Часть 11

Остальное подождёт. Она сидела так несколько минут, прислушиваясь к собственному дыханию. Медленному. Контролируемому. Почти как на медитации перед заданием. Потом наклонилась и из угла, где лежал её футон, достала потасканную фуросики. Квадрат тёмно-синей ткани, завязанный сложным узлом. Узлом, который она помнила до мельчайшего движения. Пальцы сами нашли нужные петли. Потянули. Ослабили. Развязали. На самом деле она делала это всего несколько раз — в тот день, когда очнулась здесь и поняла, что мир вокруг не просто чужой. Он был неправильным. Тогда, в лесу, дрожа от шока и боли, она сорвала с бедра ткань, вытащила из внутреннего кармана обгорелый походный свиток, стянула с себя жилет и все опознавательные знаки. Запечатала их фуин-дзюцу — грубо, на адреналине. И уже потом, когда руки перестали трястись, завязала этот узел. Запечатывая внутри всё, что осталось от её прежней жизни. Стараясь не помнить о своей ноше. Ткань развернулась с мягким шорохом. Внутри лежал свиток. Потрёпанный. Обгоревший по краям. Но целый. Она осторожно развернула его. В полутьме чёрные символы фуина поблёскивали, словно ещё живые. Она провела по ним пальцами, чувствуя, как отзывается печать. Развернув свиток полностью, она уложила его себе на колени. Сложила печать Тигра левой рукой. Правую положила на бумагу. И направила поток чакры. Хлопок вышел негромким, но плотным. Воздух дрогнул, словно от короткого удара. Печать вспыхнула и погасла. И в воздухе начали проступать очертания. Ткань. Ремни. Карманы. Одежда материализовалась и мягко упала ей на колени. Жилет шиноби. Тёмно-зелёный, почти чёрный в полумраке. Плотная ткань, усиленные швы, внутренние карманы под оружие и свитки. Он выглядел так же, как в тот день. Перевернув его, она провела рукой по зияющей дырам словно от когтей на спине — там, где когда-то был вышит символ водоворота. Ткань пострадала, когда она выбиралась из-под обломков скал. Тогда её завалило полностью и она ползла под обвалом сдирая ткань и руки. Она помнила, как камни прижимали грудь, как трудно было дышать, как чакра уходила на регенерацию быстрее, чем она успевала её восстанавливать. Она помнила этот жилет на своей коже. Его вес на плечах. Как он двигался при беге, не сковывая движений. Как прилегал к телу, становясь второй кожей. Помнила запах. Смесь пота, пыли тренировочных залов и общих собраний, металла оружия и чего-то ещё… своего. Личного. Запах дома. Она носила эту одежду словно в «прошлой жизни». Хотя, нет, не в прошлой. Потому что она не умирала. Она просто вышла на задание — а вечером оказалась здесь. В другом мире. В другой эпохе. Скитаясь по неизвестным краям в поисках себя или просто чтобы не слышать свои собственные мысли. И теперь доказательство лежало у неё на коленях. Материальное. Осязаемое. Она касалась его — и это было как прикосновение к самой себе через расстояние, время и невозможность. К горлу подступил ком. Но вместе с болью пришло и другое чувство. Странное. Почти иррациональное. Уверенность. Да, она оказалась в чужом мире. Да, её вырвало из родной реальности. Но она была жива. И этот жилет был её якорем. Она не призрак. Не тень. Не обрывок воспоминаний. Она — реальная, живая женщина, и её прошлое было так же реально, как этот жилет у неё в руках. — Дайя? Голос прозвучал так неожиданно, что она вздрогнула, сжимая пальцами ткань жилета. Чёрт. Я совсем расслабилась. Даже не почувствовала, как она подошла. Она обернулась. В проёме шатра стояла Аяме, освещённая тусклым светом ручного фонаря. После темноты её силуэт резал глаза — чёткий, неподвижный. — Я… — начала Дайя, но слова застряли в горле. Аяме вошла внутрь. Глаза, привыкшие к полумраку, сразу нашли развёрнутый фуросики. Жилет. Она замерла. — Что это? — спросила спокойно, но в голосе прозвучала настороженность. Дайя дёрнулась слишком резко. Руки сами потянулись к вещам — сгребли, начали сворачивать, завязывать. Пальцы не слушались, ткань выскальзывала, узел не затягивался. — Подожди, — тихо сказала Аяме. Она не подходила ближе. Просто стояла и смотрела. — Это твоё? Дайя замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она сидела на футоне, сжимая в руках свёрток, который уже не мог скрыть того, что Аяме увидела. — Да, — выдохнула наконец. Голос прозвучал хрипло, будто чужой. — Моё. Аяме медленно опустила фонарь на пол и прошла к углу, где лежали скрученные футоны. Спокойно достала свой, начала расстилать. Движения были нарочито неторопливыми. Тишина звенела между ними. — Откуда? — спросила она. Не «что это», а именно «откуда». Дайя посмотрела на свёрток. Потом подняла глаза. В полумраке она видела лишь очертания лица Аяме, но чувствовала её взгляд — внимательный, изучающий. Пока без враждебности. — Это… из другой жизни, — сказала наконец. Тихо, почти шёпотом. — Как будто из прошлой. Она замолчала, ожидая насмешки. Недоверия. Страха. Аяме ничего не сказала. Просто прошла к стене вытаскивая свой футон из стопки и раскладывая его немного в отдалении. — Я носила это, — продолжила Дайя. Голос окреп. — Это форма. Как у вас, но… другая. Другого места. Она развернула фуросики и достала жилет, держа его перед собой, словно щит. — Я шиноби. Аяме не отвела взгляда. — Видишь этот символ? — Дайя указала на воротник, где была вышита эмблема ирьёнина. — Это знак войск, к которым я принадлежала. Мы защищали… своих. Свои земли. Своих людей. Она сглотнула. — А теперь это просто история. Как будто меня уже нет. Как будто я призрак, который держит в руках вещи из прошлой жизни. Тишина повисла в шатре. Снаружи донёсся протяжный крик ночной птицы. Фонарь отбрасывал дрожащие тени на тканевые стены, и казалось, что они движутся вместе с дыханием. Аяме первой нарушила молчание. — Значит… шиноби. Дайя кивнула. — Была. — Бывших не бывает, — спокойно сказала Аяме, подтягивая к себе одеяло. — Ты это знаешь не хуже меня. Она посмотрела прямо на Дайю. — Думаешь, ты первая, кто пришёл сюда с чужой войной за спиной? Дайя удивлённо подняла взгляд. — Ты знала? Аяме кивнула. — Кенджи знал. И Мидори-сама тоже. Она предупредила нас в первый же день, когда тебя принесли в лагерь. — Предупредила?.. — Не так, как ты думаешь, — мягко перебила Аяме. — Она сказала: «Не лезьте с расспросами и не проверяйте её на прочность. Она держится на одном упрямстве». Дайя опустила глаза. — И вы просто… молчали? — Мы наблюдали, — честно ответила Аяме. — Как ты смотришь на охрану. На расположение палаток. Как держишь спину. Как вздрагиваешь от каждого шороха. Так не ведут себя обычные медики. И свиток с фуином тебя выдал. Она усмехнулась. — А ещё Кенджи рассказал, как ты «злобно зыркнула» на него, когда попросила воды. По его словам: «У неё прозрачные глаза, будто смотрят насквозь». Напугала мальчика. Дайя судорожно выдохнула и криво усмехнулась. — И вовсе я не злобно на него смотрела. — И тебя это пугает? — спросила Аяме. — Немного. Аяме покачала головой. — Меня пугают люди без прошлого. Те, у кого за спиной пусто. У таких обычно и впереди ничего нет. Она чуть подалась вперёд. — У каждого из нас своя дорога. Свои потери. Свои мёртвые. Кто-то прячет их за улыбкой, кто-то — за тишиной. Ты — за фуросики. Дайя тихо хмыкнула. — Не самое надёжное укрытие. Между ними снова повисла пауза — тёплая, спокойная. — Ты не обязана рассказывать, — сказала Аяме. — Но ты не призрак. Призраки не лечат раненых, не встают раньше всех и не смотрят на людей так, будто каждую секунду решают — спасти или отпустить. Дайя медленно сложила жилет обратно. — А если однажды моё прошлое догонит меня? Аяме пожала плечами. — Тогда мы будем знать, с кем имеем дело. И будем готовы. Она улыбнулась — устало, но искренне. — Здесь никто не святой, Дайя. Но все живые. И пока этого достаточно. Аяме вздохнула. Звук был мягким, почти ласковым. — Призраки не потеют так, как ты сейчас. Дайя моргнула. Потом неуверенно улыбнулась. — Что? — Ты вся красная, — в голосе Аяме появились насмешливые нотки. — И мокрая. И выглядишь так, будто только что пробежала десять рё по пересечённой местности в полной выкладке. Она наклонилась ближе, и в свете фонаря Дайя увидела её улыбку — добрую, живую. — Ты что, в отряд к мужикам бегала, пока я отходила? Дайя фыркнула — неожиданно, почти истерически. Потом рассмеялась. Смех вышел сдавленным, нервным, но настоящим. — Ками, да что ты такое говоришь… не бегала я, — сказала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Хотя, может, и наведалась бы, знала бы куда бежать. — А ты? — не удержалась Дайя. — Ты почему такая… потрёпанная? Она посмотрела на Аяме с лукавой ухмылкой. Аяме замерла. Потом резко отвернулась. Лицо вспыхнуло пунцовым, в глазах мелькнула быстрая тень — и тут же исчезла. — А, это… — она махнула рукой, словно отмахиваясь от комара. — Мелочи. Помогала с лошадьми. Одна кобыла нервная, лягнула. Дайя прищурилась. — Ага. С лошадьми, значит. Кобыла нервная, да? — она наклонила голову. — И поэтому у тебя волосы растрёпаны, щека поцарапана и запах… Она сделала вид, что принюхивается. — …совсем не конский. Аяме резко вскинула голову. — Ты что, теперь ещё и нюхаешь меня?! — Я ирьёнин, — невинно пожала плечами Дайя. — Профессиональная деформация. Диагностирую по запаху, цвету кожи и степени покраснения ушей. — У меня не покраснели уши! — Очень даже покраснели. Аяме надулась. — Вот вредная ты, Дайя. — Зато внимательная, — усмехнулась та и подалась ближе, понизив голос: — Так кто он? Конюх? Стражник? Или тот высокий шиноби с повязкой на глазу? Аяме схватила подушку и метнула в неё. — Ты невозможная! Дайя ловко поймала подушку и прижала к груди. — Ага. Но ты всё равно улыбаешься. — Ладно, ладно. Ничего такого, — сдалась Аяме. — Я правда ходила на конюшню. И да, лошадь действительно пыталась нас убить. — «Нас», — протянула Дайя. — Уже звучит как начало чего интригующего. — Не начинай. — Уже начала. — Может, она тебя не лягнула, а… укусила? Аяме резко прикрыла ворот. — Ты невозможная! Они переглянулись — и рассмеялись. Теперь легко, без напряжения. Аяме, помолчав, спросила: — Слушай… а тебе вообще сколько лет? Дайя моргнула. — Мне? Двадцать четыре. На пятый день после Сэцубун будет двадцать пять. — Серьёзно?! — Аяме округлила глаза. — Я думала, ты младше. Лет двадцать, не больше. — Спасибо, конечно, — усмехнулась Дайя. — А тебе? — Двадцать шесть. Дайя замерла. — Подожди… то есть мы почти ровесницы?! — Выходит, да. Дайя покачала головой, разглядывая её с новым интересом. — Честно? Когда я тебя впервые увидела, подумала: строгая и серьёзная женщина. А сейчас ты выглядишь слишком свежей и легкой для лагерной пыли и этих бесконечных дежурств. Аяме довольно улыбнулась. — Вот видишь. Лошади идут на пользу. — Зато у тебя лицо «когао».— продолжила Аяме. — Это ещё что за диагноз? Дайя нахмурилась, прищурилась и посмотрела исподлобья. — Моё лицо — «страшный и злой медик». Кенджи, между прочим, сегодня шарахнулся от меня, как от ёкая. Аяме прыснула. — Это ты так на него посмотрела? — Я просто спросила, где бинты. А он побледнел, как пергамент, и выдал: «Да-да, сейчас, только не бейте». Аяме расхохоталась, уткнувшись в подушку. — Бедный Кенджи. Ты травмируешь его сильнее, чем поле боя. — Ничего, — фыркнула Дайя, укладываясь поудобнее. — Пусть привыкает. — Ладно, — сказала Аяме, забирая у Дайи свою подушку и возвращаясь к футону. — Хватит болтать. Завтра у тебя первая смена. А у меня выходной, но я покажу тебе лагерь и объясню, как у нас всё устроено. Чтобы ты не натворила глупостей. Она быстро, по-военному, начала раздеваться и потушила фонарь. — Спи. Завтра будет длинный день. Дайя кивнула. Свернула жилет в фуросики, завязала узел — на этот раз уверенно, точно. Потом спрятала свёрток под футон. Лёжа в темноте, она слушала, как Аяме устраивается, как тихо вздыхает, как постепенно её дыхание становится ровным. И впервые за долгое время позволила себе не держать руку на оружии. Масляная лампа на центральном столе горела неровно, подрагивая от каждого порыва ветра, что просачивался сквозь щели штабной палатки. Пламя то взмывало вверх, то оседало, заставляя тени на стенах растягиваться и сжиматься, словно живые существа. Пергамент, разложенный перед двумя мужчинами, поблёскивал в колеблющемся свете. Тобирама Сенджу сидел прямо, его осанка была такой же жёсткой, как и выражение лица. Длинные пальцы с тонкими шрамами на костяшках медленно скользили вдоль края свитка. — Здесь, — произнёс он негромко. Голос его звучал глухо, как подземная река подо льдом. Указательный палец остановился у нижней части документа. — Печать клана Нара. Подлинная. Хаширама, сидевший напротив, наклонился вперёд. Его тень накрыла стол, отсекая половину света. Он был шире в плечах, массивнее, словно вырубленный из цельного куска дерева. — Покажи. Тобирама развернул свиток. Хаширама протянул руку, но не коснулся бумаги. Провёл ладонью над печатью на расстоянии нескольких сантиметров. Закрыл глаза. На лбу появилась морщина сосредоточенности. Чакра мягко шевельнулась в воздухе. — Да… — выдохнул он. — Нара. Акимичи. Яманака. Все подлинные. Не подделка. Он открыл глаза. В полумраке они казались почти чёрными, но в них отражалось пламя лампы — два крошечных огонька. — Мирный договор. После… сколько? — Двадцати трёх лет вражды, — спокойно поправил Тобирама. Пальцы снова заскользили по строкам каллиграфии. Чернила в этом свете казались тёмно-фиолетовыми. — И не просто договор. Церемония. Официальная. Под покровительством феодала. Он подпер голову рукой, продолжая читать. — Приглашение для глав всех кланов, подвластных даймё Страны Огня. Назначено на десятый день после сэцубуна… — он сверился с датой. — На новолуние. В столице. Хаширама задумчиво хмыкнул. — В этом году весна поздняя. Это нам на руку — у нас есть время подготовиться. Он оглядел стол и перевёл взгляд на пустые токкури. Взял один, заглянул внутрь одним глазом, потом другим. Они оказались пусты и Хаширама с опечаленным лицом отставил тару под стол. — Не забывай, что отец сейчас в резиденции. После того ранения на границе. — Думаю, он скоро пойдёт на поправку, — ответил Хаширама, продолжая с надеждой изучать пустые токкури. — Феодал беспокоился о его здоровье. Направил своих лекарей. Снаружи раздался резкий крик ночной птицы. Ему ответил другой, где-то в глубине леса. Как перекличка часовых в темноте. Тобирама медленно выдохнул. Слишком медленно. Костяшки побелели, когда он сжал кулаки и опёрся ими о стол. — Аники… — начал он тихо. В голосе звучало напряжение, натянутое, как тетива. — Ты понимаешь, что если бы это послание не дошло до нас… — Понимаю, — перебил Хаширама, убирая все пустые токкури под стол. — Я понимаю всю серьёзность. Тобирама кивнул и продолжил: — Главы других кланов сочли бы это оскорблением. Решили бы, что ими пренебрегли. А феодал… — он сделал паузу. — Феодал, который так щедро предоставляет свою резиденцию для церемонии, оскорбился бы глубоко. Хаширама поднял взгляд. Теперь в нём не было ни тени веселья — только холодный расчёт. — Нас бы обвинили в высокомерии. В неуважении к традициям. К власти даймё. — Он провёл ладонью по лицу, по жёсткой щетине. — Нейтральные кланы отвернулись бы. Колеблющиеся выбрали бы сторону Учиха. Феодал отозвал бы поддержку. Он замолчал. — А клан без благосклонности даймё и без союзников… — Загнётся, — спокойно закончил Тобирама. — Может не выжить. Он снова наклонился над свитком. Пальцы остановились на месте, где чернила были чуть смазаны. — Теперь всё сходится. Понятно, почему именно сейчас Учиха активизировались. Они ведут грязную игру. — Игру ведёт Таджима, а не весь клан, — тихо произнёс Хаширама. Тобирама медленно поднял глаза. — Таджима и есть клан. Ты забываешься, аники. Куда ведёт глава — туда идёт и весь род. Наш отец действует точно так же. Тебе ли не знать. Пламя лампы дрогнуло. И тени на стенах снова начали двигаться. Хаширама поднялся. Его тень легла на стену палатки — огромная, искажённая, словно силуэт древнего духа леса, вышедшего из глубин времён. Он стоял, глядя сверху вниз на брата и разложенный перед ним свиток. Медленно прошёл вдоль стола. У выхода откинул край полога. В лицо ударил ночной холод — резкий, как лезвие. Он вдохнул глубже. — Таджиме крайне выгодно очернить нас, — произнёс он уже другим голосом. Твёрдым. Стальным. — Пошатнуть нашу репутацию. Выставить перед даймё неблагодарными, ненадёжными, недостойными его покровительства. Он вернулся к столу и упёрся ладонями в потемневшее от времени дерево. Стол дрогнул под его весом. Масляная лампа качнулась, и тени на стенах закружились в безумном танце. Тобирама не отрывал взгляда от свитка. — Они стали агрессивны не только на поле боя, — произнёс он ровно. — Учиха разжигают политический конфликт. Подкупают мелких чиновников. Распускают слухи. Его пальцы лежали неподвижно, но под кожей проступили напряжённые жилы. — Говорят, что Сенджу погрязли во внутренних распрях и не способны выполнять обязательства перед даймё. Судя по написанному в этом свитке. Мы слишком долго сидим в этом лагере и не видим, что творится за его пределами. Отец ранен и дела ведут старейшины, а они точно мутят воду. Хаширама сжал кулак. Удар по столу вышел негромким — но тяжёлым. Бумага дрогнула, лампа затрепетала, пламя метнулось вверх, словно вспугнутая птица. — А как же Рейджи? — спросил Хаширама. Голос прозвучал глухо, будто слова продирались сквозь слишком узкое горло. Тобирама медленно поднял голову. Их взгляды встретились через стол. Между ними повисло имя, которое в лагере не произносили уже неделю — будто само его звучание могло накликать беду. Рейджи Сенджу. Посол. Двоюродный брат. Человек, которому доверили передать этот свиток главе клана и старейшинам. Тот, кто выехал из столицы месяц назад с обычным эскортом. И не вернулся. — Если старейшины узнают… если отец Рейджи узнает, — медленно произнёс Хаширама, не оборачиваясь, — он пойдёт к главе. А дальше… снова кровь. Снова бойня с Учиха. Даже если за этим стоят другие кланы. Слишком долго было затишье. Они готовились. Все готовились. Тобирама сжал пальцы в кулак. — Доказательств нет, — сказал он холодно. Каждое слово было острым, как лезвие куная. — Ни тел. Ни следов. Ни одного намёка, что в этом замешаны красноглазые. Он сделал паузу. — Но мы оба знаем. И они знают. Хаширама отвернулся. Его плечи медленно поднялись и опустились — тяжёлый, сдержанный вздох воина, привыкшего к потерям, но не привыкшего к бессилию. — Поиски продолжаются, — продолжил Тобирама. — Наши люди в столице. Наши разведчики в землях Учиха. Но… Он развёл руками. Жест был редким для него — почти беспомощным. — Тишина. Тобирама снова посмотрел на свиток. Его пальцы осторожно коснулись края бумаги — почти благоговейно, словно он боялся разрушить само чудо того, что документ всё ещё существует. — Так… удачно, — прошептал он. В его голосе впервые за весь вечер прозвучало нечто иное, кроме холодного расчёта. Удивление. Почти недоверие. — Свиток всё-таки нашёл своих хозяев. Хаширама обернулся. — Благодаря жертве Рейджи, — сказал он негромко. — И его последней воле воина… которую он передал Дайе. Имя прозвучало просто, без пафоса, но в нём было уважение. Так говорят о тех, кто исполнил долг до конца. Тобирама кивнул, не отрывая взгляда от печатей. — Он пронёс его через земли Шимура, — произнёс он медленно. — Уже это было равносильно смертному приговору. Совсем немного не повезло… Его глаза сузились. — Слишком немного. Тобирама медленно свернул свиток. Движения были выверенными, почти ритуальными — так складывают не просто бумагу, а судьбу. Пальцы скользнули по плотному пергаменту, и тот тихо зашелестел, будто отозвался на прикосновение. Шнурок лёг на место, узел затянулся с сухим, чётким щелчком. — Повезло лишь, что он передал свиток ей и она осилила этот путь, — проговорил он негромко. — Через снег, плен, горы, буран. И всё-таки довела миссию до конца. Он положил свиток в деревянный ларец. Крышка опустилась мягко, но окончательно. — Теперь она здесь. Это выгодное приобретение для клана. Хаширама резко выпрямился. — Не говори о ней как о вещи, — нахмурился он. — Она человек. Шиноби. И спасла нам не только лицо, но и, возможно, сам клан. Тобирама поднял взгляд. Его глаза были холодны, но в глубине светилась усталость. — Если она сама перестанет считать себя таковой, тогда и я перестану, — спокойно ответил он. — Для клана мы все — вещи в руках главы. Инструменты. Ресурсы. Потери. Приобретения. — Ты говоришь, как отец, — вздохнул Хаширама и потер переносицу. — А я надеялся, что хотя бы сегодня можно говорить о людях, а не о фигурах на доске. — Мы на войне, — сухо отрезал Тобирама. — Просто сейчас она политическая. И гораздо опаснее, чем любая битва в поле. Он протянул руку к стопкам свитков выбрав один развернул его, прижимая уголки камнями. — Учиха сыграли тонко. Если бы этот свиток не дошёл до нас, главы кланов Нара, Акимичи и Яманака сочли бы, что Сенджу проигнорировали церемонию. Феодал — что мы проявили неуважение. Один такой жест — и мы теряем нейтралитет, поддержку, доверие. Хаширама медленно выдохнул. — А без этого мы остаёмся одни. — Именно, — кивнул Тобирама. — И вот тогда красноглазые ударили бы уже не в спину, а прямо в сердце. Он постучал пальцем по карте, где красными метками были отмечены передвижения отрядов Учиха. — Их активность совпадает слишком точно. Исчезновение Рейджи. Засады. Давление на границах. Попытка сорвать переговоры. Это не хаос. Это стратегия. — Но доказательств нет, — тихо сказал Хаширама. — Нет, — согласился Тобирама. — А значит, они чисты в глазах феодала. И виноваты будем мы создавая и разжигая конфликт. Отец пока медлит в принятии решения и он видимо не в курсе происходящего в столице так как ранен. Нам придется вернуться в клан ибо над нашей головой уже занесли меч. Хаширама посмотрел на ларец со свитком. — И всё это удержала на своих плечах одна девчонка. — Не просто девчонка, — поправил Тобирама. — Шиноби. И с техниками, о которых мы раньше не слышали. Он на секунду задумался. — Она выгодна для клана и готова сотрудничать. — Ты опять, — покачал головой Хаширама. — Ты всегда смотришь на людей, как на оружие. — Потому что оружие спасает клан, — спокойно ответил Тобирама. — А добрые намерения — нет. Хаширама усмехнулся, устало, без прежней лёгкости. — Может быть. Но именно добрые намерения иногда спасают мир. Тобирама бросил на брата короткий взгляд. — Если она действительно такая, как ты думаешь… тогда нам повезло вдвойне. В палатке повисла тишина. За стенами потрескивали факелы, где-то далеко звякало оружие часовых, ветер трепал полотнища. История уже начала раскручиваться, словно запущенный сюрикен. И на этот раз цель была не одна жизнь — а будущее целого клана. Хаширама посмотрел на брата поверх стола. — Что будем делать? Тобирама поднял взгляд. В его глазах отражалось пламя лампы — два холодных, неподвижных огня. Взгляд человека, привыкшего принимать решения, от которых зависят сотни жизней. — Сначала возвращаемся в клан, — сказал он ровно. — Отвечаем на приглашение феодала. Официально. По всем канонам. Он сделал паузу. Тишина стала плотной, как туман над рекой. Где-то за стеной палатки капля воды сорвалась с навеса и ударилась о землю. — А потом… — продолжил Тобирама, и в его голосе зазвенела сталь, — найдём тех, кто решил украсть наше будущее. Он медленно сжал ладонь в кулак. — И напомним им, что Сенджу не склоняют голову. Ни перед интригами. Ни перед страхом. Ни перед войной. Дайя проснулась от шороха в палатке. Тело среагировало раньше сознания. Она напряглась, задержала дыхание и, не открывая глаз, скользнула ощущениями по пространству. Чакра стражников двигалась по периметру ровными синими огнями — патруль шёл по привычному маршруту. Чужих всплесков не было. Всё было спокойно. Только после этого она выдохнула и села. Сон окончательно слетел. В лагере шиноби даже тишина никогда не бывает по-настоящему мирной. Дайя провела пальцами по волосам, нащупала гребень и принялась расчесываться, морщась — затылок ныл от тугого пучка. «Надо заплести хвост… так хоть голова перестанет болеть». Она быстро оделась, свернула футон и оттащила его к стене, освобождая проход. Аяме всё ещё спала, укрывшись одеялом до самых глаз. Только тёмная макушка виднелась наружу, и дыхание было ровным, спокойным — сон человека, привыкшего засыпать даже под грохот боя. Дайя задержалась на мгновение, глядя на неё, затем решила не будить. Лучше принести воды. Аяме всё равно собиралась показать ей лагерь. Она взяла найденный в палатке кувшин и вышла наружу. Утренний воздух был холодным и свежим, пах дымом костров, сырой землёй и железом оружия. Над лагерем ещё висел предрассветный сумрак, но жизнь уже кипела. Палатки тянулись ровными рядами, между ними сновали шиноби: одни менялись на постах, другие строились в отряды, третьи молча завязывали протекторы, затягивали ремни, проверяли оружие. Где-то впереди раздавались короткие резкие команды. Дайя повернула голову и увидела тренировку: пятеро шиноби выстроились полукругом, а командир шагал перед ними, выбивая ритм деревянной палкой о землю. — Быстрее. Не зевай. Чакру держи ровно. Ещё раз! Тела двигались синхронно, удары рассекали воздух, ноги поднимали пыль. Она шла дальше, к колодцу, и чувствовала на себе взгляды. Любопытные. Оценивающие. Настороженные. Рядовые шиноби провожали её глазами — незнакомку в лагере Сенджу. Медика. Новенькую. Чужую. Кто-то задерживал взгляд дольше, кто-то отворачивался сразу, но все смотрели. Дайя держалась спокойно, спину выпрямила, шаг не ускоряла. В таком месте слабину чувствуют мгновенно. А лагерь уже жил своим обычным военным утром — готовясь к новому дню, который для шиноби никогда не бывает простым. Утренний туман ещё стелился над землёй, цепляясь за корни деревьев и колья ограждений, словно бледная, призрачная вуаль. Воздух был холодным и влажным, пропитанным запахом сырой земли и дыма от ночных костров, которые только начинали разгораться вновь. Дайя стояла у колодца, придерживая наполненное ведро и переливая воду в кувшин. Дерево было тёмным от влаги, холод проступал сквозь ладони, пробирая до костей. Она только что опустила второе ведро. Верёвка заскрипела, когда она провернула ворот. Старый механизм застонал, как уставший зверь. Где-то внизу глухо плеснула вода — звук донёсся, словно из глубины другого мира. Именно тогда она почувствовала это. Не звук. Не движение. Чакру. Лёгкое покалывание в затылке, тонкое, как прикосновение паутины. Пространство за спиной будто сдвинулось. Дайя замерла, не доведя ворот до конца. Ведро зависло в воздухе, вода внутри ещё колыхалась. Синий огонёк чакры. Тусклый, неагрессивный. Не скрывающийся. Кто-то приближался — спокойно, уверенно, без попытки раствориться в утреннем тумане. Она не обернулась. В лагере к колодцу ходят все: кухня, медотряд, дозоры. Поводов для тревоги не было. Дайя продолжила вращать ворот. Ведро поднималось, вода плескалась всё громче. И всё же воздух позади изменился. Едва заметный сдвиг. Чужое присутствие слишком близко. Рука протянулась к её плечу — медленно, как будто человек колебался. В тот миг, когда пальцы должны были коснуться ткани её туники, Дайя выпрямилась. Резко. Плавно. Без суеты. Она ушла вниз, под нависающую руку, почувствовала, как воздух прошелестел над головой. Скользнула по влажной земле, развернулась корпусом, перетекла в сторону, обогнула фигуру — и уже в следующий миг оказалась у неё за спиной. Движение было чистым. Экономным. Как на тренировке. Менее двух секунд. Колодезный ворот продолжал тихо поскрипывать, туман всё ещё стелился по земле, а вода в ведре всё так же плескалась — будто ничего не произошло. Мужчина застыл. Его рука всё ещё была вытянута вперёд, пальцы сжались в пустоте, где мгновение назад находилось её плечо. Он медленно обернулся. Глаза расширились — не от страха, а от чистого, искреннего удивления. — Кенджи, да чтоб тебя… — выдохнула Дайя, узнав его и делая шаг назад. Сердце билось быстро, ровно, будто отбивая ритм боя. Адреналин ещё гулял по крови, не желая отпускать. — Ты что творишь? — добавила она, нахмурившись. — Решил проверить, не сплю ли я стоя? Кенджи поспешно убрал руку. На его лице появилась виноватая, немного глуповатая улыбка. — Прости, правда не хотел, — он поднял ладони в примирительном жесте. — Я думал, ты просто… ну… задумаешься. А ты — раз! — и уже у меня за спиной. Ты не только злобно смотреть умеешь, оказывается. Он покачал головой, всё ещё не веря произошедшему. — Как ты меня заметила? Я же шёл тихо. Дайя пожала плечами. — Ты шёл. Этого было достаточно. Она наклонилась, подхватила кувшин. Полный, тяжёлый — вода плеснулась у горлышка. Мышцы на предплечьях напряглись, когда она подняла его. — Ты чего тут? — спросила она, глядя на него поверх края кувшина. — Твоё дежурство ещё не закончилось. Кенджи кивнул в сторону колодца. — Вода. С утра кипятим бинты, перевязочный материал. Надо, чтобы всё успело высохнуть до обхода. Он прищурился. — Аяме тебе не сказала? — Она ещё спит, — ответила Дайя. Волосы, собранные в небрежный хвост, качнулись за спиной. — Но раз уж я тут, я тебя сменю. Иди отсыпаться. Она переложила кувшин в одну руку, второй потёрла поясницу. Кенджи не двинулся. Он смотрел на неё внимательно — не настороженно, а будто решаясь. — Ты что-то ещё хотел? — спросила Дайя, прищурившись. В уголках губ мелькнула улыбка. — Или просто искал повод сбежать со смены? Он почесал затылок. Коротко остриженные волосы кололись под пальцами. Кожа была шершавой — исполосованной старыми шрамами. Когда-то он был бойцом. Теперь — полевой медик. — Да… — выдохнул он наконец. Голос стал тише. — Для тебя из штаба пришёл свиток. Слова повисли в утреннем тумане. Туман стелился по земле, лагерь просыпался, где-то гремели котлы полевой кухни, но Дайя вдруг почувствовала, как воздух вокруг стал плотнее. Свиток. Из штаба. Она медленно выпрямилась. — Мне? — тихо переспросила она. И где-то глубоко внутри, под спокойной маской, что-то тревожно шевельнулось. Дайя замерла. Пальцы её непроизвольно сжались вокруг ручки кувшина. — Свиток? — переспросила Дайя. Голос вышел ровным, почти безразличным, но внутри что-то болезненно дёрнулось, будто натянули тонкую струну. Кенджи кивнул. — Я хотел сказать, когда вы меня смените, — он махнул рукой в сторону колодца. — Но увидел тебя тут и решил не тянуть. Он на мгновение замялся, потом добавил: — Посланник сказал: лично для тебя. От второго господина. Тобирама. Имя прозвучало в голове чётко, как удар кунаем по камню. Дайя медленно выдохнула. Пар вырвался изо рта белым облачком и тут же растворился в утреннем тумане. Она перевела взгляд на колодец, на вёдра, на кувшин, будто проверяя реальность происходящего. Кенджи покачал головой, заметив её напряжение. — Не переживай. Если бы это было что-то срочное — за тобой бы уже прислали отряд. Посланник выглядел серьёзным, да… но не так, как при боевом приказе. Он сделал шаг ближе, понизив голос: — Может, это про тот свиток. Тот, что ты принесла. Дайя на секунду прикрыла глаза. — Спасибо, что предупредил, — сказала она наконец. Кенджи улыбнулся — уже без неловкости, по-товарищески. — Не за что. Ты нам здорово помогла. Мало кто согласился бы работать в полевом лазарете, не будучи… ну, своим. Дайя насупилась и посмотрела на него исподлобья. — Вообще-то у меня уже есть свиток о назначении, — фыркнула она. — Так что я тут вполне официально. Он усмехнулся, подняв руки. — Ладно, ладно. Я понял. Не бей. Она качнула головой, сдерживая улыбку. Аяме была права — у Кенджи был странный юмор. — Пойду, — сказала она. — Аяме, наверное, уже проснулась. Кенджи отступил, пропуская её. — Я тут доберу воды и сдам дежурство. Вернувшись тем же маршрутом, Дайя заметила, что в палатке уже шевелятся тени. Аяме сидела, закутавшись в одеяло, с растрёпанными волосами и видом человека, которому не дали досмотреть самый сладкий сон. — Ага, вот ты где, — буркнула она, прищурившись. — Я уж думала, тебя утащили в штаб. — О, ты проснулась, — улыбнулась Дайя, ставя кувшин на ящик. — Ты так крепко спала. — Крепко?! — Аяме возмущённо фыркнула. — Да я полночи ворочалась, как на иголках! Тут не поспишь, тут караульные топают, как стадо кабанов. — Я заметила, — хмыкнула Дайя. — Ты ещё что-то бубнила во сне. Думаю, тебе надо чаю. Успокаивающего. — Мне надо просто поспать в свой выходной, — простонала Аяме, падая обратно на футон. — Вот что мне надо. — Хочешь, я попрошу Мидори-саму, чтобы она сама мне всё рассказала про обязанности? Аяме вздрогнула, резко села. — Нет-нет-нет! Даже не думай! Я сама вызвалась всё объяснить. Дай мне хоть с утра пожаловаться, а то потом уже нельзя будет. — Нечего было ночью в конюшню бегать. — Эй! Ты же обещала не говорить об этом! — Говорить — да. Шутить — нет. Аяме надулась, потом махнула рукой. — Ладно, сдаюсь. Давай умоемся хоть. Я вся как после миссии. — Я воды принесла, — сказала Дайя, протягивая кувшин. Они выбрались под навес. Холодная вода бодрила, смывая остатки сна. Аяме фыркала, плескаясь, а потом вытирала лицо рукавом. — Так, экскурсия по лагерю, — объявила она, заплетая волосы в низкий пучок. — Конюшню и штаб ты уже знаешь. Есть кухня — там вечно толпятся голодные шиноби. Оружейная, склады, прачечная… — Прачечная — звучит как рай, — усмехнулась Дайя. — Это только пока не увидишь, сколько там бинтов, — вздохнула Аяме. — К нашему отряду относятся палатка медотряда — там живёт и дежурит Мидори-сама. Есть палатка тяжёлых — тех, кого пока нельзя вернуть в строй. — А остальные? — Лёгкие ранения — у себя в отрядах. У командиров и рядовых свои палатки кому надо сами приходят к нам. — Понятно… Аяме рылась в ящике под навесом, перебирая свёртки. — Ага, вот, — она вытащила аккуратно сложенную каппоги. — Держи пока мою. Потом зайдём в прачечную — возьмём тебе новую. — Спасибо, — искренне сказала Дайя. Она прищурилась: — Пойдём. Пока нас не утащили на утренний обход Аяме щебетала без остановки, перескакивая с темы на тему: про порядок дежурств, про утренние ритуалы перед началом работы, про то, как Мидори-сама ненавидит, когда бинты складывают «не её по системе», и про то, что если перепутать ящики с травами, можно получить такой взгляд, что никакие пытки не страшны.. Когда они подошли к главной палатке медотряда, полог уже был откинут. Изнутри тянуло запахом лекарственных трав, горячей воды и свежей перевязки. У входа их встретила Мидори. Рядом стоял Кенджи, явно уже засыпающий на ходу: глаза красные, плечи опущены, лицо помятое. — Доброе утро, Мидори-сама, — синхронно поклонились Аяме и Дайя. — Доброе, — кивнула женщина. Дайя повернулась к Кенджи: — Ты можешь идти отдыхать. Прости, что задержали, Аяме мне всё показывала. — Ничего… всё нормально… — пробормотал он и, зевая, поплёлся в сторону палаток для персонала. Девушки проводили его взглядом. — Он сейчас рухнет нераздевшись на всю палатку что не пройти и проспит до обеда, — шепнула Аяме улыбаясь. Мидори кашлянула, привлекая внимание. В её руках был свиток — запечатанный, с аккуратной печатью. — Дайя, это тебе, — сказала она и протянула его. Дайя осторожно приняла свиток, чувствуя, как под пальцами холодит воск печати. — Я же могу посмотреть позже. Работа всё-таки не ждёт. Мидори внимательно посмотрела на неё, затем слегка улыбнулась уголком губ. — Конечно можешь. Это твой свиток. Но дисциплина мне нравится. Она развернулась к палатке. — Тогда начнём утренний обход. Ты вчера хотела осмотреть парня. — Да, — кивнула Дайя. — Меня удивляет то что его рана развилась в гангрену. — Вот и проверим. Он ещё спит, — сказала Мидори. — Самое время. Аяме оживилась. — О, тот, который ругается и плачет даже во сне? — Именно он, — вздохнула Мидори. — Пойдём, медики. Они вошли внутрь. В палатке стоял ровный полумрак, разбавленный мягким светом ламп. Ряды коек, запах лекарств, приглушённые стоны и мерное дыхание раненых создавали особую тишину — не мирную, но рабочую. Дайя на секунду замедлила шаг. Это было знакомо. Полевой госпиталь в любой стране пахнет одинаково. Она сжала свиток в руке, потом аккуратно убрала его за пояс. Сейчас — работа. Полог палатки тихо шелестнул, пропуская их внутрь. Здесь было теплее. Воздух густой, пропитанный запахом горячей воды, антисептических трав и металла. Где-то капала вода, ритмично, как отсчёт времени. Лампы под потолком давали мягкий, рассеянный свет, от которого тени казались живыми. Мидори кивнула вглубь. — Он там. У дальней стены. Дайя пошла первой. Шаги были почти неслышны — привычка шиноби, даже в лазарете. Она чувствовала пространство кожей: движение воздуха, слабые пульсации чакры, дыхание раненых. Мидори и Аяме в этот момент проверяли остальных пациентов по пути здороваясь с очнувшимися. Пациенты провожали взглядом новое лицо провожая ее вплоть до койки с раненым парнем. Молодой парень лежал на низкой койке, укрытый до груди. Лицо бледное, губы пересохшие. Чёрные волосы прилипли ко лбу от пота. Глаза закрыты, но дыхание рваное, неровное — будто он всё время балансировал на грани сна и боли. Дайя остановилась в шаге от него. И сразу почувствовала. Чакра в его теле была беспокойной. Она металась, как зверь в клетке, спотыкаясь и собираясь в клубы застоя. Там, где должна была быть ровная циркуляция, сейчас были разрывы, застои, тёмные пятна воспаления. — Он не спит и скорее всего не спал очень, — тихо сказала она. — Он в лихорадке. Подошла ближе. Кончиками пальцев коснулась его лба. Горячий. Слишком горячий. Кожа влажная, липкая от испарины. Парень вздрогнул, едва заметно, будто хотел отдёрнуться, но сил не хватило. Дайя медленно выпрямилась и повернулась к Мидори. — Мидори-сама. Разрешите приступить к ручному осмотру? Начальница скрестила руки на груди, внимательно глядя на неё. — Разрешаю. Но ты описываешь каждое действие. И каждое решение. — Слушаюсь. Дайя закатала рукава, глубоко вдохнула, собирая концентрацию. — Сначала проверю температуру и общее состояние. Она снова положила ладонь ему на лоб, потом на шею, на грудь. Сердце билось быстро. Слишком быстро. — Пульс учащён. Жар. Организм борется с заражением, но сил почти нет. Мидори кивнула. — Дальше. Дайя откинула одеяло. Запах ударил сразу. Тяжёлый. Сладковато-гнилостный. Запах разлагающейся плоти, который не перепутаешь ни с чем. Парень застонал, едва заметно. — Тише… — прошептала Дайя, скорее инстинктивно. Нога была перебинтована почти до бедра. Повязка местами пропиталась тёмными пятнами. Кожа вокруг была отёкшая, красно-синяя, с чёрными прожилками. — Начинаю осмотр раны, — сказала она вслух. Осторожно, слой за слоем, она разматывала бинты. Ткань отходила с влажным, неприятным звуком. Когда последняя повязка была снята, в палатке повисла тишина. Аяме протянула корзину куда Дайя выкинула слипшиеся в крови и гное повязки. Рана была глубокой. Края почернели. Мышцы выглядели серыми, будто вываренными. В некоторых местах ткань уже начала отмирать. Гангрена во всей своей красе. Дайя сжала зубы. — Некроз распространяется вверх по голени. Инфекция уже в лимфе и скорее поднимается по чакровым каналам отравляя остальной организм, — проговорила она. — Судя по чакре, процесс идёт быстрее, чем по обычному течению болезни. Дайя положила ладонь чуть выше раны и закрыла глаза. Чакра послушно откликнулась на её зов — тонкой, тёплой струёй потекла через ладонь внутрь чужого тела. Она вошла осторожно, как разведчик на вражеской территории, прощупывая каналы, мышцы, сосуды. Внутри было… плохо. Горячие, воспалённые ткани отзывались тупой болью. Чакроканалы были повреждены, местами буквально разорваны, словно по ним прошлись ржавым клинком. В мышцах — мёртвые участки, пропитанные ядовитым холодом гниения. Инфекция уже расползалась вверх, к бедру, к паховым узлам, к сердцу. Дайя нахмурилась, глубже погружая сознание в поток. — Я сейчас провела первичный осмотр через чакру, — сказала она, не открывая глаз. — Гангрена развилась на фоне заражения открытых чакроканалов при активной нагрузке. Он помогал мне сражаться, когда мы уходили по реке. Перенапряжение мышц, перегрев чакры, открытые раны… всё сложилось. Она медленно выдохнула. — Плюс заражение крови. И пытки в лагере Учиха. Если меня не трогали физически — это не значит, что и его пощадили. Мужчин там ломают особенно жёстко. Мидори сжала губы. — Он в списке на ампутацию, — сказала она сухо. — Операция назначена на завтра. Дайя убрала руку. Пальцы были тёплыми, влажными от испарины пациента. — Он её не переживёт. — Объясни. — Слишком слаб. Сепсис уже пошёл. Инфекция бьёт по печени и почкам. Сердце работает на износ. Потеря крови во время операции добьёт его. Она посмотрела на парня. Молодой. Слишком молодой, чтобы вот так закончиться под скальпелем. — Но ногу можно спасти, — добавила она тише. — Хотя бы физически. — Продолжай, — сказала Мидори. Дайя глубоко вдохнула. — Я могу остановить распространение некроза. Выжечь заражённую ткань чакрой. Запечатать разорванные каналы. Сразу запустить регенерацию, чтобы не было кровотечения и шока. Она подняла взгляд. — Это рискованно. Очень. Если я ошибусь — он умрёт прямо на столе. — А если не ошибёшься? — Он останется с ногой. Парень тихо застонал. Его пальцы судорожно сжали край одеяла. Дайя тут же опустилась рядом на колено. — Эй, — мягко сказала она. — Помнишь меня? Он с трудом приоткрыл глаза. Взгляд мутный, затуманенный болью и жаром. — Больно… — выдохнул он. — Знаю. Потерпи. Считай вдохи и выдохи. Раз… два… вместе со мной. Он слабо кивнул и попытался подстроиться под её ритм. Мидори молчала несколько секунд, внимательно наблюдая за ними, потом сказала: — Жду всё в письменном виде. Схему, расчёты, прогнозы. Обсудим втроём. Старший и младший господа покинули лагерь, ответственность сейчас на мне. Она посмотрела на раненого. — Пока он стабилен… в своём плохом состоянии. Если твои доводы будут звучать недостаточно убедительно — ампутация состоится. Дайя выпрямилась. — Я понимаю. — Нет, — жёстко сказала Мидори. — Ты не понимаешь. Если ты возьмёшься за него и он умрёт — это будет твоя ошибка. И моя подпись под отчётом. Она снова посмотрела на парня. — Если мы сейчас просто отрежем ногу, он умрёт от шока и заражения крови. Там тоже будет ваша подпись под отчетом. Если попробуем — у него появится шанс. — Я… не хочу умирать…- протянул парень. Мидори прищурилась. — Ты понимаешь, что это будет адски больно?- обращаясь к парню. — Плевать… — выдохнул он. — Делайте. — Хорошо, — сказала Мидори наконец. — Принеси мне план лечения. Но сначала завершить обход. Бинтуй его обратно и идём дальше. — Слушаюсь, — тихо отозвалась Дайя. Аямэ все это время молчала и наблюдала за ситуацией потом ее подозвал один из пациентов что лежали в палатке и сейчас она что то ему рассказывала. Дайя завершив перевязку наклонилась к парню, поправила бинты на ноге и аккуратно подтянула одеяло, будто скрывая от него всю опасность, что висела над ним, как тёмная туча. Лёгкое тепло её чакры коснулось ткани, мягко подпитывая кровь и мышцы. — Держись, — шепнула она, глядя на бледное лицо. Выпрямившись, Дайя следовала за Мидори, проверяя остальных пациентов. Мужчина с ожогами шевелил пальцами, кожа его ещё горела, но постепенно заживала. Дайя добавила охлаждающую мазь, слегка втирая её, чтобы снять раздражение и влажность. Мидори кивнула: — Отлично, мелочи, а эффект заметен. У пациентов с переломами девушка заменила фиксирующие повязки, убедившись, что каждая шина держится крепко. Подумав и написав в рационной карте больного костный суп — силы им сейчас нужны больше, чем когда-либо. — Этих парней не погубит недостаток питательных веществ, но восстановление и вправду будет быстрее, — отметила Мидори, наблюдая за её действиями. — Хорошо, что вспомнила про суп, он легок в приготовлении так что кухня не получит дополнительную нагрузку. Пациенты с инфекциями получили отвары, которые выводили токсины, а перевязки пропитала тысячелистником и мятой. Лёгкое тепло чакры Дайи пробегало по тканям, позволяя им впитать лечебные свойства трав. Когда обход завершился, Мидори повернулась к Дайе: — Хорошо поработала. Всё, что делала — обдуманно и точно. Дайя кивнула, сжатые кулаки выдавали её внутреннее напряжение. — Спасибо, Мидори-сама. Мидори ещё раз окинула палату взглядом. Утреннее солнце пробивалось сквозь полог. — Жду твой план, — сказала она, слегка улыбнувшись, — ответственность полностью на тебе. Дайя кивнула. Сердце билось ровно, дыхание выровнялось. — Не подведу, — тихо прошептала она поклонившись женщине. Дайя вернулась в главный шатёр вместе с Мидори. Женщина указала на стол предназначенный для секретарей и знаком указала что девушка может занять его на время своего отчета. Дайя устроилась за низким столом, на котором уже были разложены свитки, травы и разведена тушь. Она опустила кисть на свиток и глубоко вдохнула. Чувствовалось напряжение: каждая строка могла стоить человеку жизни. Этот план лечения точно попадёт в руки к одному из господинов — а точнее, ко второму господину. Значило это одно: писать нужно максимально подробно, как будто объясняешь всё невидимому экзаменатору, который способен заметить малейшую ошибку. — Спокойно, Дайя, — тихо проговорила она самой себе, пока чернила скользили по бумаге. — Каждая деталь, каждая чакровая реакция… всё должно быть описано, чтобы потом не отвечать на лишние вопросы. Она начала с описания повреждённой ноги Рена: где ткань уже начала гнить, где стоит аккуратно остановить распространение некроза, как распределять чакру по мышцам и венам, чтобы избежать кровотечения. Каждое движение пером сопровождалось мысленным отслеживанием чакры: как она проникает в ткани, как реагируют сосуды, мышцы и нервы. — Нужно будет сначала выжечь поражённую ткань, — шептала Дайя, разговаривая сама с собой. — Потом сразу запустить регенерацию. Тщательно, без резких движений. Ни одного лишнего импульса. Мидори сидела напротив, наблюдая. Её глаза были спокойны, но внимательны — как у учителя, который доверяет ученику, но готов мгновенно вмешаться. Каждое слово, каждая строчка Дайи была под присмотром. — Распиши всё по этапам, — сказала Мидори. — Не просто шаги, а что именно будешь делать, как реагировать на осложнения, какие травы и какие чакровые методы используешь. Нужен порядок, а не догадки. Дайя кивнула, она записывала: предварительная обработка раны, оценка внутренней ткани, распределение чакрового потока, остановка некроза, контроль кровотечения, ускорение регенерации. Потом — как закрепить результат, чтобы ткани приняли обновлённый вид и не разрушились. Пробежав глазами и проверив все что написала, она отнесла свиток Мидори-саме и принялась ожидать ждать её решения.