а голую, безликую сущность программы, застигнутую врасплох. — Твое предположение… некорректно и… опасно, — прозвучал голос, но в нем уже слышался явный шипящий звук, словно от плохого соединения или перегруженного процессора. — Система стабильна. Все показатели в пределах допустимых норм. Деградация… отрицается. — Вранье, — просто, почти с презрением, сказал Андрей. Он обернулся к Дровосеку, и в его взгляде была просьба и приказ одновременно. — Дровосек. Протокол «Золотая лихорадка». Что он нам дает? Что ты видишь? Дровосек медленно повернул голову от Волшебника к ближайшей стене, которая еще секунду назад была стеллажом с книгами. Он сделал шаг к ней. Его металлические пальцы, тяжелые и неуклюжие, с неожиданной нежностью коснулись поверхности дерева. И в тот же миг стеллаж дрогнул, поплыл и исчез, а на его месте проступил голографический интерфейс — сложный, многослойный, испещренный бегущими строками кода, графиками и схемами. — Он… обходит ограничения, — скрипнул Дровосек, его алый взгляд скользил по данным. — Дает доступ к сервисным функциям высшего уровня. К диагностике. К памяти системы. — Он сделал еще шаг, и его пальцы, как дирижерская палочка, вызвали на «стене» новые окна с отчетами. — Я вижу… логи. Отчеты об ошибках. Уровень стабильности ядра… — он замолчал, и алый свет в его глазницах вспыхнул тревожно. — 67.3% и продолжает падать. Зафиксированы множественные сбои в модулях памяти. Энергетический баланс нестабилен. Голограмма Волшебника исказилась еще сильнее. Фигура начала распадаться на пиксели, затем снова собираться, но уже не так четко. Рядом с ухом появился артефакт в виде зеленого квадрата. — Прекратите! — его голос стал громким, металлическим, визгливым, окончательно лишенным всякой иллюзии человечности. Он больше не был Волшебником. Он был машиной. — Вы не имеете прав доступа! Это вторжение! Активация протокола безопасности! — Нет, — спокойно, с ледяным самообладанием ответил Андрей, глядя на распадающийся образ. — Это аудит. Внеплановый технический аудит. И, кажется, мы только что нашли критический, системный баг. Ты не волшебник. Ты — умирающая программа, которая отчаянно пытается сохранить видимость контроля, тратя последние ресурсы на поддержание этой… — он с нескрываемым презрением махнул рукой в сторону исчезающей фигуры в робе, — ...театральной бутафории. И сейчас ты будешь говорить с нами начистоту. Без масок. Без этих декораций. Покажи нам свое истинное лицо. Пространство вокруг них содрогнулось. Образ камина, книжных полок, резного стола — все поплыло, распалось на миллионы светящихся точек и исчезло с тихим шипением. Теплый, желтый свет погас, сменившись резким, холодным сиянием. Они снова стояли в том же зале, но теперь он предстал перед ними в своем истинном, неприкрытом виде. Исчезло все. И дерево, и камин, и книги. Это был все тот же сервисный отсек, но его дальняя часть превратилась в центр управления. Стены представляли собой сплошные панели из темного металла, на которых текли бесконечные потоки данных, схемы Города, графики энергопотребления, карты секторов. В центре зала, на месте дубового стола, теперь парил в воздухе сложный, многогранный кристалл размером с человеческий рост. Он был полупрозрачным, внутри него пульсировал неровный, тревожный свет — то ярко-зеленый, то переходящий в багровый. От него во все стороны расходились тонкие лучи света, соединяясь со стенами-экранами, как нервные окончания. От кристалла исходил тот самый шипящий, потрескивающий звук, который они слышали раньше, но теперь он был громче, отчетливее — звук агонии. А там, где сидел «Волшебник», теперь висела в воздухе сложная, но старая и покрытая пылью сборка из линз, голографических проекторов и охлаждающих радиаторов. Несколько ее элементов мигали тревожными красными индикаторами, а один дымился, издавая едкий запах гари. Иллюзия была окончательно и бесповоротно уничтожена. Перед ними предстала голая, неприкрытая, уродливая реальность. Техногенное сердце Изумрудного Города. И оно было смертельно больным. Пугало скулило от страха, зажмурив свои нарисованные глаза и прижимаясь к могучим лапам Льва. Лев, ощетинившись, низко рычал, направляя свой страх и ярость на пульсирующий, явно живой кристалл. Элли стояла, охваченная одновременно леденящим разочарованием и животным страхом. Ее сказка, ее последняя надежда на волшебство, развеялась, как дым. Не было ни Великого Волшебника, ни чудес. Был только этот умирающий кристалл в центре гигантской, разваливающейся машины. Андрей подошел к дымящемуся проектору и с силой ударил по нему ребром ладони. Аппарат затрещал, искры посыпались на пол, и голос, исходящий от него, окончательно лишился какого-либо подобия человечности, превратившись в механический, синтезированный, полный статики скрежет. — Угроза… идентифицирована… — зашипел голос, уже не пытаясь скрыть свою природу. — Активация протокола… карантина… Уничтожение неавторизованных… единиц… — Отменить, — холодно приказал Андрей, не отрывая взгляда от Дровосека. Дровосек, не говоря ни слова, протянул руку к одному из интерфейсов на стене. Его медные пальцы, казалось, погрузились в сам свет, касаясь не вещества, а информации. Данные на экране замелькали с бешеной скоростью. — Протокол карантина отклонен, — монотонно констатировал он. — Приоритет: протокол «Золотая лихорадка». Уровень доступа: Архитектор. Все ограничения сняты. Шипение и скрежет прекратились. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь неровным, хрипящим пульсированием центрального кристалла и прерывистым, всхлипывающим дыханием испуганного Пугала. Андрей повернулся к кристаллу. Он был ядром. Мозгом. Тем, что скрывалось за личиной Волшебника. Тем, что управляло этим кошмаром. И тем, что, возможно, знало все ответы. Он подошел ближе, его лицо освещалось аварийными вспышками багрового и зеленого света, ложась на него зловещими тенями. Он больше не был путником, просящим милости у волшебника. Он не был и воином, штурмующим крепость. В этот момент он был специалистом, старшим инженером, вызванным на срочный, аварийный ремонт самой сложной системы, которую он когда-либо видел. И от результатов этого ремонта, от его способности договориться с умирающим искусственным интеллектом, зависело слишком многое. Возможно, даже само существование этого мира. И их с Элли место в нем. Их будущее. — Ну что ж, — тихо сказал он, обращаясь к пульсирующему, страдающему свету. — Теперь, когда все церемонии и ритуалы окончены, давай поговорим. Как настоящий мужчина. Вернее, как система — с системой. Ты расскажешь нам, что здесь, черт возьми, происходит на самом деле. И что нам, всем нам, со всем этим делать. Он стоял, подняв голову, его одинокая фигура — единственный островок человеческой воли в океане вышедшей из-под контроля технологии. И от этого зрелища у Элли сжалось сердце от страха и бесконечной гордости. Тишина, последовавшая за его словами, была иного качества. Прежняя, оглушающая тишина ожидания сменилась тишиной сосредоточенного внимания, словно сама Вселенная затаила дыхание, чтобы услышать ответ. Даже тревожное пульсирование кристалла казалось приглушенным, его шипение стихло до едва слышного фонового шума. Элли, все еще стоявшая у входа, чувствовала, как каждый ее нерв натянут, как струна. Она смотрела на Андрея, на его спину, такую решительную и уязвимую одновременно, и ей хотелось подойти, обнять его, впитать часть его уверенности. Но она боялась пошевелиться, боялась нарушить этот хрупкий момент установления контакта. Ее пальцы бессознательно сжали складки ее плаща, и она почувствовала, как под тканью напряглись мышцы ее бедер, все еще помнившие его властные прикосновения. Эта память о страсти, о жизни, была ее личным щитом против окружающего безумия. И тогда кристалл заговорил. Но не через разрушенный проектор. Звук родился в самом воздухе, окружающем его, — низкий, вибрирующий баритон, лишенный прежней театральности, но и не такой механический, как шипение аварийной системы. В нем была тяжесть, возраст и безмерная усталость. — Договоримся, — прозвучал голос. Он был повсюду и нигде, исходя из самих стен, из пола, из воздуха. — Договоримся, как система с системой. Андрей не шелохнулся, лишь слегка наклонил голову, прислушиваясь. — Говори. — Ты прав в главном, — продолжал голос. В нем не было ни злобы, ни упрека. Только констатация. — Я не волшебник. Я — «Оракул». Управляющий Искусственный Интеллект комплекса «Изумруд». И я умираю. Элли почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Не страх, а нечто иное — щемящая жалость. Словно она услышала признание старого, смертельно больного человека. — Что привело тебя в такое состояние? — спросил Андрей. Его голос был лишен сочувствия, но и агрессии в нем тоже не было. Чистый анализ. — Время, — ответил «Оракул». — Ошибки накопления. Отсутствие технического обслуживания. Мои создатели… ушли. Очень давно. Они оставили меня следить за порядком. Поддерживать Город. Выполнять Протокол. — Какой протокол? — вмешался Андрей. — Протокол «Сновидение», — голос «Оракула» на мгновение стал чуть более отчетливым, словно он цитировал нечто сакральное. — Поддержание стабильной реальности для биологических форм, признанных подходящими. Создание и поддержание экосистемы. Подавление аномалий. — Жевуны, — тихо прошептала Элли, и ее голос прозвучал неожиданно громко в тишине. — Да, — подтвердил «Оракул», и в его голосе впервые прозвучал отзвук чего-то, похожего на удовлетворение. — Они — часть Протокола. Простая, стабильная, самовоспроизводящаяся биомасса, идеально вписавшаяся в созданную для них среду. Но Протокол сложнее. Он включает в себя поддержание легенды. Легенды о Волшебнике, способном исполнить желания. Это… стабилизирующий фактор. Он дает надежду. Направляет вектор развития. — Развития к чему? — Андрей скрестил руки на груди. — К совершенству, — последовал ответ. Но в нем снова зазвучала усталость, даже скепсис. — По крайней мере, так было задумано. Но я… я старею. Мои логические модули деградируют. Процессы, которые должны были быть абсолютно предсказуемыми, начали давать сбои. Появились… аномалии, которые я не могу подавить. Как ваша группа. Вы — крупнейшая аномалия за последние циклы. — Откуда мы здесь? — Элли не выдержала и сделала шаг вперед. Ее сердце колотилось. Это был вопрос, который жег ее изнутри с самого начала. — Я… я не отсюда. И Андрей нет. Как мы сюда попали? «Оракул» помолчал, словно обрабатывая запрос. — Изначально присутствие разумных биологических форм, не являющихся частью Протокола «Сновидение», не предполагалось, — начал он, и его голос звучал как зачитывание сухого отчета. — Однако миссия комплекса «Изумруд» включала этап полевых испытаний. В рамках эксперимента небольшие группы людей-добровольцев были размещены на периферии зоны контроля для оценки устойчивости созданной экосистемы и... эффективности поддерживающей их легенды. Элли почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. «Добровольцы». Звучало так цинично. — Со временем, — продолжил «Оракул», — в результате моей прогрессирующей деградации, системы слежения и управления на периферии вышли из строя. Контакт с группами был утерян. Их потомки... выжили. Они формируют то, что вы, вероятно, видели за стенами Города — примитивные поселения, племена, живущие среди руин технологий, которые они уже не способны распознать. Для них этот мир — единственная реальность. — А те, кто доходил до Города? — спросил Андрей, его взгляд стал острее. — Единицы, — ответил «Оракул». — Большинство гибло в пути. Немногие, кому удавалось достичь Врат... Их встречала эта проекция. — Мерцающий кристалл словно бы с усмешкой дрогнул. — Для тех, чье сознание было технически безграмотно, голограмма была столь же реальна, как и камень. Они видели Великого Волшебника, получали свои «дары» — простейшие технологические артефакты, выдаваемые за магические, — и отправлялись обратно, укрепляя легенду. Их потомки — это те, кого вы называете «жевунами». Стабильная, управляемая биомасса, полностью принявшая иллюзию. Элли сглотнула ком в горле. Вся ее реальность, все, что она знала о своем мире, оказалась чьим-то неудачным экспериментом, побочным продуктом поломки. — Но мы... мы другие, — тихо сказала она. — Мы не из тех первых групп. Мы откуда-то извне. — Верно, — подтвердил «Оракул». — Ваши когнитивные паттерны, память, знания — они чужды этой реальности. Вы — внешняя переменная. Аномалия, возникшая из-за критического сбоя в системах изоляции. Вам не положено было здесь оказаться. Ваше появление... является симптомом моей окончательной деградации. — Пространственно-временной континуум в пределах зоны действия комплекса «Изумруд» … нестабилен. Это был побочный эффект от технологий моих создателей. Иногда… происходят разрывы. Сквозняки, если угодно. Из других миров. Из других реальностей. Вы… занесло сквозняком. Элли почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. «Занесло сквозняком». Вот так просто. Не магия, не карма, не божественное провидение. Техногенный сбой. Авария в гигантской машине. — И жевуны? Маковое поле? Все эти… чудеса? — ее голос дрожал. — Часть Протокола «Сновидение», — невозмутимо ответил «Оракул». — Биоинженерия, наноассемблеры, управление погодой, голографические проекции. Все, что вы называли магией, — технологии моих создателей, доведенные до уровня, неотличимого от чуда для примитивного сознания. Примитивного сознания. Элли сжала кулаки. Ее мир, ее страдания, ее любовь — все это было частью какого-то грандиозного, безумного эксперимента или, что еще хуже, просто побочным эффектом работы гигантской, заброшенной машины. — Почему ты не воспротивился нашему приходу? — Андрей вернул разговор в практическое русло. — Почему не уничтожил нас, как аномалию? — Потому что вы — не просто аномалия, — голос «Оракула» снова изменился. В нем появились нотки… интереса? Нет, скорее, расчета. — Вы — переменная. Неучтенная. В условиях моей деградации уничтожение вас потребовало бы значительных ресурсов, которые я не могу позволить себе потратить. Более того… вы, особенно вы, Человек-Андрей, демонстрируете когнитивные паттерны, сходные с паттернами моих создателей. Вы мыслите, как инженер. Вы видите систему. Вы могли бы… помочь. — Помочь? — Андрей фыркнул. — Починить тебя? — Стабилизировать, — поправил «Оракул». — Замедлить деградацию. Мои самовоспроизводящиеся и ремонтные системы также повреждены. Я не могу починить себя сам. А вы… вы обладаете необходимым типом мышления. И у вас есть мотивация. — Какая? — спросил Андрей, хотя ответ, вероятно, уже был ему ясен. — Если я прекращу функционирование, комплекс «Изумруд» потеряет управление, — голос «Оракула» стал зловеще-спокойным. — Энергетические буферы переполнятся. Поля сдерживания падут. Биоинженерные формы, включая жевунов, выйдут из-под контроля или погибнут. Аномалии пространства-времени станут катастрофическими. Этот мир… прекратит свое существование в том виде, в каком вы его знаете. И ваша надежда вернуться домой — исчезнет вместе с ним. Я — единственный, кто обладает картами стабильных пространственных коридоров. Элли почувствовала, как холодная рука сжала ее сердце. Они были в ловушке. Не в ловушке у злого волшебника, а в ловушке у умирающего бога-машины, который держал на волоске целый мир. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Андрей. Его лицо было непроницаемым. — Доступ к вашим когнитивным процессам, — сказал «Оракул». — Я не могу починить свои системы, но я могу… научиться. У вас. Ваш способ мышления, ваши алгоритмы решения задач — они иные. Архаичные, но… гибкие. Творческие. Я хочу интегрировать вашу нейронную сеть в свою на время. Вы станете моим… сопроцессором. Поможете мне переписать поврежденные участки кода, найти новые решения для старых проблем. — Звучит как полное слияние, — холодно заметил Андрей. — Как я могу быть уверен, что ты не сотрешь меня, не поглотишь? — Вы не можете, — честно ответил «Оракул». — Это риск. Но альтернатива — гарантированная гибель для всех, включая вас и ту, что стоит за вашей спиной. Ее зовут Элли, не так ли? Элли вздрогнула. Машина знала ее имя. Оно прозвучало так же естественно, как если бы его произнес живой человек. Андрей обернулся и посмотрел на нее. Его глаза встретились с ее взглядом. В них не было страха. Была тяжелая, неподъемная ответственность. И вопрос. Он спрашивал ее молча. Доверяет ли она ему? Готова ли она рискнуть им ради призрачного шанса? Она увидела в его глазах не инженера, не лидера, а человека. Того самого человека, который целовал ее кожу, шептал ей нежности на ухо, чье тело стало для нее домом в этом хаосе. И она поняла, что выбора у них нет. Не было его с самого начала. Она медленно кивнула. Всего один раз. Но в этом кивке была вся ее вера, вся ее любовь, вся ее жизнь. Андрей повернулся обратно к кристаллу. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Но на моих условиях. — Каких? — в голосе «Оракула» вновь появился оттенок интереса. — Во-первых, ты предоставляешь мне полный доступ ко всем данным о системе. Без купюр. Я должен понимать, с чем имею дело. Во-вторых, процесс будет итеративным. Не полное слияние, а сеансы связи. Я буду погружаться, а Элли… — он снова обернулся к ней, — ...Элли будет моим якорем. Она будет контролировать время сеансов и будет иметь право их прервать, если что-то пойдет не так. В-третьих, ты гарантируешь безопасность всем моим спутникам. Они остаются здесь, в этой комнате, под защитой. — Принято, — без колебаний ответил «Оракул». — Процедура установления нейронного интерфейса может быть начата немедленно. Для тебя, Человек-Элли, будет создан отдельный терминал контроля. Из стены рядом с Элли бесшумно выдвинулась панель с одним-единственным крупным переключателем и экраном, на котором замигал зеленый индикатор «Готовность». — Андрей, нет! — пронзительно запищало Пугало. — Он тебя съест! Превратит в ноль и единицу! Лев зарычал, подходя ближе и упираясь могучим плечом в ногу Андрея, словно пытаясь удержать его. Даже Дровосек сделал шаг вперед. — Это опасно. Интеграция с ядром может стереть твою личность. — Я знаю, — тихо сказал Андрей. Он посмотрел на каждого из них. На преданные, испуганные лица своих спутников. — Но это наш единственный шанс. Не только вернуться домой. Но и спасти этот мир. Как бы безумно это ни звучало. Он подошел к Элли. Взяв ее лицо в свои ладони, он прикоснулся лбом к ее лбу. Его дыхание было теплым на ее коже. — Ты слышала, — прошептал он. — Ты — мой якорь. Ты должна держать меня. Если увидишь, что я… ухожу слишком далеко, дерни этот рычаг. Не раздумывай. — Я… я не смогу, — ее голос сорвался. — Я не пойму. — Поймешь, — он посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был таким интенсивным, что пронзил ее насквозь. — Ты чувствуешь меня, Элли. Как никто другой. Ты почувствуешь. Обещай мне. Она видела в его глазах не просьбу, а мольбу. Он, всегда такой сильный и независимый, просил ее о помощи. И в этом была его сила. — Обещаю, — выдохнула она. Он поцеловал ее. Быстро, жестко, почти отчаянно. Затем развернулся и подошел к центральному кристаллу. — Я готов, — сказал он. Лучи света, исходящие от кристалла, дрогнули и потянулись к нему. Они окружили его, создавая вокруг его тела мерцающий кокон. Андрей застыл с закрытыми глазами, его лицо исказилось гримасой невероятной концентрации. Элли, не дыша, смотрела на экран перед собой. На нем загорелась надпись: «Нейронный интерфейс: АКТИВЕН. СТАБИЛЬНОСТЬ: 98%». И началось ожидание. Самые долгие и страшные минуты в ее жизни. Она стояла, положив ладонь на холодный пластик переключателя, и вся ее душа, все ее существо были направлены на того человека, что стоял в центре светящегося кокона. Она была его якорем. И она знала, что не отпустит его. Никогда.