Часть 41. Неизведанные земли

Рассвет в Левиафане был прекрасным, золотисто-розовые лучи, медленно скользили по кристаллическим шпилям, заливая теплым светом террасы и площади. Но теперь к сиянию металла и стекла добавилось иное, живое сияние — изумрудное, бархатистое, дышащее. Город, еще недавно бывший монументом великой и мертвой цивилизации, теперь был похож на гигантскую, причудливую оранжерею. Вьющиеся растения оплетали арки, деревья с листьями, отливающими перламутром, качали кронами на искусственном ветру, а по мшистым коврам, покрывавшим когда-то стерильные плиты, бежали ручейки, питаемые системой «Эдема». Воздух, прежде пахший озоном и пылью, теперь был густым, сладковатым и пьянящим, со сложным букетом цветущих садов, влажной земли и свежей зелени. На главной смотровой площадке, у массивных, отныне настежь распахнутых Врат, ведущих в дикие, неисследованные земли, стояла их маленькая, странная семья. Они были иными, чем в день своего первого бегства сюда, искалеченные страхом и отчаянием. Андрей стоял, положив руку на теплый, отполированный временем и прикосновениями поручень. Его поза была расслабленной, но в глазах, устремленных за пределы сияющего купола Города, в зияющую, таинственную тьму внешних уровней, горел знакомый, давно не вспыхивавший с такой силой огонь — огонь исследователя. Он был одет не в роскошные одежды правителя Аметистовых покоев, а в прочный, потертый полевой комбинезон, сшитый по его же старым чертежам. На поясе висел не энергетический пистолет, а многофункциональный нож и блок сканирования. Он снова был пилотом, штурманом, первопроходцем. Но в его взгляде не было прежней, одинокой одержимости. Было спокойное, уверенное знание цели. Рядом, плечом к плечу с ним, стояла Элли. Ее рука была доверительно вложена в его ладонь. Ее фигура, всегда такая стремительная и собранная, теперь дышала глубоким, пленительным покоем. Легкий ветерок, гулявший у Врат, играл прядями ее волос, от которых пахло полевыми травами и медом. В ее позе читалось не ожидание опасности, а тихое, радостное предвкушение. Она смотрела не в темноту, а на него, и в ее изумрудных глазах отражалось все то будущее, что они несли в себе. Их миссия здесь, в Изумрудном Городе, была завершена. И не потому, что работа была сделана — работа по восстановлению мира никогда не заканчивается. А потому, что город научился жить без них. Совет жевунов, в который входили умудренный опытом Моррик и другие, некогда робкие, а теперь уверенные старосты, справлялся с управлением. Инфраструктура «Эдема» работала как часы, а Дровосек, чье сознание теперь навсегда было вплетено в нейросеть Левиафана, оставался незримым стражем, мудрым и неподкупным советником. Они были больше не нужны здесь как спасители и правители. Их время лидерства закончилось, уступив место времени открытий. Пугало, его новая, искусно сплетенная рука торжественно воздета к небу, щурило свои пуговичные глаза на пролетавшую мимо крошечную, с искрящимися крыльями, механическую пчелу — один из первых успехов проекта реинтродукции опылителей. — Смотрите! — запищало оно, и его голос был полон не прежнего, истеричного восторга, а глубокого, почти философского любопытства. — Она летит к тому цветку! Видите? От цвета к цвету, от судьбы к судьбе! Я обязательно найду их улей! Представляете, какие у них могут быть мысли? О танце, о солнце, о геометрии меда! Мы обязательно побеседуем. Обязательно! Лев, могучий и величавый, лениво потягивался, его золотистая шкура играла мускулами под лучами. Глубокий шрам на боку был теперь не отметиной боли, а знаком доблести. Он больше не съеживался от громких звуков, не искал одобрения в глазах Андрея. Его золотые глаза, умные и спокойные, смотрели в даль, за Врата, где угадывались очертания бескрайних, темных пещер и залов. — Там, — произнес он своим низким, грудным голосом, в котором больше не было и тени рычания, — есть земли, где не ступала лапа многие циклы. Где ветер поет песни свободы, а не тревоги. Меня там примут не как беглеца или защитника. Меня примут как… царя. Или просто как равного. И это будет правильно. Дровосек стоял чуть поодаль, его медный корпус, испещренный шрамами, как летопись их общей истории, казался частью самой стены. Но его единственный глаз, мерцающий ровным, золотистым светом, был обращен не на Город, а в ту же неизвестность. — Мои сенсоры улавливают следы, — его скрипучий голос прозвучал задумчиво. — Энергетические подписи, схожие с моей собственной, но… спящие. Глубоко в геологических пластах, в заброшенных доколапсных комплексах. Другие механизмы. Другие сознания, возможно, запертые в петлях анабиоза, как был когда-то я. Они могут быть одиноки. Они могут не знать, что могут быть… больше, чем инструментом. Мой долг — найти их. Показать им иной путь. Андрей обернулся, окидывая взглядом своих спутников. Он видел не соломенное чучело, не зверя и не машину. Он видел трех личностей, обретших свои собственные, уникальные цели. Его сердце сжалось от странной, горьковато-сладкой гордости. Он вел их через ад, и теперь они были готовы идти своими дорогами. Он больше не был им нужен как командир. Он был им другом. И это было величайшей его победой. Он посмотрел на Элли, и она, словно угадав его мысли, улыбнулась ему — той самой, тихой, всепонимающей улыбкой, что была ему опорой в самые темные времена. — Они выросли, — просто сказала она. — Да, — кивнул Андрей, и его голос был немного хриплым. — И мы тоже. Он развернул перед собой компактный голографический проектор. В воздухе замерла карта внешних уровней Левиафана — гигантская, сложная, испещренная синими и зелеными линиями известных туннелей и залов. Но за ее пределами простирались огромные пространства, отмеченные белым. «Terra Incognita». Неизведанные земли. Никем не картографированные пещеры, руины древних, возможно, доколлапсных городов, аномальные зоны, где законы физики, как говорили легенды, вели себя иначе. Целая неизведанная планета. — Куда первыми? — спросила Элли, ее палец скользнул по голограмме, и белое пятно под ним затрепетало, словно приглашая их. — Неважно, — ответил Андрей, глядя не на карту, а на нее. — Главное — что вместе. Он выключил проектор. Планшет с картой исчез, и остался только мир перед ними — темный, таинственный, полный опасностей и чудес. Пришло время прощания. Оно было недолгим и без лишних слов. Что можно было сказать тому, с кем прошел сквозь смерть и рождение нового мира? Пугало неожиданно подбежало к Андрею и крепко, изо всех своих соломенных сил, обняло его за ногу. — Не забудьте записывать все, что увидите! — прошептало оно. — Особенно про пчел! Я потом все прочту! Обязательно! Лев подошел к Элли и ткнулся огромной, теплой головой в ее ладонь. Она почесала его за ухом, в том самом месте, что он любил. — Будь осторожен, большой кот, — тихо сказала она. — И помни, у тебя всегда есть дом. Здесь. Лев глухо промурлыкал в ответ, и в его глазах стояло обещание вернуться. Дровосек медленно подошел к ним. Он не протянул руку для рукопожатия. Он просто склонил свою мощную, медную голову в почтительном поклоне. — Протокол связи активен, — сказал он. — Я всегда на связи. Где бы вы ни были. Где бы ни был я. Это… — он сделал паузу, подбирая слово, которое было бы больше, чем «эффективно» или «логично», — …будет правильно. Андрей кивнул. Слова были лишни. Они все понимали. И вот они остались вдвоем на краю. За их спинами сиял, цвел и жил Город-Сад, их детище, их наследие, их дом, который они всегда могли назвать своим. Но дом — это не только стены. Это то, что ты несешь в своем сердце. Андрей посмотрел на Элли. На ее лицо, озаренное отсветом уходящих вглубь бесконечных коридоров огней. На ее руки, которые держали лук, лечили раны, строили будущее и так нежно касались его по ночам. Он больше не был тем одиноким сисадмином, что впервые попал в этот мир. Он не был солдатом, сражающимся за выживание. Он не был лидером, несущим на плечах тяжесть тысяч жизней. Он был просто человеком. Мужчиной. Мужем. Со всеми своими страхами, сомнениями, шрамами и той бесконечной, тихой силой, что дарила ему эта женщина. — Готов? — спросила она, и в ее голосе не было ни тени сомнения или страха. Была только радость предвкушения пути, который они пройдут вместе. В ответ он лишь крепче сжал ее руку. Он был готов. Готов к любым бурям, к любым тайнам, к любым чудесам, что приготовила для них бесконечность. Потому что с ней он был не просто готов. Он был непобедим. Они сделали первый шаг. Вместе. Из сияющего круга знакомого мира в зияющую, манящую, темную пасть неизвестности. Шаг был твердым и уверенным. Он не был бегством. Он был выбором. Выбором свободных людей, исходивших свой старый мир и жаждавших новых горизонтов. «Любая достаточно прочная связь, рожденная из хаоса, неотличима от судьбы, — подумал Андрей, глядя на Элли, на ее профиль, очерченный на фоне уходящей в темноту дороги. — А наша связь — это тот фундамент, на котором можно построить целый мир». И они пошли вперед, навстречу бесконечности, оставляя за спиной дворец, ставший домом, и Город, ставший садом. Впереди была тьма, но это была тьма, полная звезд. Их звезд. Первый переход за Врата оказался не просто сменой декораций. Это был переход в иную реальность. Воздух стал другим — не фильтрованным и напоенным ароматами садов, а тяжелым, спертым, пахнущим вековой пылью, окисленным металлом и чем-то неуловимо чужим, почти озоном, но не тем, что знали из Города. Тишина здесь была иной — не мирной, а гнетущей, звенящей в ушах после постоянного, привычного гула систем жизнеобеспечения. Свет их переносных фонарей выхватывал из мрака гигантские, пустые залы, где когда-то кипела жизнь, а теперь царило безмолвие, нарушаемое лишь шелестом их шагов и редким, далеким скрежетом оседающих конструкций. Они шли несколько часов, пока не нашли место для первого привала — небольшой древний контрольный пункт, с сохранившимися, но мертвыми консолями и герметичной дверью, которую Андрей с трудом, но смог закрыть. Воздух внутри был спертым, но безопасным. Сбросив рюкзаки, они молча принялись за обустройство на ночь. Действия их были выверенными, почти машинальными — долгие недели тренировок и подготовки давали о себе знать. Но под этой внешней собранностью в каждом из них клокотала буря эмоций — возбуждение первооткрывателей, щемящая ностальгия по оставленному дому и трепетное, почти животное осознание собственного одиночества в этом грандиозном, безразличном к ним мире. Элли разожгла компактную плазменную горелку, и синеватый свет заполнил помещение, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Она достала паек — уже не безвкусную пасту, а концентрат на основе настоящих белков и углеводов с «Эдема». Аромат был простым, но сытным. Андрей стоял у заклеенного пленкой иллюминатора, глядя в абсолютную, непроглядную тьму. Его спина, широкая и напряженная, была обращена к ней. — Чувствуешь? — тихо спросила она, подходя к нему сзади и обнимая его за талию, прижимаясь щекой к его лопаткам. — Здесь… все иначе. Даже воздух другой. Как будто мы не просто в другом месте. Мы в другом времени. В прошлом, которое никогда не кончалось. Он положил свои ладони поверх ее рук. Его пальцы были холодными. — Да, — его голос прозвучал приглушенно. — Это и есть Левиафан. Настоящий. Не тот ухоженный сад, что мы построили. А дикий, первобытный зверь. Он спит. И мы идем по его спящему телу. Он повернулся к ней. В его глазах, в которых она привыкла видеть уверенность или усталую мудрость, сейчас плясали отблески пламени и что-то еще — темное, голодное, первобытное. Тот же огонь, что горел в нем, когда он вел их в бой, но теперь он был лишен ярости. Он был… жаден. — Я боюсь, — признался он с удивительной для себя откровенностью. — Не смерти. Не опасности. А этой… пустоты. Она давит. Как будто мы последние живые существа во всей вселенной. Элли подняла руку, коснулась его щеки. Его кожа была шершавой от пыли и пота. — Мы не последние, — прошептала она. — Мы первые. Первые, кто осмелился выйти за порог. Первые, кто дышит этим воздухом, может быть, тысячелетия. И мы вместе. Наша плоть… наше тепло… оно отрицает эту пустоту. Оно заполняет ее. Ее слова были не просто утешением. Они были заклинанием. Призывом. Ее пальцы скользнули с его щеки на шею, ощущая напряженные мускулы, сильное, учащенное биение пульса под кожей. Он наклонился и приник к ее губам. Этот поцелуй не был нежным. Он был отчаянным, почти яростным. В нем был голод не просто по плоти, а по подтверждению жизни. Они были как два костра, разожженные в ледяной пустыне, пытающиеся согреть друг друга, боящиеся угаснуть. Его руки скользнули под ее плотную куртку, нащупывая застежки. Его пальцы дрожали — не от страха, а от того же всепоглощающего желания ощутить жизнь, плоть, тепло. Она помогала ему, ее движения были такими же резкими, нетерпеливыми. Куртка упала на пыльный пол, затем ее темная, тонкая майка. Холодный воздух отсека обжег ее кожу, заставив сосцы напрячься, но его ладони, грубые и горячие, тут же прикрыли их, согревая, заявляя права. — Я хочу чувствовать тебя, — прохрипел он, его губы скользили по ее шее, оставляя влажные, горячие следы. — Всю. Каждый сантиметр. Здесь, в этой тьме. Чтобы знать, что мы живы. Что мы реальны. — Тогда возьми меня, — выдохнула она, запрокидывая голову, ее пальцы впились в его волосы, прижимая его к себе. — Возьми так, чтобы я забыла, где кончаюсь я и начинается эта пустота. Чтобы только ты меня заполнял. Он сорвал с нее остатки одежды, его собственный комбинезон с грохотом упал рядом. Они стояли обнаженные в синеватом свете горелки, их тела — единственные островки жизни и тепла в этом мертвом пространстве. Он был мускулистым, покрытым старыми шрамами, его кожа была горячей, почти обжигающей. Она — гибкой и сильной, с бледной, почти фосфоресцирующей в этом свете кожей. Он прижал ее к холодной металлической стене. Ледяной холод с одной стороны и его обжигающий жар с другой заставили ее вздрогнуть и вскрикнуть. Он вошел в нее резко, без прелюдий, одним мощным, глубоким движением, заполняя ее, разрывая давящую тишину ее сдавленным стоном и его хриплым, прерывистым дыханием. Это не было любовью в привычном, нежном понимании. Это было слиянием, битвой против небытия, актом утверждения своего права на существование. Его движения были жесткими, почти грубыми, каждый толчок был вызовом, брошенным в лицо мертвой пустоте вокруг. Она отвечала ему с той же яростью, ее ноги обвились вокруг его бедер, ее пальцы оставляли красные полосы на его спине, ее зубы впивались в его плечо, заглушая собственные крики. Он говорил ей что-то, обрывки фраз, хриплые, нечленораздельные слова, полные той же тьмы и того же огня, что горел в его глазах. Он называл ее своей жизнью, своим светом, своим якорем в этом море тьмы. Она в ответ шептала его имя, снова и снова, как мантру, как заклинание, способное отогнать призраков этого мертвого места. Их тела слились в едином, яростном ритме, от которого дрожали стены древнего отсека. Пот, запах их кожи, их возбуждения, их страха и их торжества смешивался с запахом пыли и металла, создавая новый, дикий, животный аромат — аромат жизни, отвоевавшей себе место у смерти. Когда кульминация настигла их, она была не взрывом наслаждения, а катарсисом, глубоким, сокрушительным освобождением. Его крик, низкий и гортанный, слился с ее пронзительным, почти болезненным стоном. Он изливал в нее всю свою ярость, весь свой страх, всю свою надежду, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг него в серии судорожных, бесконечных спазмов, выжимая из него последние капли жизни. Они рухнули на разложенные спальные мешки, тяжело дыша, их тела все еще трепетали от пережитого катарсиса. Синеватый свет плазменной горелки отбрасывал мерцающие тени на потолок, и в этой призрачной иллюминации их кожа, покрытая тонкой пленкой пота, казалась ирреальной, почти инопланетной. Элли лежала на спине, ее грудь высоко вздымалась, а пальцы все еще впивались в шершавую ткань спальника, будто ища точку опоры в уплывающей реальности. Андрей лежал рядом, его могучее тело расслаблено, но внутреннее напряжение еще не отпускало его полностью. Его рука лежала на ее животе, и он чувствовал под ладонью мелкую дрожь, бегущую по ее коже. Он перевернулся на бок, оперся на локоть и смотрел на нее — на ее полуприкрытые глаза, на влажные губы, на беспорядочно разметавшиеся по подушке темные волосы. В его взгляде не было сытости, лишь новая, глубокая, неутоленная жажда. — Элли, — его голос был низким, хриплым от недавнего напряжения. Он провел пальцем от ее ключицы вниз, к груди, остановившись на одном из темно-розовых, напряженных сосков. Она вздрогнула, но не открыла глаз, лишь губы ее сложились в едва уловимую, уставшую улыбку. — Еще? — прошептала она, и в этом слове не было удивления, лишь глубинное, интуитивное понимание его потребности. Потребности снова и снова подтверждать их общую реальность, закреплять ее в плоти. — Еще, — подтвердил он, и его палец продолжил путь вниз, по едва заметной линии к ее пупку, а затем дальше, к тому теплому, скрытому лону, которое все еще хранило влажность и тепло их недавнего соединения. — Но теперь… медленно. Я хочу помнить каждый миг. Каждое прикосновение. Он наклонился и коснулся губами ее живота, ощущая вкус ее кожи — соленой от пота, с горьковатым привкусом пыли и сладковатым отзвуком ее возбуждения. Его руки скользнули под ее спину, под колени, и он с мягкой, но неотвратимой силой перевернул ее. — Разреши, — снова прозвучало заклинание, но на этот раз в нем была не ярость, а сосредоточенная, почти ритуальная нежность. Элли не сопротивлялась. Она позволила ему уложить себя на спальный мешок, приняв позу, одновременно уязвимую и доверительную. Она встала на четвереньки, ее спина выгнулась плавной, изящной дугой. Плечи ее были расслаблены, лопатки слегка выпирали, создавая хрупкий, трогательный контраст с силой ее стана. Она обняла скомканную подушку, прижалась к ней щекой, закрыв глаза, полностью отдаваясь ощущениям, уходя внутрь себя, в темноту под веками, где существовали только его прикосновения и биение ее собственной крови. Андрей замер на мгновение, любуясь картиной, что открылась его взору. Ее ягодицы, бледные и упругие, в синеватом свете казались высеченными из мрамора. Тонкая талия, мощные бедра, и между ними — сокровенная, темная щель, приоткрывающая влажную, розоватую плоть, все еще пульсирующую от недавней страсти. Это был вид, от которого перехватывало дыхание, пробуждая в нем одновременно и благоговение, и животную, почти хищническую страсть. Он опустился на колени позади нее. Его руки, крупные и шершавые, легли на ее бедра, и он почувствовал, как под его ладонями мышцы слегка вздрагивают. Он начал с нежных, почти ласкающих прикосновений, проводя кончиками пальцев вдоль ее позвоночника, от копчика вверх, к шее, а затем обратно вниз. Каждое движение было медленным, выверенным, полным немого восхищения. — Ты так прекрасна, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Здесь, в этой гробнице… ты единственное, что имеет значение. Единственное, что реально. Его пальцы спустились ниже, скользнули по внешней стороне ее бедер, ощущая шелковистость кожи, затем двинулись внутрь, к той самой сокровенной области, которую он так любил и которую сейчас исследовал с новой, почти болезненной тщательностью. Он ласкал полные губы ее лона, раздвигая их большими пальцами, обнажая нежную, влажную розовость, тронутую легкой отечностью после его недавнего напора. Она издала тихий, сдавленный звук, похожий на стон, и ее бедра непроизвольно подались назад, навстречу его прикосновению. — Андрей… — ее голос был приглушен подушкой, полным томления и нетерпения. — Тихо, — ответил он, продолжая свои медленные, мучительные исследования. Он наклонился ближе, его дыхание горячей волной обожгло ее кожу. — Позволь мне… Позволь мне просто любить тебя. Он снова начал ласкать ее, но теперь его прикосновения стали более целенаправленными, более интимными. Большие пальцы осторожно раздвигали ее, в то время как указательные и средние пальцы скользили вдоль влажных, горячих складок, находя тот маленький, напряженный бугорок, что был эпицентром ее наслаждения. Он коснулся его сначала легко, едва заметно, и почувствовал, как все ее тело вздрогнуло, а из груди вырвался глубокий, вибрирующий стон. Он продолжал, выстраивая медленный, неумолимый ритм. Круговые движения, легкое надавливание, снова круги. Его пальцы становились все более влажными, скользкими от ее соков, и этот влажный, приглушенный звук смешивался с ее прерывистым дыханием и его собственным тяжелым сердцебиением. Он смотрел, как ее тело отзывается на каждое прикосновение — как мышцы живота напрягаются, как спина выгибается еще сильнее, как ее пальцы с белой силой впиваются в подушку. Затем он опустил голову ниже и коснулся ее своим языком. Элли вскрикнула, ее тело дернулось, но он удержал ее за бедра, не позволяя отстраниться. Его язык был горячим, влажным, гораздо более нежным и в то же время более настойчивым, чем его пальцы. Он ласкал ее с той же сосредоточенностью, с какой когда-то чинил сложные механизмы, изучая каждую реакцию, находя те точки и движения, что заставляли ее стонать все громче, терять контроль. Он пил ее влагу, вкус которой был теперь знаком ему лучше любого другого, — терпкий, сладковатый, дикий и бесконечно желанный. Он водил кончиком языка по ее напряженному клитору, то ускоряясь, то замедляясь, то слегка засасывая его, и чувствовал, как ее бедра начинают мелко трепетать, а внутренние мускулы судорожно сжимаются в предвкушении. — Я не могу… — застонала она, ее голос был полон мольбы и отчаяния. — Пожалуйста… Андрей… Но он был безжалостен в своей нежности. Он хотел довести ее до края, заставить ее тело забыть обо всем, кроме этого момента, кроме этих ощущений. Его руки скользнули вперед, под ее живот, чтобы лучше поддерживать ее, и одна из них нашла ее грудь. Он сжал ее, ощутив под своей ладонью упругость и твердость соска, и начал ласкать его в такт движениям своего языка. Ее стоны стали громче, отрывистее, превратились в серию коротких, хриплых выкриков. Ее тело напряглось, как тетива лука, готовая сорваться. Он почувствовал это и удвоил усилия, его язык работал быстрее, жестче, его пальцы сжимали ее сосок почти до боли. И тогда она взорвалась. Глухой, сдавленный крик, больше похожий на рыдание, вырвался из ее груди. Ее тело затряслось в мощных, волнообразных конвульсиях, ее спина выгнулась в неестественной, почти болезненной дуге, а ее внутренности сжались вокруг несуществующего проникновения с такой силой, что ей показалось, будто ее разрывают на части. Это был долгий, каскадный оргазм, выжимающий из нее все силы, всю осознанность, оставляющий лишь чистое, животное ощущение блаженства и полного саморазрушения. Он не останавливался, пока последние спазмы не отступили, и ее тело не обмякло, безвольное и тяжелое, на спальном мешке. Только тогда он медленно поднял голову, его подбородок и губы блестели от ее влаги. Он смотрел на ее расслабленную, отрешенную фигуру, на ее бедра, все еще слегка подрагивающие, и его собственное возбуждение, которое он сдерживал все это время, стало почти невыносимым. Он придвинулся к ней ближе, его член, твердый и горячий, уперся в ее влажную, размягченную плоть. Он положил руки на ее ягодицы, с нежностью поглаживая их, ощущая под пальцами шелковистость кожи и мощь мускулов. — Теперь, — прошептал он, и его голос был густым от желания. — Теперь я войду в тебя. И на этот раз… это будет медленно. Очень медленно. И он вошел. Не резко и не грубо, а с той же выверенной, почти невыносимой нежностью, с какой ласкал ее перед этим. Он входил в нее миллиметр за миллиметром, чувствуя, как ее горячая, влажная плоть, все еще пульсирующая от недавнего оргазма, принимает его, обволакивает, приспосабливается к его форме и размеру. Она издала долгий, глубокий стон, когда он заполнил ее полностью, и ее пальцы снова впились в подушку. И тогда он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок был отдельным, осознанным актом любви, битвой не против пустоты, а за вечность внутри нее. Он держал ее за бедра, контролируя ритм, входя в нее и выходя с такой неторопливой, почти медитативной плавностью, что время вокруг них словно остановилось. Не было ни прошлого, ни будущего, ни мертвого Левиафана за стенами. Была только она. Ее тело. Ее стоны. Ее горячая, живая, принимающая его плоть. И его собственная, всепоглощающая потребность слиться с ней воедино, раствориться в этом моменте, в этой вечности, длиною в одно-единственное, бесконечное движение. Он лежал на спине, и она прижалась к нему, положив голову на его грудь, прислушиваясь к тому, как его сердце постепенно успокаивается. Его рука лежала на ее спине, рисуя медленные, ленивые круги. — Ничего не бойся, — тихо проговорила она, ее губы касались его кожи. — Пока мы вместе, эта пустота… она не имеет над нами власти. Мы сильнее. Он не ответил. Просто обнял ее крепче. И в этой тишине, в этом мертвом пространстве на краю неизвестности, они нашли новый, еще более глубокий и прочный мир. Мир, построенный не на камне и металле, а на плоти, доверии и той дикой, животной силе, что связывала их воедино. Их путешествие только начиналось, и оно обещало быть полным опасностей. Но теперь они знали, что у них есть нечто, что сильнее любой тьмы, сильнее любого страха. Они были друг для другом не просто парой. Они были единственной реальностью, которая имела значение в этом бесконечном, спящем мире.