Глава 15: Сепийный чёрный

      Остров Шеппи оказался полным провалом — два оборотня и три ищейки, все в стельку пьяные, так что даже не хотелось прерывать их маленькую вечеринку. Через пять минут мы уже снова были в пути.       И вот мы стоим перед ничем не примечательным двухквартирным домом в Суонси, который был моим следующим предложением, и прорабатываем целую серию заклинаний раскрытия, чтобы понять, какие защитные чары здесь наложены.       — Они установили больше защит, чем я ожидал, — пробормотал я задумчиво.       — Значит, готовились, — ответила стоящая рядом под дезиллюминационными чарами Грейнджер. — Что, думаешь, тут может быть кто-то из более важных мудаков?       Я медленно киваю.       На самом деле, при нынешних обстоятельствах вполне вероятно, что здесь Сивый. Он уже давно не входит в ближний круг Тёмного лорда и утратил прежнее положение среди Пожирателей смерти, но остаётся знакомым и узнаваемым лицом. Он командует оборотнями, сражающимися за Тёмного лорда, и, надо признать, довольно успешно. Так что да — усиленная охрана вполне может означать, что он здесь сегодня.       — Тогда приступим, — решительно говорит Грейнджер.       Мы действуем слаженно, бок о бок, по очереди снимая защитные чары. Примерно через десять минут добираемся до входной двери, и я расправляю плечи, готовясь к предстоящему бою.       Грейнджер открывает дверь безмолвным Алохомора, и мы ступаем в тёмный коридор.       Это убежище не такое пустое, как склад в Шеффилде. Темно — да, но здесь полно закоулков, и всё обставлено мебелью, поэтому я выставляю руку, давая Грейнджер знак остановиться на секунду. Произношу Гоменум Ревелио — и заклинание показывает, что в доме сейчас находятся четверо. И снова удача на нашей стороне: все четверо — в комнате в самом конце того самого коридора, где мы стоим.       Мы на цыпочках крадёмся вперёд, пока сквозь тёмное дерево двери не доносятся приглушённые голоса. И я замечаю кое-что ещё — запах Сивого. Тот самый звериный смрад. Точно такой же, как в Шеффилде, — густой, липкий, витающий в воздухе. Я невольно задерживаю дыхание.       Грейнджер склоняется ближе к двери, замирает в напряжённой позе. Я не вижу её лица под чарами маскировки, но ощущаю исходящее от неё напряжение — знакомое, тревожное. Сивый здесь.       Она легко касается моего предплечья, и я издаю едва слышный звук в знак согласия. Затем, метко направив Бомбарду, мы врываемся в комнату и почти одновременно начинаем швырять проклятия. Уже через несколько секунд воздух вокруг трещит от магии.       Не колеблясь, Грейнджер бросает Аваду Кедавру в сторону маленького, чёрноволосого, сгорбленного ищейки. Когда его тело падает, жизнь уже давно покинула глаза. Я успеваю обезоружить и оглушить одного из оставшихся, прежде чем меня накрывает Фините. Став снова видимым, я быстро пригибаюсь за щитом, который мгновенно создаёт Грейнджер.       Эффект внезапности продержался недолго. Сивый и его единственный оставшийся напарник — туповатый, но ловкий ищейка, чьё имя я хоть убей не могу вспомнить, — отвечают не менее яростным огнём. Грейнджер тоже задевает Фините — её щит прикрывает больше меня, чем её саму. Я только отмечаю про себя, что позже нам предстоит серьёзно поговорить об этом, когда глаза Сивого вдруг расширяются от удивления.       — Ну, ну! — рычит он. — Круцио! Чем обязаны такой чести? Импедимента!       Мы оба не отвечаем. Вместо этого продолжаем швырять одно заклинание за другим, пока встречные проклятия с грохотом врезаются в щит Грейнджер и стену за нами.       Сивый переключается на Грейнджер. И, будучи уверенным, что она справится с ним без моей помощи, я разворачиваюсь к другому волшебнику и сосредотачиваюсь на нём.       Отражаю два проклятия и посылаю в ответ три своих. Он пытается несколько раз сотворить Аваду Кедавру, но каждый раз я сбиваю его собственным заклинанием. Ещё два проклятия пролетают мимо, я успеваю отбить оба.       И наконец, я попадаю в него Сектумсемпрой и с удовлетворением наблюдаю, как он оседает на пол.       Я не могу убить его, но это проклятие, как я знаю по собственному опыту, сделает это за меня — быстро. Когда Северус рассказал мне на шестом курсе, каким именно проклятием Поттер поразил меня, я выучил его и (верный девизу «наши враги преподносят нам самые ценные уроки») добавил его в свой арсенал. Надо признать, с тех пор оно не раз пригождалось.       На всякий случай я обезоруживаю ублюдка, но, когда поворачиваюсь, чтобы помочь Грейнджер, моя палочка внезапно вылетает из руки. В растерянности я смотрю сначала на пустую ладонь, потом — на палочку, которая катится по тёмному деревянному полу в нескольких метрах от меня и с тихим, печальным звуком останавливается перед плинтусом.        Мой взгляд мгновенно перемещается к Грейнджер и Сивому, и у меня перехватывает дыхание.       Я не знаю, как это произошло — я был слишком занят собственной дуэлью и не следил за их схваткой, — но теперь Сивый стоит прямо перед Грейнджер. Она тоже обезоружена, а его палочка направлена на меня.       Я делаю шаг к своей палочке.       — Оставайся на месте, предатель, — гаркнул Сивый предупредительно.       Я замираю.       Мой взгляд возвращается к Грейнджер, и у меня скрутило живот. Её лицо бледное как полотно, почти апатичное, глаза широко раскрыты, зрачки сильно расширены.       Блядь, блядь, блядь.       Невольно хочется вернуть ту разъярённую Грейнджер, что душила Струпьяра, пока он корчился на полу. Но сейчас от неё исходит лишь чистая паника. Единственный признак того, что Сивый не оглушил её — она всё ещё стоит на ногах.       — Грейнджер, посмотри на меня, — приказываю я.       Ни один мускул не дрогнул на её лице. Кажется, она меня даже не услышала.       — Заткнись нахуй, — плюёт в мою сторону Сивый, бросая презрительный взгляд. — Я должен бы разорвать тебя на куски за то, что ты подставил Тёмного лорда, Малфой, но передумал. Какой бы фарс вы тут ни пытались устроить, теперь ты будешь смотреть грандиозный финал!       С этими словами он поднимает руку и обхватывает Грейнджер за шею. Её колени подгибаются, и я понимаю, что, если бы не его хватка, она бы просто рухнула. От одной этой мысли у меня кровь стучит в висках.       — Не знал, что ты так по мне скучала, грязнокровка, — мурлычет Сивый, большим пальцем проводя по её дрожащей нижней губе. — Могла бы вернуться ко мне, когда твои дружки нас разлучили. Я бы встретил тебя с распростёртыми объятиями. Мы ведь тогда так чудесно проводили время, помнишь?       Его лицо теперь находится почти вплотную к её. Он шумно втягивает воздух, ноздри раздуваются, и я буквально вижу, как остатки цвета сходят с лица Грейнджер. Настоящее чудо, что она ещё не потеряла сознание.       А потом происходит нечто, чего я никак не ожидал — и моё оцепенелое бездействие обрывается. Сивый наклоняется чуть ближе, высовывает язык и проводит им вдоль линии её подбородка. Из горла Грейнджер вырывается звук — нечто среднее между рвотным спазмом и всхлипом.       Не раздумывая, я бросаюсь на оборотня.       У меня есть преимущество: он считает меня безобидным без палочки и поэтому не ждёт физической атаки. Без магии в обычной ситуации я бы не имел ни малейшего шанса против него, но сейчас он сосредоточен на Грейнджер и не обращает на меня внимания, что в свою очередь мне только на руку. Поэтому когда я врезаюсь в него боком со всей силы, которую набрал на трёхшаговом разбеге, это сбивает его с ног.       Мы с грохотом падаем.       Я действую молниеносно и ударяю по его правому предплечью — он теряет палочку. По полу раздаётся громкий стук дерева о дерево в нескольких шагах. Прежде чем я успеваю ударить его в лицо, чего мне очень хочется, Сивый резко крутит нас и оказывается сверху. Я пытаюсь стряхнуть с себя зверя, но он весит как минимум вдвое больше меня и поэтому гораздо сильнее. Он бьёт меня головой об пол, и у меня из глаз вылетают звёзды. — Кто бы мог подумать, что ты любишь грязнокровок, Малфой, — выдыхает он, капельки слюны попадают мне на лицо. — Твои глубины темнее, чем я думал. Только не говори, что ты стал перебежчиком из-за неё. Это было бы самым жалким из всего.       Я открываю рот, чтобы выплюнуть язвительный ответ, но его руки уже на моей шее.       И затем он сжимает.       Теперь я почти понимаю, как чувствовал себя Струпьяр. Но лишь почти — потому что всё же разница есть: сидит ли на твоём торсе маленькая хрупкая ведьма или трёхсотфунтовый оборотень, который давит всем своим весом на твою гортань. Я задыхаюсь и тут же начинаю извиваться. Кулаки бьют в грудь Сивого, но тот лишь фыркает и не реагирует. Он довольно небрежно хватает меня за обе руки и прижимает их к голому полу над моей головой, а другой рукой душит меня ещё сильнее.       Мои ноги дёргаются в судорогах. И всё, о чём я могу думать, — это Грейнджер, всё ещё стоящая позади Сивого, оцепеневшая от ужаса и не делающая ни малейшего движения, чтобы мне помочь. Я вижу лишь часть её — застывшее плечо и висящую вдоль тела руку. Голова скрыта за разъярённым лицом Сивого.       Мерлин, пожалуйста, только пусть ей не взбредёт в голову, что это — удобный способ избавиться от меня, вместо того чтобы просто столкнуть с крыши Святого Мунго.       За дрожащими веками начинают плясать сепийно-чёрные пятна. Лёгкие горят и протестуют, требуя кислорода, которого им не дают. Моё тело дёргается в последний раз — и руки, ноги становятся слишком тяжёлыми, чтобы сопротивляться. Сознание тускнеет.       И вот, когда я уже готов сдаться, когда веки смыкаются, а сердце замедляет свой обречённый, неровный ритм, я слышу хриплый, полный боли рёв. Поток металлической жидкости обрушивается мне на лицо и волосы, и вдруг давление на горло исчезает.       Я перекатываюсь на бок — чистый инстинкт самосохранения заставляет меня встать на четвереньки — и начинаю кашлять кровью, сплёвывая густую жидкость так быстро, как только могу, лишь бы вдохнуть. Меня выворачивает один, два раза, и наконец лёгкие наполняются пыльным, затхлым воздухом убежища, который сейчас кажется мне восхитительным. Я делаю несколько глубоких вдохов. Чёрные пятна перед глазами исчезают, пульс нормализуется, конечности обретают силу.       Почему, чёрт возьми, я так сильно кашляю кровью?       Я поднимаю взгляд — и понимаю, что кровь не моя. Это кровь Сивого: из глубокой, смертельной раны на его горле, которую он тщетно пытается зажать рукой. Почерк Грейнджер, очевидно.       Она стоит прямо перед ним — всё ещё дрожащая и бледная, но теперь с каменным лицом. Палочка направлена прямо в грудь оборотню. Под ним уже натекло, наверное, литра два крови. Говорить он больше не может — она позаботилась об этом мастерски, — но взгляд, которым он сверлит её, полон ненависти.       Я с трудом поднимаюсь на ноги, пытаясь отдышаться.       — Ты умеешь держать мужчину в напряжении, Грейнджер, — хрипло произношу я, затем — насколько позволяют дрожащие колени — перехожу через комнату и подбираю свою палочку.       Я больше не знаю, что сказать: во-первых, близкая смерть словно выжгла мне мозг, во-вторых, Грейнджер уж слишком медленно реагирует, чтобы заслуживать оваций. (Не говоря уже о том, что я кинулся на мужчину вдвое тяжелее меня ради неё. Но это уже отдельная история. И нет, не хочу больше сравнивать долги.)       Быстрый взгляд на волшебника, пораженного моей Сектумсемпрой, говорит мне: он уже пережил своё кровавое испытание. Потом я перешагиваю через того, кого только оглушил, и для верности посылаю в него ещё один Ступор. Грейнджер может разобраться с ним позже, мне всё равно.       Я возвращаюсь к ней как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сивый, умирая, пытается схватить её.       — Не-а, — протягиваю я лениво.       Моя нога взлетает и с силой прижимает его предплечье обратно к полу; следом я взмахиваю палочкой и накладываю Прилипающие чары на его руки, пригвоздив их к доскам. Поддавшись импульсу, поворачиваю голову к Грейнджер.       — Он больше никогда тебя не тронет, — говорю я серьёзно.       Её тёмно-карие глаза устремлены на меня. Она всё ещё выглядит так, будто находится в трансе. В суровом, мрачном, беспощадном, смертельном трансе, заметьте. Но потом моргает, глубоко вдыхает, чуть склоняет голову и переводит взгляд на оборотня.       — Ты больше никогда меня не тронешь, — повторяет она мои слова твёрдо, глядя ему прямо в глаза.       А затем мы стоим бок о бок в безмолвной гармонии и наблюдаем, как жизнь покидает Фенрира Сивого мощными, вязкими, багровыми волнами.

***

      Грейнджер ждёт меня снаружи дома. После того как она почти механически добила последнего волшебника Авадой Кедаврой, я остался внутри — убедиться, что мы не оставили никаких улик. Теперь выхожу к ней на тихую улицу и внимательно её разглядываю.       Она всё ещё бледна, и под глазами вновь проступают тёмные круги, к которым я уже привык. Да, Грейнджер явно устала. Но в её глазах снова мелькает тот самый проблеск, который я заметил в тот день, когда она убила Струпьяра. Что-то вроде облегчения. Глубокого, почти удовлетворённого покоя. Будто часть её, наконец, примирилась сама с собой.       Я некоторое время просто стою и смотрю на неё. На эту тайну. Эту опасную, дикую, умную, загадочную, прекрасную, хрупкую и одновременно сильную женщину. Она совсем не та девчонка, какой была раньше, и теперь меня по-настоящему завораживает то, какой она стала, хотя я и сам не до конца понимаю почему. Неделями я отказывался это признавать, но, если быть честным, первые ростки этого странного восхищения появились ещё тогда, когда она впервые вошла в столовую. Это чувство есть, и я не могу его отрицать, а уж подавить — тем более: я просто не знаю, как это сделать без помощи окклюменции.       Сбившись в мыслях, я медленно качаю головой. Это движение словно выводит Грейнджер из её собственных раздумий.       — Нам пора, — шепчет она, бросая взгляд на небо.       На горизонте уже пробивается тонкая полоса рассвета. Её рука с палочкой дрожит.       — Позволь, я аппарирую, — говорю я серьёзно. — Ты истощена магически, а впереди четыре прыжка. Последний — в твоё загадочное поле — сделаешь сама, ладно? Просто держись крепче. Мне не обязательно тебя касаться.       Я произношу это так, будто разговор абсолютно обычный, сохраняя нарочито спокойное лицо. Хватит того, что в голове полный бардак — не хватало ещё, чтобы она это заметила.       Её брови взлетают, и взгляд скользит к моей руке, которую я протягиваю. Потом она медлит — долго, осторожно, словно обдумывая, стоит ли позволить этому случиться, — и наконец обхватывает моё запястье пальцами.       Ничего нового — в конце концов, она уже делала это раньше (ну, когда тащила меня за собой), — и всё же сердце начинает биться чаще. Потому что этот крошечный жест — особенный. Это прикосновение к чему-то, о чём я даже не смел мечтать. Всего лишь отблеск. Но бесценный. Тем более если он исходит от Грейнджер.       Доверие.

***

      Когда мы материализуемся на плоской крыше Святого Мунго, используя заранее спрятанный Возвратный Портключ, я всё ещё чертовски растерян.       Мы идём по крыше синхронно, гравий хрустит под нашими тяжёлыми ботинками, и лифт проявляется из воздуха только тогда, когда мы подходим достаточно близко. Я оказываюсь у него первым, открываю решётчатые створки, отступаю в сторону и пропускаю Грейнджер вперёд. Она морщит нос, на что я закатываю глаза. Извини, Грейнджер, но у некоторых мужчин просто больше манер, чем у тех, с кем ты привыкла проводить время.       Когда ворота начинают закрываться, я облокачиваюсь на стенку лифтовой кабины и бросаю на неё взгляд.       На её щеке кровь — ровно там, где она, кажется, откидывала непослушную прядь с лица. Хотя, если честно, её вид — сущая мелочь по сравнению с моим: я буквально купался в крови Сивого, когда она распорола его, пока он сидел на мне. Я до сих пор чувствую этот запах на себе. И впервые с тех пор, как мы покинули убежище, мне приходит в голову, как, должно быть, я сейчас выгляжу. До этого мне было не до того — адреналин всё ещё бьёт по венам. Интересно, чувствует ли Грейнджер то же самое. Если да — она не подаёт виду.       Когда она наконец поднимает голову, у меня перехватывает дыхание. Потому что сейчас она не кажется ни особенно опасной, ни дикой, ни загадочной, ни хрупкой, ни сильной — но всё ещё красивой.       Её глаза горят. Я пытаюсь понять, что в этом взгляде. Благодарность? Любопытство? Изумление?       Лифт приходит в движение. И мы — тоже.       Не знаю, кто из нас первым отрывается от стены. Возможно, мы двинулись одновременно. Так или иначе, мозг даёт команду потянуться к ней раньше, чем я успеваю осознать, что делаю.       Грейнджер отталкивает мою руку, и я застываю на полпути — в равной степени сбитый с толку и злой на себя за то, что снова забыл о её страхе. Мгновение я борюсь с собой, не зная, отступить ли. Но в следующую секунду её руки уже на моём воротнике — уверенные, решительные — и она тянет меня вниз, чтобы прижаться губами к моим.       Я стону от неожиданности и позволяю ей прижать меня к стене. Мои руки беспомощно болтаются по бокам, но мой рот отвечает на её атаку не менее яростно.       Грейнджер целует меня не нежно. Это жёсткий, властный поцелуй, в котором контроль полностью принадлежит ей, но впервые в жизни я не против подчиниться.       Наши зубы сталкиваются, я нахожу её язык, она прикусывает мою нижнюю губу. Я чувствую вкус крови и снова не уверен, моя ли она. Она прижимается ко мне — плотно. Полный телесный контакт. Её пальцы блуждают по моему животу, прессу, груди, скользят выше и цепляются за наплечную кобуру. Я отдаю ей всё за эти несколько секунд — задыхаясь, возбуждённый и движимый шоком, который, кажется, до сих пор не отпускает нас обоих, потому что иначе этого бы никогда не случилось, верно?       Мои руки находят дорогу в карманы карго. Им там самое место — они буквально чешутся, чтобы коснуться ведьмы передо мной, запомнить каждый чёртов сантиметр её тела. Для надёжности я засовываю их ещё глубже. Настолько, насколько возможно.       Раздаётся тихий звон, и Грейнджер мгновенно отстраняется. Я машинально тянусь за ней, в отчаянии цепляюсь за её нижнюю губу, втягивая её между зубами в последний раз. Жалкое зрелище, если честно. Затем мы отрываемся друг от друга, тяжело дыша.       Её взгляд горит, но не так, как во время тренировок, не как на брифингах в штабе и не как после моих прошлых провокаций. Этот жар не обещание — я не настолько идиот, чтобы так подумать, — но, чёрт побери, это соблазн первоклассного уровня.       Теперь она меня провоцирует.       Я пытаюсь взять дыхание под контроль — без толку.       Пальцы Грейнджер касаются губ, потом она прижимает к ним тыльную сторону ладони, будто не знает, сохранить ли это ощущение или стереть его. Мой взгляд прикован к её руке, и я вынужден сильно прикусить внутреннюю сторону щеки. Уголки её губ, мать их, дрогнули.       Боги.       И поскольку в этой ситуации это единственное, что я могу сделать, чтобы сохранить остатки достоинства, я одариваю её своей самой самодовольной малфоевской ухмылкой.       Она медленно опускает руку. А потом, без малейшего предупреждения, резко разворачивается и выходит из лифта. Чёрная мантия взмывает за ней, развеваясь по мере того, как она пересекает командный центр. Я не могу пошевелиться, пока не слышу щелчок захлопнувшейся двери.       Когда наконец выхожу из лифтовой кабины, мои руки всё ещё дрожат от возбуждения.       К тому же на этот раз я возбуждён куда сильнее, чем вполовину.       И тогда в голове вспыхивают слова, которые мы оба уже произносили — но которые теперь звучат совершенно иначе, насмешливо отзываясь эхом в ушах:       Ты мне ничего не должен. Мы делаем это ночью. Мы не говорим об этом.       Ох, у меня, блядь, проблемы.