Глава 2

В Академии я не блистала. Ни в тайцзюцу, ни в метании сюрикенов. Упрямство у меня было, но не талант. Учителя хвалили меня за теорию, хотя качали головами, наблюдая, как я в очередной раз промахиваюсь по мишени. Я закончила обучение без аплодисментов, без ожиданий. Средний балл, средняя команда, средний наставник. Два безклановых парня, такие же не-звёзды, как и я. Формальность перед госпиталем, где уже давно приготовили для меня белый халат и жизнь, расписанную по разбору чужих ран. Я думала, что всё будет идти по плану. Медленно. Безопасно. Невидимо. Месяцы тянулись. Мы брали задания, осторожно поднимаясь по рангам миссий. И на одном из таких заданий всё пошло наперекосяк. Миссия ранга С на сопровождение и доставку свитка с летописью до порта страны Огня, где дальше он попадет к заказчику по морю. Эта миссия казалась всего лишь очередной строчкой в отчёте. Дорога была тихой, пахла сырыми бревнами и конским потом от повозок, изредка проезжавших мимо или обгоняющих нас. Лёгкий ветер трепал кончики бандан на наших лбах. Я не видела угрозы. И это стало моей ошибкой... Крик разорвал воздух будто хлёст плетью. Шуршание сандалий по земле, свист металла. Наставник рванул вперёд, но слишком поздно. Мир со всех сторон блеснул отражённым светом: дождём кунаев. Я почувствовала дрожь в земле под ногами, как если бы сама почва в ужасе вздрогнула. Я попыталась уклониться, сердце забилось в горле, но два лезвия всё же нашли мою кожу. Они прошли со свистом, врезаясь в дерево, что росло у дороги позади меня. По подбородку горячими, обжигающими полосами хлынула кровь. Яд, попавший в кровь, вспыхнул ледяным огнём. Запах меди — резкий, пугающе живой — ударил в нос. Зрение дернулось, потемнело по краям. Сзади захрипел один из ребят. Его дыхание было неровным, как у зверя, загнанного в угол. Я подхватила его на себя когда она стал оседать на землю, тащила, спотыкаясь и глотая металлический вкус собственной крови. Лес вокруг будто сжимал. Мы рванулись в отступление, наставник прикрывал нас спиной, отражая удары. Трава скользила под ногами, ветки хлестали. Адреналин гнал сильнее любого приказа. Он брыкался, перестав контролировать движения. Я не удержала его, и он рухнул на землю. Мальчишка получил слишком большую дозу яда и уже не мог подняться на ноги. Он весь был горячий. Его тело дергалось, будто он пытался ухватиться за жизнь. Он пах потом, страхом и чем-то странно сладким — запахом яда. И когда он перевернулся на бок, я увидела рану, которую пропустила. Яд уже чернил его кожу, растекаясь жуткими прожилками. Кровь вытекала слишком быстро. Слишком тёмная. Слишком много. Я впервые столкнулась с таким ранением. Страх поднялся до самого горла. Но желание спасти — оказалось сильнее. И тогда что-то внутри меня раскололось. Не наружу. Внутрь. Дрогнуло и раскрылось. Чакра вспыхнула. Не перед глазами. Внутри. Глубже. Я видела её. Светящиеся реки, сплетённые узлы, пульсирующие звёзды в грудной клетке. А сердечная чакра парнишки мигала всё реже. Мои ладони — чужие, дрожащие — прижались к ране. Я почувствовала путь. Мгновение абсолютной ясности. Запах крови отодвинулся. Шум боя стих, словно мир задержал дыхание, наблюдая за действиями. Я направила силу. Рваная плоть начала стягиваться, будто сама жизнь не хотела отпускать. Яд отступал, шипя, словно злобная тварь, которую выгоняли из тела. Пальцы онемели. Голова кружилась. Чужой вес обрушивался на моё плечо, это был наш наставник. Дыхание раненого парня выровнялось. Он вновь зацепился за жизнь. Когда стражники порта Огня ворвались на поляну, бой уже угасал. Голос нашего наставника звучал глухо, как через воду. Он помог вывести остатки яда. Я почти не чувствовала собственное тело. Только тупое пульсирование боли вдоль лица. Мы все выжили. Я даже улыбнулась. Губы натянулись, и кровь закапала с подбородка на землю. Свиток был доставлен вовремя. На следующее утро после возвращения в деревню меня уже ждали в госпитале на должность младшего медперсонала по рекомендации наставника. Повышение. Тихая служба, бесконечные диагнозы и чужие жизни, за которые никто не скажет спасибо. В коридорах пахло стерильной горечью и железом хирургических инструментов. Двери в приёмное отделение раскрывались и закрывались без остановки, будто не были закрыты ни на секунду. Через них проходили абсолютно разные люди и у каждого своя боль. У каждого её слишком много. Меня провели по коридору, где пол натёрт так, что отражал свет ламп и мои собственные шаги. Каждый звук отдавался эхом, словно госпиталь вначале слушал, оценивая пришедшего, прежде чем позволить работать. Слева открылась палата. Из неё выскочила медсестра, скорее всего за новыми бинтами и лекарствами. Я краем глаза видела бледного мальчика, бинты пропитаны кровью до чёрного цвета. Над ним склонился мужчина-медик, руки быстрые, но глаза усталые, как будто он давно перестал видеть лица, а замечал только раны. Я проглотила комок в горле. Запах засохшей крови и пересушенных лекарственных трав ударил в нос. Меня встретила куратор — женщина с прямой осанкой, как лезвие. Её руки были тонкими, но на пальцах остались следы ожогов от чакры. Она не стала спрашивать моего имени. Оно ей не нужно. Она лишь бросила взгляд на ещё не заживший шрам на моём лице. Губы дрогнули еле заметно. — Выжила. Значит, подходишь. Мы работали весь день. Я помогала накладывать повязки, отслеживать поток чакры у пациентов, менять воду. Я впервые ощутила… вес чужого тела настолько ясно. Руки шиноби, которого я поддерживала, были тяжёлые, как булыжники. Он стонал при перевязке, а я старалась держаться ещё крепче, чувствуя, как кровь пропитывает моё одеяние. Время периодически исчезало. В один момент я подавала инструменты, в другой уже держала ладони на груди пациента, считая его удары чакро-системы. Пульсация была слабой, скользила, как рыба, рвущаяся из сетей. Снаружи кто-то кричал. Далеко, эхом, будто боль мира просачивается сквозь стены. — Концентрируйся, Ямада! — голос куратора резал воздух. Я вцепилась в своё дыхание. Вдох. Выдох. Чакра — тонкая нить, тянущаяся туда, где сердце начинает сдавать позицию. Тепло моих рук чуть усилилось. Частота ударов под ладонями стала крепче. — Молодец. Не урони. Это была похвала. Или предупреждение. Когда мы наконец вышли из палаты, я опёрлась о стену. Руки дрожали. Плечи ломило. Щёки горели. Пришёл мой уже бывший наставник. Стоял молча, как тень, которую не замечаешь, пока не уткнёшься в неё носом. — Как он? — спросил тихо, будто боясь нарушить хрупкий баланс госпиталя. Я моргнула, собирая мысли и воспоминания о больничной карте сокомандника. — Жив. Ещё не встал, но… жив. Наставник кивнул. Я впервые обратила внимание на усталость на его лице. Не физическую. — Ты сделала больше, чем от тебя требовали. Я попыталась улыбнуться, но губы были неподвижными. Слишком много крови впиталось в кожу за день. — Это моя работа. — Нет. Твоя работа — следовать приказам. А ты спасла. Я не знала, что ответить. Казалось, слово «спасла» слишком большое и тяжёлое для моих ладоней, в которых всё ещё чувствовалась дрожь. Наставник ушёл. Я осталась в коридоре. Сама с собой. С мыслью, которая звучала громче всего: Я могу. Я должна. Впереди был целый мир из тихих криков и рук, тянущихся за помощью. И я была частью этого мира. Пусть пока маленькой. Пусть пока незаметной. Но живой. Потом были месяцы госпиталя. Учёба в ускоренном режиме. Первые шрамы на душе и руках. Я стала нужной. Хотя всё ещё невидимой. Меня призывали на важные операции. Иногда АНБУ появлялись в коридорах. Уводили без объяснений. Возвращали. Лиц не видно. Судьбы не обсуждаются. И всё же… внутри меня жило то мгновение в лесу. Когда я впервые увидела жизнь такой, какая она есть: хрупкой. Я думала, что знаю своё будущее. Что жизнь — это длинный коридор без дверей, ведущий всё к тому же госпиталю. Я даже почти смирилась.