Часть 38. Прощание с ветром

Тишина Аметистовых покоев в те дни, что последовали за их ночным открытием, была особого свойства. Она не была благоговейной, как в Хрустальном Зале, и не зловещей, как в ядре Левиафана. Эта тишина была густой, сладкой и тягучей, как старый, выдержанный в глубинах улья мёд. Она медленно затягивала раны, оставленные битвой со Стражами, укачивала тревоги, растворяла в своем бархатном, обволакивающем безмолвии острые, режущие края недавних кошмаров. Воздух, напоенный ароматом целебных масел, что Элли втирала в шрам на боку Льва, и слабым запахом озона от работающих панелей, казался напитанным покоем. Но для Элли эта самая тишина, эта искусственная, комфортная идиллия, стала походить на саван. Не потому, что была мертва — нет, она была полна скрытой, технологичной жизнью: ровным гулом систем жизнеобеспечения, тихим шипением нейтрализатора токсинов в воздухе, биением их с Андреем сердец, доносившимся сквозь ткань одежды, когда они лежали рядом. Но потому, что она отгораживала её, как стеклянный колпак, от чего-то важного, живого, настоящего и дикого, что осталось там, за сияющими, непроницаемыми стенами. Она всё чаще ловила себя на том, что подолгу стоит у огромной, прозрачной стены, за которой простирался их погибший, обугленный сад, и смотрит не на чёрные, почерневшие остовы деревьев, а куда-то внутрь себя, в то место, где ещё пахло дымом ночного костра, хрустел под ногами колкий, замёрзший снег соснового леса, и звенела абсолютная, ничем не нарушаемая тишина бескрайних, продуваемых всеми ветрами прерий Канзаса. Это была не просто тоска по дому. Это была ностальгия, острая, физически ощутимая, сводящая скулы, как самый настоящий голод. Голод по воздуху, который не фильтровали тончайшие мембраны, а врывался в лёгкие порывами, неся запахи дождя, пыли и далёких гроз. По земле, которая не была тёплым, упругим, безжизненным полом, а состояла из глины, песка, корней и червей, была холодной или горячей, мокрой или сухой. По небу, даже если оно было затянуто свинцовыми, низкими тучами, сулящими бурю. По тому щемящему, горькому и прекрасному чувству, когда ты мал, а мир вокруг — велик, необъятен и полон незнакомых тропинок, каждая из которых таила в себе и опасность, и чудо. Андрей, с его обострённой, как у зверя, чувствительностью к её состоянию, не мог не заметить перемены. Он научился читать её с полуслова, с полувзгляда, с едва уловимого изменения ритма дыхания. Он видел, как она замирала у окна, её плечи, обычно такие прямые и собранные, теряли свою воинскую выправку и становились округлыми, по-детски беззащитными и уставшими. Видел, как её длинные, тонкие пальцы, привыкшие сжимать рукоять лука, бессознательно, словно слепой, ищут на идеально гладкой, холодной поверхности стены шероховатость, зазубрину, малейшую неровность, за которую можно было бы зацепиться, чтобы не сорваться, не улететь в этот накатывающий, сметающий всё на своём пути вал памяти. Он подошёл к ней сзади как-то вечером, не издавая ни звука, и просто обнял, прижавшись щекой к её виску, вдохнув знакомый запах её волос — смесь шампуня из покоев и чего-то неуловимого, только её, дикого и лесного. Его объятия всегда были разными — страстными и требовательными в порыве желания, нежными и успокаивающими после кошмаров, твёрдыми и поддерживающими в моменты принятия решений. Сейчас они были просто… якорем. Тяжёлым, надёжным, не позволяющим её хрупкой лодке уплыть в бурное море прошлого. — О чём? — тихо спросил он, его губы, шершавые и тёплые, шевельнулись у самого её уха, заставляя её вздрогнуть от щекотки. Она молчала, закрыв глаза, полностью растворяясь в его теплоте, в твёрдости его груди, прижатой к её спине. Слова были бы сейчас лишними, грубыми, они лишь разрушили бы эту хрустальную хрупкость момента. Он и так всё чувствовал кожей, сердцем. Он чувствовал лёгкую, почти неосязаемую дрожь, бегущую под его ладонями по её спине, сквозь тонкую ткань серого комбинезона. — Мне нужно туда, — наконец выдохнула она, и её голос прозвучал глухо, отрешённо, как будто доносясь из глубокого, тёмного колодца. — В последний раз. Я должна это сделать. Увидеть. Попрощаться. Иначе… иначе оно будет всегда со мной. Как заноза. Он не спросил «куда» и «зачем». Он всё понял без слов. Он знал её историю, знал о бескрайних полях Канзаса, о маленьком, покосившемся от времени домике, который стал для неё сначала тюрьмой, а потом — всем миром, и который этот же мир у неё безжалостно отнял, швырнув сюда, в эту металлическую, стерильную утробу Левиафана. Он и сам был изгнанником, но его изгнание было иным — из мира стальных птиц и ясных, бескрайних небес в этот каменный, подземный мешок. Её же изгнание было глубже, трагичнее — из мира живой природы, из самой плоти и духа земли, в этот рукотворный, мёртвый рай. — Хорошо, — просто сказал он, и в этом коротком слове была вся его решимость, вся его готовность пойти с ней на край света. — Подожди меня тут. Он ушёл, а она осталась стоять у стены, чувствуя, как на смену тягучей, гнетущей тоске понемногу начинает пробиваться странное, щемящее, почти пугающее предвкушение. Он вернулся через несколько часов, и на его лице, уставшем и серьёзном, играла лёгкая, почти мальчишеская, торжествующая ухмылка первооткрывателя, нашедшего клад. — Нашёл кое-что интересное, — сказал он, и его глаза блестели азартом, который она не видела в них с тех пор, как они начали изучать «Эдем». Он протянул ей руку. — Пойдём, покажу. Решение твоей проблемы, кажется, найдено. Он привёл её в огромный, заброшенный ангар, расположенный в самом низу их района, на одном из технических уровней, — гигантское, погружённое в полумрак помещение, залитое холодным, синеватым светом аварийных фонарей, где на силовых направляющих, словно стая спящих доисторических летучих мышей, висели десятки странных, обтекаемых аппаратов. Одни были похожи на капсулы с иллюминаторами, другие — на стрекоз с прозрачными, складывающимися крыльями, третьи — на плоские, почти двумерные диски. Воздух здесь был другим — тяжёлым, спёртым, пахнущим озоном, старым машинным маслом, пылью и безвременьем. — Это… флаеры? — тихо, почти благоговейно спросила Элли, её глаза широко раскрылись от изумления. Она видела подобные аппараты лишь на голографических схемах в архивах, в разделе «Транспорт доколлапсной эры». — Антигравитационные разведчики ближнего радиуса действия, — кивнул Андрей, с явной гордостью в голосе подводя её к одному из них, более изящному и компактному. — Модель «Ласточка». Лёгкий, юркий, малозаметный. Практически не пьёт энергию, запас хода при полной зарядке — около пятисот тысяч километров. И, что самое главное, — он с силой, но с любовью похлопал ладонью по гладкому, тёмно-синему, отполированному до зеркального блеска корпусу, — он почти исправен. Батареи держат заряд, системы в норме. Дровосек помог провести дистанционную диагностику через сохранившуюся сеть. Сказал, что для выхода на маршрут нужен лишь пилот и решимость. Он говорил это с таким энтузиазмом, с таким неподдельным блеском в глазах, что Элли невольно улыбнулась, впервые за несколько дней. В эти моменты он был не правителем руин, не несущим на плечах груз ответственности за тысячи жизней лидером, не уставшим до смерти человеком, а тем самым мальчишкой-авиатором, нашедшим в заброшенном ангаре дедовский, но ещё живой самолёт и мечтающим его заправить, завести и поднять в небо. Это был тот самый Андрей, которого она полюбила где-то между схватками со Стражами и минутами тихого отчаяния, — авиатор, инженер, романтик. — Ты… ты сможешь им управлять? — с лёгким, суеверным трепетом спросила она, осторожно, почти боясь сглазить, касаясь рукой прохладной, идеально гладкой поверхности флаера. — Смогу ли? — он фыркнул, и в его глазах вспыхнули озорные, знакомые искорки. — Дорогая, я на этих и куда более сложных штуках полгалактики, в симуляторах, конечно, оттрубил. Но для меня это как для тебя — полить грядку. Мысли и движение должны стать одним целым. Садись, — он жестом указал на кабину. — Прочувствуй. Он провёл рукой по почти невидимому шву на корпусе, и часть его бесшумно, без скрипа и гула, отъехала в сторону, открыв доступ в тесную, но на удивление уютную кабину, рассчитанную на двух человек. Кресла, обитые мягким, серым, дышащим материалом, выглядели комфортными. Перед ними парил прозрачный, пока неактивный голографический дисплей. Всё было выдержано в стиле минимализма, функционально и поразительно элегантно. Элли замерла на пороге, внезапно охваченная приступом старого, животного страха. Шагнуть внутрь — означало сделать последний, решающий, необратимый шаг в тот мир, который когда-то стал для неё ловушкой, клеткой, а затем и могилой для её прошлой жизни. Но оглянуться назад, остаться здесь — значило навсегда остаться пленницей собственной памяти, призраком, блуждающим по сияющим залам. Сильная, тёплая и такая знакомая рука Андрея легла на её спину, между лопаток, точно в то место, где сходилось всё её напряжение. — Не бойся, — прошептал он, и его дыхание коснулось её шеи. — Мы просто поднимемся. Посмотрим на всё это сверху. И вернёмся. Домой. Последнее слово — «домой» — стало для неё решающим, тем самым якорем. Да, это был их дом теперь. Аметистовые покои, их общая комната с шелковой кроватью, мерцающие звёзды на потолке, храп Льва в соседнем помещении и тихое поскрипывание Пугала. Это было её настоящее, выстраданное и заслуженное. А то, что ждало их снаружи… то было прошлое, призрак, с которым нужно было встретиться лицом к лицу, чтобы наконец отпустить, отпустить и похоронить. Она глубоко, с дрожью в коленях, вздохнула, вдохнув запах остывшего металла, пыли и чего-то сладковатого, и сделала шаг внутрь. Кресло мягко, но уверенно обняло её тело, мгновенно подстроившись под все её изгибы. Андрей устроился рядом, его пальцы привычно, почти машинально, заскользили по возникающим из ничего голографическим клавишам и сенсорам на центральной панели управления. Кабина так же бесшумно закрылась, отсекая их от внешнего мира. Сначала ничего не происходило. Лишь тихий, едва уловимый, нарастающий гул, исходивший откуда-то из самых глубин аппарата, заставлял вибрировать сиденья. Потом Элли почувствовала странное, непривычное ощущение внизу живота — лёгкую, щекочущую невесомость, словно её внутренности на мгновение всплыли. Пол под ногами словно уплыл, растворился, но само кресло оставалось неподвижным и надёжным. Она инстинктивно, с силой вцепилась пальцами в мягкие подлокотники, её костяшки побелели. — Расслабься, дыши глубже, — ободряюще улыбнулся Андрей, не глядя на неё, его взгляд был прикован к дисплею, на котором загорались и гасли зелёные, синие и жёлтые символы. — Это всего лишь антигравитация вступает в работу. Привыкнешь. Самое интересное, поверь, впереди. Следующее, что она ощутила, — это давление. Не сильное, не болезненное, как при старте ракеты в фильмах, а равномерное, обволакивающее со всех сторон, словно её погрузили в густой, тягучий, тёплый мёд. Воздух в кабине засверкал, наполнившись мириадами пылинок, освещённых внезапно вспыхнувшим снаружи, за стеклом, яростным, золотисто-багровым светом. И тогда, оторвав взгляд от панели, она увидела. Огромные, многотонные ворота ангара медленно, с глухим, утробным скрежетом древних механизмов, начали разъезжаться, открывая гигантский проём, залитый ослепительным, почти яростным светом умирающего искусственного светила. Закат. Они парили на самом краю гигантской, уходящей вниз в чёрную, бездонную пустоту вертикальной шахты, на дне которой, как светлячки, мерцали тусклые огоньки нижних, погружённых в анабиоз уровней Левиафана. А перед ними, вокруг них, во всю ширь открывавшегося вида, простирался Город. Не тот, что они видели изнутри, бегая по коридорам и залам, а Город снаружи, его истинное, потрясающее воображение лицо. Сводчатые потолки, похожие на небеса гигантских подземных пещер, испещрённые светящимися прожилками энергопроводов и причудливыми кристаллическими образованиями, сияли в косых лучах заходящего где-то за горизонтом солнца-бутафории. Бесконечные террасы, устремлённые ввысь остроконечные башни, ажурные, паутинные мосты, спирали уходящих в неизвестность дорог — всё это было мёртво, безмолвно, пустынно и при этом потрясающе, божественно, сюрреалистично красиво. Это была грандиозная панорама целой цивилизации, обращённой в прах, но прах, сверкающий, как алмазная пыль, рассыпанная по бархату космоса. — Держись крепче, — предупредил Андрей, и его голос прозвучал приглушённо, как будто доносясь из другого конца длинного туннеля, сквозь нарастающий гул. «Ласточка» рванула вперёд. Не с оглушительным рёвом реактивных двигателей, а с тихим, шипящим, нарастающим шепотом рассекаемого воздуха, словно сам пространство расступалось перед её обтекаемой формой. Ускорение вдавило Элли в кресло. Она коротко, по-детски вскрикнула, но звук потерялся в оглушительной, парадоксальной тишине их полёта. Они неслись, как стрела, сквозь каньоны, вырезанные из полированного металла и тёмного стекла, проносились под арками, столь огромными, что под ними мог бы уместиться целый лес, скользили над бездонными пропастями, на дне которых мерцали, словно россыпи самоцветов, аварийные огни забытых районов. Ветер, которого не было внутри герметичной кабины, звенел за её прозрачными стенами тонким, высоким, почти невыносимым звоном, и этот звон был похож на песню, на плач, на бесконечно длящийся, прощальный вздох самого Левиафана. Андрей сидел, вцепившись в штурвалы, его лицо было напряжённым, сосредоточенным, мышцы на щеках играли, но в уголках его губ играла та самая, редкая, по-настоящему счастливая и свободная улыбка человека, вернувшегося в свою стихию. Он парил. Он был птицей. И он делился этим головокружительным полётом, этим даром, с ней. Он показывал ей рукой на особенно впечатляющие виды: на застывший, подобный лаве, водопад из расплавленного когда-то кристалла; на целые поля безмолвных, обращённых к «небу» антенн, похожих на молящихся пришельцев; на громадные, потухшие экраны, на которых когда-то, возможно, плескались моря иных миров или шли бесконечные новости погибшей империи. — Смотри, — сказал он, и его голос снова стал чётким и ясным, теперь, когда скорость стабилизировалась, и они летели плавно, как парящий орёл. — Вон там, в той нише, видишь? Зелёные пятна. Настоящие. Она присмотрелась, всматриваясь в панораму мёртвого города. И правда, среди стерильного, серо-стального и сияющего ландшафта проступали островки зелени. Тусклые, едва заметные, но упрямые и живые. Трава, мох, какие-то стелющиеся, цепкие растения пробивались сквозь трещины в металле, оплетали основания колонн, карабкались по стенам заброшенных зданий, как осаждающая крепость армия. Жизнь. Та самая, дикая, примитивная, упрямая, не синтезированная в лабораториях «Эдема», а та, что проросла сама, из спор, занесённых бродячими сквозняками или сохранившихся в памяти той самой почвы, что когда-то, в незапамятные времена, возможно, была здесь. Семена будущего, которое уже начиналось без их ведома, без их участия, по своим собственным, древним законам. Это зрелище тронуло её глубже, чем все грандиозные руины и техногенные чудеса. Оно было скромным, тихим, почти стыдливым, и вселяло надежду сильнее любой, самой детальной голограммы. Андрей, словно угадав её мысли, плавно взял курс вниз, к одному из таких зелёных островков, раскинувшемуся на широкой, плоской террасе, которая когда-то могла быть общественным парком или площадью для гуляний. Флаер замедлил ход и бесшумно, как пушинка, как падающее с дерева перо, приземлился на самом краю этой террасы, мягко коснувшись покрытой мелкой, упругой, изумрудной травой поверхности. Шепот двигателей стих, растворившись в наступившей тишине. Воцарился покой, нарушаемый лишь лёгким, тёплым ветерком, гулявшим среди руин и игравшим высохшими листьями на единственном, чахлом деревце. — Мы здесь, — тихо сказал Андрей и откинул своё кресло, давая ей понять, что они могут выйти, что путешествие на время прервано. Она кивнула, её пальцы дрожали, когда она нажала на скрытую панель, и часть кабины бесшумно отъехала. Воздух, хлынувший внутрь, был прохладным, влажным и тяжёлым. Он обжёг её лёгкие своей непривычной, грубой текстурой. В нём пахло пылью веков, остывшим металлом, далёкой грозой и… землёй. Настоящей, живой, пахнущей грибами, влажным камнем, перегноем и чем-то неуловимо, до слёз знакомым — полынью и пылью дорог её детства. Она вышла, её ноги, привыкшие к упругому, тёплому полу дворца, утонули по щиколотку в мягком, прохладном ковре из мха и ползучих растений. Она сделала несколько неуверенных шагов вперёд, обходя острые, ржавые обломки какого-то древнего механизма, и замерла, как вкопанная. Перед ней расстилалась небольшая поляна. Округлая, окружённая с трёх сторон полуразрушенными стенами с гигантскими, пустыми, как глазницы черепа, окнами. Посередине поляны, отбрасывая длинную, корявую тень в багровом свете заката, росло одно-единственное, чахлое, но живучее деревце с серебристой, шелушащейся корой и мелкими, уже пожелтевшими листьями, которые тихо шелестели на ветру. Оно было кривым, неказистым, ведшим отчаянную борьбу за жизнь в этом каменном мешке. Но оно было живым. Оно дышало. И она узнала это место. Не конкретными, буквальными деталями — здесь не было ни колодца с журавлём, ни покосившегося плетня, ни призрака крыльца её старого дома. Но общее ощущение, это была её поляна. Тот самый клочок земли в Канзасе, который стал для неё порталом между мирами, между прошлой жизнью и нынешней, между смертью и возрождением. Она стояла, не в силах пошевелиться, почти не дыша, и ждала, что сейчас хлынут слёзы, подступит к горлу ком, накатит невыносимая, знакомая боль и горечь. Ждала, что призраки прошлого выйдут из теней и утащат её за собой. Но ничего этого не случилось. Вместо этого её охватило странное, безмятежное, всеобъемлющее спокойствие. Она смотрела на эту поляну, на это упрямое деревце, на пробивающуюся сквозь щели в плитах траву, и не видела могилу своего прошлого. Она видела… освобождение. Видела поле битвы, которое жизнь уже почти отвоевала у мёртвого камня. Это место больше не принадлежало ей. Оно принадлежало самому себе, ветру, семенам, что занёс сюда случайный порыв, будущему лесу, который, возможно, когда-нибудь, через сто или тысячу лет, шумел бы здесь своей листвой, не зная и не помня о девочке, что когда-то жила здесь в Канзасе. Она почувствовала, как Андрей встаёт рядом с ней. Он не говорил ничего. Не задавал вопросов, не пытался утешить. Он просто был здесь. Дышал одним воздухом с ней. Чувствовал то же самое, что и она. Его сильная, тёплая рука нашла её холодную, дрожащую ладонь и сжала её, и это прикосновение было живее и реальнее любых воспоминаний. — Он ушёл, — тихо, но очень чётко сказала она, и её голос прозвучал ясно и чисто в вечерней тишине, не дрогнув. — Настоящий, мой дом. Он ушёл. Не осталось ничего. Ни боли, ни гнева, ни обиды. Просто… память. Как старая, выцветшая фотография. Я храню её, но она больше не жжёт мне руки. Он обнял её за плечи, и она прижалась к нему, чувствуя под щекой грубую, надёжную ткань его куртки, слыша ровный, спокойный стук его сердца. Она смотрела на поляну, и в её душе происходило тихое, торжественное, почти религиозное таинство прощания. Она прощалась не с домом — тот дом давно жил только в ней самой. Она прощалась с болью, что этот дом оставил. С чувством потери, с ощущением предательства, с горечью изгнания. С ощущением, что её вырвали с корнем из родной почвы. Корни остались там, в прошлом. А она… она пустила новые, сильные, цепкие корни. Здесь. Рядом с ним. В этом странном, страшном и прекрасном новом мире, который стал её настоящим. — Спасибо, — прошептала она, уже обращаясь к нему, к его теплу, к его силе. — За что? — так же тихо, губами у её виска, спросил он. — За то, что привёз меня сюда. За то, что был рядом. За то, что помог мне увидеть, что нечего бояться теней. Что их можно просто… отпустить. Что я могу быть свободной. Здесь. С тобой. Он наклонился и поцеловал её в волосы, в макушку, долгим, нежным, благодарным поцелуем. Они стояли так ещё несколько минут, может, десять, может, полчаса, пока последние, багровые лучи искусственного солнца не стали угасать, окрашивая кристаллические своды над ними в лиловые, фиолетовые и ультрамариновые тона, и первые, самые яркие «звёзды» навигационных маяков не зажглись в вышине. Пора было возвращаться. Они сели в кабину флаера. На этот раз Элли не испытывала ни страха, ни тоски. Она смотрела на уменьшающуюся внизу, погружающуюся в вечерние сумерки поляну, и в её сердце не было пустоты или сожалений. Была лёгкость. Лёгкость, похожая на ту, что чувствуешь, сбросив с плеч тяжёлый, неудобный рюкзак, который таскал за собой много лет. Андрей поднял «Ласточку» высоко-высоко, выше самых высоких башен и шпилей Города, где уже вовсю сияли фантастические созвездия. Они парили в безвоздушном пространстве этой невероятной пустоты, и внизу под ними, как гигантская, рельефная карта, раскинулась вся панорама Левиафана — гигантская, мёртвая, но начинающая медленно, очагами, пробуждаться к новой, иной жизни полусфера. Он развернул флаер так, чтобы они оба, сидя рядом, могли видеть это грандиозное зрелище, и отключил двигатели, переведя аппарат в режим невесомого дрейфа. Они зависли в полной, абсолютной, звенящей тишине, среди сияющих огней, что были ближе, чем когда-либо, почти на расстоянии вытянутой руки. Элли смотрела на это рукотворное величие, на эту бесконечную сложность и печаль мёртвого мира, и чувствовала, как последние, невидимые оковы прошлого разжимаются и отпускают её. Она была свободна. Не от мира, а в мире. Её место было не в маленьком, пыльном домике в прериях Канзаса и не в сияющем, но бездушном дворце Архитекторов. Её место было здесь, в этой точке пространства и времени, рядом с человеком, которого она любила больше жизни, ради которого стоило дышать, бороться и строить будущее. Она повернулась к Андрею. Его лицо в призрачном, многоцветном свете звёзд и дисплеев было серьёзным, иссечённым морщинами усталости и бесконечно дорогим, но в его глазах, тёмных и глубоких, она увидела отражение того же самого чувства, что переполняло её саму, — окончательное, безоговорочное принятие. Принятие этого мира, этой судьбы, этой тяжёлой, горькой, но их общей доли. — Андрей, — позвала она, и её голос прозвучал тихо, но очень чётко в звенящей тишине кабины. Он посмотрел на неё, и его взгляд был вопросом. Она не сказала больше ни слова. Она просто прикоснулась к его щеке, ощутив под пальцами колючую щетину и твёрдые скулы, заставив его повернуться к себе, и поцеловала. Это был не поцелуй страсти, не поцелуй желания, не поцелуй утешения или благодарности. Это был поцелуй прощения и отпущения. Они прощали в этом поцелуе всё — жестокость мира, что столкнул их здесь, в эту металлическую могилу; боль утрат и разочарований; холодный страх перед будущим; невыносимую тяжесть принятых решений; свои собственные слабости, ошибки и сомнения. В этом долгом, глубоком, безмолвном поцелуе было отпущение грехов всему их трудному, извилистому пути. И окончательное принятие. Безусловное и всеобъемлющее. Они были здесь. Они были вместе. Их раны были общими, их победы — общими, их будущее — общим. И их путь лежал только вперёд, в неизвестность, которую они теперь были готовы принять, как дар. Он ответил ей с той же нежностью, той же глубиной, той же щемящей серьёзностью. Их губы встретились в безмолвном, но оттого не менее крепком обете, данном не друг другу, а самой Вселенной, самой Судьбе — что они примут всё, что она им ни пошлёт, и пройдут этот путь до самого конца, рука об руку, не расцепляя пальцев. Когда они разомкнули губы, то ещё долго сидели, прижавшись лбами друг к другу, глядя в бесконечность, открывавшуюся за стеклом кабины. Ветер, которого не было, пел свою вечную, грустную и прекрасную песню за стенами флаера, унося с собой последние, засохшие листья прошлого, как уносит осенний ветер последнюю листву с обнажённых ветвей. Им некуда было спешить. У них было всё время в мире. И весь этот сложный, страшный и прекрасный мир — лежал перед ними, ждал их. Андрей первым нарушил тишину, его голос был тихим, немного хриплым от переполнявших его чувств. — Пора домой, — сказал он, и в этом слове теперь был весь смысл. Элли кивнула, лёгкая, чистая, как родниковая вода, улыбка тронула её губы. — Да. Домой. Он снова взялся за штурвалы, его движения были плавными и уверенными, и «Ласточка», послушная его руке, плавно развернулась и понесла их вниз, к сияющему в глубине, как драгоценный аметист, сердцу их убежища, оставляя за спиной бескрайние, тёмные, загадочные и такие бесконечно прекрасные просторы их нового, бесконечно сложного и бесконечно дорогого мира. Прощание с ветром состоялось. Впереди, в сиянии звёзд, ждала их общая жизнь.