Часть 1.

      Это был вполне обычный майский вечер. Тот особенный вечер, когда солнце уходит за горизонт нехотя, словно примеряясь, как бы подольше задержаться в гостях у земли, и воздух наполняется той щемящей, сладковатой грустью, которая бывает только в середине весны. Трое молодых ребят — двое славянской наружности и третий, чье имя говорило само за себя, — отдыхали на природе. Они находились в долгожданном, выстраданном за месяцы отчетов и начальственных окриков отпуске.       Лес вокруг них жил своей, древней жизнью. Где-то в кронах невидимых сосен перешептывался ветер, а с запада, откуда за полями лежал путь к городу, тянуло бензином и дальней дорогой. Перед молодыми людьми, словно рукотворное солнце, пылал ярко-оранжевый костёр. Это не был скупой городской огонь газовой плиты — это был дикий, первобытный жар. В его чреве с треском и мольбами умирали сосновые дрова, срубленные накануне с особым тщанием: слишком толстые поленья были отбракованы, слишком тонкие — пущены на растопку. Каждое полено знало своё место.       Над языками пламени, в том месте, где жар уже не обжигал, а ровно калил воздух, висели шампуры. На них, теряя прозрачную розовую влагу, томились сырые кусочки аппетитного мяса. Жир, падая на угли, взрывался мириадами искр и коротким, шипящим вдохом.       — Любо, — голос первого парня прозвучал глухо, словно он откашлялся после долгого молчания. — Можешь включить радио? А то как-то скучно, одни сверчки да сытый треск костра.       — Давай, послушаем, что там говорят в эфире, — лениво отозвался второй, не отрывая взгляда от прожилок жира на ближайшем куске мяса. — А то в лесу, знаешь ли, даже уху сварить не из чего, кроме как из тишины.       Третий — тот, кого назвали Любославом, а про себя звали просто Любо, — лениво, с грацией сытого кота, потянулся руками за черненьким японским радиоприёмником. Аппарат лежал на расстеленной куртке, поблескивая глянцем пластика, такого чужеродного среди хвои и мха. Любо щелкнул ползунком с надписью «VOLUME/OFF», и тишину леса разрезал белый шум — этот электрический ветер, который гуляет между станциями, где обитают призраки давно замолкнувших голосов.       Любослав, нахмурив лоб, стал крутить ручку настройки волны. Пальцы его были толстыми, приспособленными держать шампур, а не ювелирно ловить частоты. Ещё несколько секунд из динамика сквозь шипение проскальзывали обрывки человеческих голосов: мужских, басовитых, сообщавших что-то про урожай кукурузы; женских, звонких, как хрусталь, падающий на кафель; и даже детских, смеющихся над чем-то невидимым.       — Ну что ты там копаешься? — раздраженно бросил третий парень, Адмир. Он сидел на обрубке березы и нервно крутил в пальцах травинку. — Давай я найду. У меня, знаешь, рука легче.       — Погоди, Адмир. Я сам, — твердо, с ноткой упрямства в голосе, ответил Любослав. — Я начал — мне и заканчивать.       И о чудо! В тот самый миг, когда терпение Адмира было готово лопнуть, а мясо начало издавать тот самый неуловимый аромат готовности, радиоприёмник чихнул, хрипнул и заговорил голосом диктора. Не каким-то скомканным, а ясным, дикторским голосом, который бывает только у людей, никогда не курящих и пьющих только минеральную воду. Мужской баритон, с тщательно выверенными интонациями, сообщал новости спорта. Речь шла о футбольном матче между загребским «Динамо» и белградской «Црвеной Звездой». — Итак, на последних минутах добавленного времени, — вещал диктор, — «Динамо» удалось провести решающую контратаку. Счёт — 1:0 в пользу загребцев. «Звезда», несмотря на давление на протяжении всей игры, так и не смогла распечатать ворота соперника. На поляну опустилась тяжелая тишина. Даже костер, казалось, притих, потрескивая виновато. — Мдааа... — протянул Адмир, наконец отпуская травинку. — «Звезда» вообще последнее время играть разучилась. Их сегодня загребцы обвели вокруг пальца, как детей в песочнице. Позор. — Мда... — процедил сквозь зубы Любослав, но в этом «мда» было больше тоски по несбывшемуся футбольному величию, чем злости. Он перевернул шампуры, надеясь, что горячее мясо хоть как-то подсластит горечь поражения любимой команды.       Время текло здесь иначе, чем в городе. Оно было тягучим, как мед, и липким, как смола на стволах сосен. Троица парней с упоением и жадностью, достойной древних римлян на пиру, поглощала зажаренные до хрустящей корочки куски куриного мяса. Сок стекал по подбородкам, пальцы слипались от жира и специй, и это было блаженство. Радиоприёмник тем временем продолжал свою монотонную работу, транслируя ежедневную программу «Дневник». Голос диктора сменился голосом экономического обозревателя, который что-то вещал про плановые показатели добычи бокситов, но никто из ребят его уже не слушал. Уши их были заняты хрустом, а души — покоем.       На наручных часах, которые Анте получил в армии в подарок от знакомого, стрелки подбирались к двенадцати. На улице было уже почти двенадцать часов ночи, однако май не хотел сдавать свои позиции. Воздух стал прохладным, но не холодным — тем самым «молочным» холодком, который заставляет ближе жаться к огню и накидывать на плечи флиску. Тем более, что в лесу стояла та самая приятная майская прохлада, когда не видно собственного дыхания, но каждая клеточка тела понимает: лето близко. Оно где-то там, за поворотом календаря. Вдруг тишину вечера (и экономический обзор) разрезал отчаянный, полный трагедии возглас:       — Ах, твою мать, испачкался! — рявкнул Адмир с такой интонацией, будто мир только что лишился всего самого святого. Он уставился на свои новые штаны — джинсы, купленные на прошлой неделе в универмаге «Нама», которые он берёг пуще зеницы ока. По свежей, ни разу не стиранной синеве расползалось бурое пятно шашлычного кетчупа. Жирное, коварное, с кусочками паприки.       — Держи, — спокойно, без тени насмешки, ответил третий парень, Анте. Он уже протягивал своему приятелю чистое белое полотенце, которое, как по волшебству, всегда оказывалось у него под рукой в самых грязных ситуациях.       — Спасибо, Анте. — сказал Адмир, принимая спасительную ткань. Он принялся тереть пятно, причитая про себя о кознях кулинарного мира. Пока Адмир самозабвенно спасал джинсы и вытирал перепачканные губы, Любослав, который до этого сидел молча, как истукан, вдруг поднялся на ноги и бесшумно, словно призрак, скользнул в полость палатки. Молния за ним зажужжала, закрываясь.       — Ты куда? — удивился Анте, замирая с шампуром на полпути ко рту. — Ты больше не будешь шашлык есть? Мы же целую гору нажарили! Из недр палатки донесся глухой, чуть пристыженный голос Любо:       — Нет, спасибо... я не голодный... Я чипсов наелся, пока ждал... пачку с паприкой умял за обе щеки.       — Обжора... — с невольной усмешкой подумал про себя Анте, но вслух ничего не сказал. Только пожал плечами.       Анте перевел взгляд на Адмира. Тот, наконец оторвавшись от пятна (которое, увы, так и осталось памятным знаком на новых штанах), тоже пожал плечами. И, не теряя ни секунды, продолжил с удовольствием есть остывающий шашлык, запивая его терпким пивом, которое он ловко, одним движением, успел достать из сумки-холодильника, пока Анте пожимал плечами.       В этот самый миг, когда жизнь казалась окончательно налаженной, вкусной и правильной, стукнула полночь. Это всегда магический час. Час, когда заканчивается один день и начинается другой. Час, когда волки, если бы они водились в этих краях, начинают выть на луну. И радиоприёмник, до этого ворчавший что-то про сельское хозяйство, вдруг замолк. На секунду воцарилась звенящая тишина, даже костёр, казалось, перестал трещать. А потом из черного динамика хлынули торжественные, мощные аккорды.       Это был гимн Социалистической Федеративной республики Югославии — «Хей, Словени!». Первая нота, словно удар копыта, отозвалась в груди Адмира. Он замер, не донеся шампур до рта. На лице его, еще секунду назад раскрасневшемся от пива и жира, появилось выражение суровой, почти религиозной торжественности. Адмир аккуратно, с какой-то нежностью, положил шампур с недоеденным шашлыком на траву (трава, кстати, была сухой, что было важно для сохранности мяса), приложил правую руку к сердцу и запел. Голос у него был не поставленный, с хрипотцой, но полный такой силы, что у Анте по спине побежали мурашки.       Анте не заставил себя ждать. Он подхватил мелодию, глядя прямо в огонь. Два голоса слились в унисон, и слова гимна, которые они учили в школе, когда страна была огромной и единой на карте, вдруг обрели плоть и кровь.       На это пение из палатки, торопливо застегивая ширинку (потому что поход в палатку, как оказалось, имел не только гастрономическую причину), вылез и Любослав. Он присел на корточки рядом с друзьями, тяжело дыша, и тоже, не сговариваясь, приложил правую руку к сердцу.       Трое мужчин у костра в лесу. Трое граждан страны, которой, быть может, оставалось существовать всего несколько лет, месяцев или недель. Они пели так громко, что их голоса, наверное, было слышно в соседней деревне. Продолжалось это ровно полторы минуты — ровно столько, сколько длилась фонограмма. Когда последний аккорд растаял в холодном майском воздухе, повисла пауза. А потом лес взорвался аплодисментами.       — Да здравствует Югославия! — крикнул Адмир, вскакивая на ноги и стряхивая с себя оцепенение.       — Да здравствует! — подхватили Любо и Анте, хлопая друг друга по спинам, словно они только что забили победный гол.       Эйфория была пьянящей, слаще любого пива. Они улыбались, обнимались, смотрели на звёзды. Но потом...