Summis desiderantes affectibus

Было сделано официальное объявление и даны распоряжения о подготовке к проведению церемонии назначения Хантера на пост нового Золотого стража. Император не то что не подумал вынести на обсуждение, он даже не выслушал какие-либо опасения или предложения – поспешил удалиться, наконец принять полностью человеческую форму и снять душную маску. Дариус Деамон, глава ковена Мерзопакостей, нашёл его поливающим чахнущие хамедореи в одном из бесчисленных коридоров,  некоторые из которых любили подшутить над обитателями замка, порой еле уловимо изменяясь. Во многих бесконечно тянущихся позолоченных стенах были сделаны небольшие декоративные аркообразные выемки, и все без исключения заставлены растениями. Иногда император посылал скаутов проверять их и поливать, но предпочитал всё же делать это самостоятельно. Бэлоса наиболее интересовали три вещи: исследования, работа с механизмами и растения – и всё его свободное время, кажется, состояло из попыток найти утешение в одном после неудачи в другом. Порой правитель уделял ощутимо много времени сторонним увлечениям, перекидывая проблемы и обязанности на приближённых вроде Лилит или Кикиморы, что определённо не могло порадовать, однако возразить никто не смел. Конечно же, Дариус пришёл выразить своё несогласие: Хантер ещё очень юн, это большая ответственность... А ещё прошлый Золотой страж, некогда наставник главы, чуть более десяти лет назад пропал без вести. Бэлосу был знаком этот обеспокоенный, серьёзный взгляд. Кажется, именно таким их мать смотрела на отца, который отправлял десятилетнего мальчишку учиться наравне с подростками: "Нечего ему у нас на шее висеть! Жизнь вообще штука тяжёлая". Правда, сам отец же потом поехал с сыновьями, и хоть у него действительно были дела где-то поблизости, отчасти он желал проконтролировать их, и в уж совсем крайнем случае иметь возможность помочь. Император не помнит, чем отмахнулся от Деамона, зато он помнит, как они с Калебом воровали сладкие лепёшки с кухни, а потом, прознав об этом, отец послал отмывать кладовую. Мальчиков часто в наказание заставляли делать грязную работу; между собой они шутили, что можно даже слуг не держать, в очередной раз сгорбившись над мешком с картошкой и смеясь вместе с кухаркой над тем, как прачка неистово крестит овощ, проходя мимо. Отец верил, что ручной труд пойдёт им на пользу, и гневно плевался на "богатый снобизм", хотя сам мог вполне послужить его примером. Филипп рассказывает эти истории пожелтевшему фикусу. *** Воспоминания – размытые, словно рисунок матери, который отец, в очередной раз разозлившись на что-то своё, облил водой; запутанные, как шерстяные нитки уснувшей за вязанием няни, над которой братья решили подшутить. Всё, что у него осталось. Они дразнят, ставят подножки, будто колледжные задиры, только вот нельзя ни сбежать, ни дать сдачи, ведь это – в твоей голове. Филипп подносит извилистое, недавно наточенное лезвие кинжала к уху. Крис, очередная раритетная вещь, полученная некогда отцом из-за границы, и подаренная Калебу. Бóльший восторг тогда, кажется, испытал его младший брат, хотя старший наотрез отказался "портить" кинжал вырезанием какой-нибудь, например, новой маски. Что ж, сегодня Филипп своего добьётся – братец может лишь укоризненно наблюдать. В чём проблема – он ведь не первый раз калечит сам себя? Но решиться всё равно тяжело. Филипп долго всматривается в своё отражение, пока мысли не начинают уползать куда-то далеко, расплываясь тиной в тёмном озере сознания. Он вернулся в реальность резко, как просыпаются от иллюзорного ощущения падения, и в злобе на собственную нерешительность одним, скорее судорожным, чем твёрдым, движением отсёк себе часть уха, чтобы придать ему форму, подобную ушам ведьм. Рана тут же резанула кричащей болью, и на секунду показалось, что вокруг не осталось ничего, кроме этой самой боли. Филипп провыл сквозь зубы, прижимая рукой кровоточащее ухо, а вода в раковине перед ним начинала окрашиваться в красный от куска отрезанной плоти и алых капель, ручейками сбегающих вниз по лицу. Он хотел покончить с этим как можно быстрее но, поднеся нож ко второму уху, тут же опустил его, грузно нависая над раковиной и каким-то особым, вопрошающе-яростным взглядом – "я должен сейчас быть себе противен?" – уставился на отражение в зеркале. — Ох, он будет нежным мальчиком, — сказала кузина отца с долей негодования, взяв маленького ребёнка на руки. — У него глаза матери. Филипп пристально смотрел в голубые глаза напротив, и точно видел, как краска стекает куда-то горькими каплями обид и сожалений, расходится трещинами презрения и усталости и осыпается кусками времени, в палитре которого прошлое, настоящее и будущее слилось в теряющую смысл с каждым новым оттенком серую массу. Он резко поднёс нож к левому уху. Руки дрожали, а глаза так некстати начинала застилать самая обычная пелена слёз самой обычной человеческой слабости. Постройка тюрьмы, Конформаториума, – сложный этический вопрос даже, казалось бы, на Кипящих Островах, и после тяжёлого дня споров, выслушивания предложений и разнимания грызущихся демонов, которые не сошлись во мнении – "ну почему обязательно надо подраться?!" – Бэлос не в силах более держать лицо. Император еле дошёл до своих покоев, чувствуя, как воздух вокруг тяжелеет. В последний момент, когда Филипп запер дверь, в глазах окончательно потемнело. Его одолевала слепая ярость, мешаясь с невыносимой болью в тягучую болотную массу. Он остановился, только когда смахнул деревянный стеллаж с бонсаем из местных красных деревьев, похожих на ели из мира людей. На несколько долгих, стекающих чёрной гнилью мгновений Виттебейн замер. В ушах громом раздался голос отца: "Маленькая сволочь!" Филипп, убегая от Калеба, додумался забраться на стеллаж с бонсаем и, конечно же, свалился вместе с ним. Технику выращивания миниатюрных деревьев отец узнал от знакомого из Нидерландов, который вывез её, вместе с подаренной кем-то маленькой вишней, из изолированной Японии. А учитывая, сколько терпения требуется для выведения бонсая, которого у отца их никогда не было – по крайней мере не на людей – тот был особенно зол и несколько раз основательно замахнулся кочергой на обоих мальчиков. Рыжая копна феноменально пышных волос и маленькая верная птичка... Даже радостные воспоминания в некотором роде несут с собой боль, но есть картины, которые ты презираешь всем естеством, а забыть, как на зло, не можешь. Ида Совиная Леди – кажется, так теперь начинают называть неугомонную девчёнку – бесстрашно и бесстыдно обчищает карманы императорских скаутов и стражи уже даже вблизи замка, словно для неё это какая-то уморительная игра в кошки-мышки, где мышь неизменно побеждает. Золотой страж внимательно наблюдает из окна, погрузившись в свои мысли и сомнения, и дёргается, когда знакомая рука сжимает плечо. — О чём задумался? — Император осторожно запускает руки без перчаток в пушистые светлые волосы и оглаживает, будто расчёсывая пальцами, длинные пряди. — Если бы Вы взялись за это собственноручно, Совиная Леди была бы давно поймана и казнена. — Чем дальше она бежит, тем она ближе ко мне. — Я не понимаю... — Честно признался парень, поворачиваясь к правителю. Тот секунду не реагировал, обдумывая, какой ход разумнее сделать следующим, и улыбнулся. — В конечном итоге каждый сыграет свою роль. Хочет он того или нет, — Бэлос многозначительно сынтонировал окончание фразы, делая аккуратный намёк. — Я буду верен Вам, император! — Спасибо, — Бэлос материализовал маску Золотого стража и протянул её подчинённому. — Я рассчитываю на тебя. И тот, мгновение поколебавшись, принял маску. Скоро золотой блеск потухнет, покрывшись копотью неоправданной для кого-то, а для иного необходимой жестокости. Очередное предательство – очередной болезненный провал... Демон небольшого размера с верхней ведьменой и нижней паучьей частями тела бегал за императором по всему замку, тараторя что-то про все преимущества объединения функций вороньего телефона и свитка. Наконец Бэлос резко остановился, а существо позади врезалось в него, выронив документы, которые ему, видимо, поручили куда-то отнести. — Покажите мне чертежи и все наработки. Демон замялся и, торопливо собирая бумаги, хрипловатим голосом, запинаясь, попытался ответить: — Ну... в-вообще, это... всё на этапе задумки... н-но я могу... — Так вот, приходите, когда у Вас будет, что показать. И, если не ошибаюсь, всё, касательно Пенстаграма, теперь проходит через мистера Вернворта. Не тратьте более моё время. Император оставил подчинённого обречённо сортировать перемешавшиеся документы, а сам побрёл дальше, вспоминая солёный свежий воздух Кардиффского порта. Отец однажды взял мальчиков посмотреть, как работают "настоящие мужчины". Под этим, видимо, подразумевались рабочие, таскающие туда-сюда различные мешки, ящики и стройматериалы одни тяжелее других. Отец же по образованию являлся юристом, а уже заодно – совладельцем судостроительного предприятия. Обязанности его, однако, состояли в ведении счетов, заключении выгодных сделок и иной бюрократической деятельности, – по сути именно управлении – от которой рассеянный, авантюрный приятель отца, не по своей воле унаследовавший предприятие, был крайне далёк. Некий учащийся одной из тех гимназий, куда коллегу отца порой приглашали провести лекцию о мореплавательском деле, увязался за ним с воодушевлённым рассказом про тактические преимущества галеонов над каракками и насколько может быть важна роль сталелитейной промышленности в развитии кораблестроения. В конце концов отец просто рявкнул что-то про "не его дело", "бесполезные спекуляции" и "не тратьте более моё время". Хотя Филипп мало что понял, формулировки молодого человека показались ему интересными. Но раз отец сказал, значит, так оно и есть. Хантер проходил индивидуальное обучение по разработанному специально для него плану. Исключением являлся вступительный экзамен в ряды скаутов и дальнейшие масштабные тренировочные вылазки в отдалённые части островов – программу что одного, что второго отнюдь не император выдумал и колебался, стоит ли вообще подобное одобрять, но его заверили: всё в порядке, так сказать, в самый раз. Лишь однажды дядя позволил Хантеру какое-то время посещать теоретические классы наравне с остальными. Это было спонтанное решение, из тех, что приходят в голову, когда мысли ни с того ни с сего на мгновение меняют свой курс. Он обрабатывал от местных вредителей местный плющ, покрывший почти всю боковую стену замка и часть фасада – тот, который вполне мог задушить неосторожного скаута, и подчинённые уже будто на самом деле слышали его шипение и рычание, а рекрутов запугивали тем, что особо слабых и неудачливых забирают цепкие стебли; тот, у коего даже Терра Снэпдрагон, глава ковена Растений, не заимела особого расположения; и тот, который ластился к императору, притворяясь какой-нибудь пушистой домашней зверушкой. Филипп находил это унизительным и несерьёзным, а случайно проходящие мимо подданные обычно выглядели так, словно сейчас научатся креститься. Параллельно Бэлос смотрел со второй, верхней, террасы, – вернее сказать больше слушал – как на крепостной стене по-дружески деруться подростки-ведьмы, и сверстники обступили их кругом, каждый поддерживыет и подзадоривает одну из сторон. Нужны ли Хантеру подобные социальные контакты?.. — Разумеется нет, — спешно отвечает он сам себе. — Они же готовы загрысть друг друга... Я всю юность общался только с Калебом и цветами, и посмотрите, где я сейчас! Плющ скосил листья на стебле под его руками, словно склонив набок голову, а периферийным зрением Филипп выхватил чей-то светловолосый силуэт, который, конечно же, исчез, как только мужчина обернулся. — Впрочем, ничего не изменилось... — Хрипло произнёс Виттебейн, выглядя мрачнее Королевы Летучех мышей, когда он ещё давным-давно пытался, как сейчас выражаются, к ней "подкатить", чтобы выкрасть парочку палисманов. Тогда он без остановки бежал аж до Колена и остановился только, когда с головой нырнул в хорошенько засыпанную снегом яму. Впрочем, он списал свою неудачу не на недостаток обаяния и опыта общения с яйцеобразными летучими мышами-переростками, а на сварливость и мнительность одной конкретной особы. Возможно, всё же более разностороннее общение бы не повредило... Хантер – прилежный мальчик. Слишком прилежный для своих сверстников. Но даже самые хорошие, честные, старательные дети не могут всегда безоговорочно со всем справляться. И вот однажды Хантер, разрываясь на части между, естественно, одинаково важными занятиями, был совершенно не готов к какому-то письменному тесту. Это обещал быть первый настолько большой провал в его жизни, но некоторые также откровенно неготовые одногруппники предложили крайне простое и сомнительное решение: прогулять. Но, конечно же, всё не могло пройти так гладко, и учитель – старый сварливый колдун – доложил императору Бэлосу о проступке Хантера. Дядя позвал его к себе, и мальчик, опустив голову, плёлся в императорские покои искренне каяться. Когда Хантер вошёл – в него полетел цветок и разбился о стену прямо рядом с его головой. — Для чего ты учишься?! — Строго выкрикнул Бэлос, а Хантер онемел от испуга и только, раскрыв рот, с ужасом смотрел на дядю. — Чтобы получать знания! Не ради красивой циферки, не ради моего одобрение – это должно быть нужно в первую очередь тебе! Хантер опустил голову и молчал. Собственно, говорить-то было и нечего. Бэлос тяжело вздохнул, устало массируя переносицу. — Поигрались – и хватит. Ты возвращаешься на индивидуальное обучение. Хантер встрепенулся, аж дёрнулись вверх кончики ушей. — Надеюсь, за эти три месяца ты научился не только пренебрегать своими обязанностями. В любом случае я прослежу, чтобы ничто более не оказывало на тебя негативное влияние. — Дядя... — Хантер действительно чувствовал себя виноватым и даже не знал, что ужаснее: потеря только, казалось бы, приобретённых приятелей, или разочарование императора. Бэлос оборвал мальчика пугающе спокойно: — Пошёл вон. — Это нечестно – все списывали, почему попался именно я?! И вот обязательно старику было колотить меня линейкой? Знает же, что от отца ещё вдвойне достанется... — Это потому, что ты бумажки свои левой рукой разворачивал, — посмеялся старший, пытаясь хоть как-то приободрить брата, но по чрезвычайно мрачному взгляду понял, что это вообще не сработало, и попробовал иной вариант: — Ну, в следующий раз не повезёт кому-то другому. — В следующий раз я не войду в аудиторию! — Бездумно выпалил младший, занося нарочно именно левой рукой для броска об кафель глиняную трубку, набитую отсыревшей коноплёй, собранной где-то у дороги, которую до этого тщетно пытался раскурить. — Профессор ведь хочет как лучше, — брат вовремя перехватил его руку, забирая трубку, без спроса одолженную у педагога по латыни. — Да и отец тоже... — Я понимаю... За новыми цветами, товарами для них и в принце любыми вещами, просачившимися из мира людей, приходилось посещать рынок, и Филипп, не безосновательно, почти сразу решил, что, во первых: доверяй, но, даже если совсем умаялся, проверяй, – а во вторых: хочешь сделать хорошо – сделай это сам. В одну из подобных вылазок, среди стендов и палаток со всевозможными товарами от ручной работы до рабочих отрезанных рук, он увидел скучающий в стороне музыкальный инструмент. Напоминающий клавесин, но компактнее из-за вертикального расположения струн, – куски крашеного дерева, что некогда, видимо, прикрывало их спереди, валялись неподалёку – он был старым, побитым и исцарапанным. Филипп медленно, осторожно приоткрыл продавленную, точно кто-то специально прыгал по ней, крышку клавиатуры и обнаружил пожелтевшие, кое-где запавшие клавиши, а посередине на их месте и вовсе красовалась выложенная бумагой дыра. Как заколдованный, Виттебейн снял с одной руки перчатку, нерешительно поставил пальцы на инструмент в правой части и сначала прожал одну клавишу, отозвавшуюся стеклянным, дрожащим, неопределённого строя звуком, затем несколько подряд, затем наиграл всплывшую в голове попевку из какой-то мелодии. Мальчики дотянули, считаю вслух, чтобы на этот раз точно получилось идеально, последний мажорный аккорд, один убрал руки с клавиатуры клавесина, а второй опустил скрипку. Братья, но такие разные – даже выражение лица в тот момент у них отличалось: старший, с чертами, обещающими строгую, утончённую мужественность и светлыми волосами, предусмотрительно забранными в хвост, повернулся к своему аккомпаниатору явно довольный, а младший, который упорно отказывался заколоть тёмные пряди, то и дело мешавшие во время игры, и с лицом ещё совсем детским, но взглядом уже слишком погружённым в себя, сгорбился и в мрачной задумчивости уставился в одну точку. — Чего ты, всё ведь хорошо! — Солист подходит, подстраивая скрипку, и младший машинально тыкает ноту ля первой октавы. — Это у тебя всё хорошо. Не дай Бог меня попросят сыграть сольно!.. — Сначала им придётся меня заткнуть, — задорно улыбается старший, сходу демонстрируя пару выверенных, сглаженных скачков. — Ах, ну конечно, ты можешь гостям целое шоу устроить! "Ты слишком щедро одарён судьбой, чтоб совершенство умерло с тобой," — издевательским тоном выпалил младший, раздражённо сверкнул голубыми глазами. Он попытался передразнить крайне успешное, особенно у женской половины, и продлившееся чуть ли не весь вечер во время прошлого приёма, выступление брата с сонетами Шекспира. Младшему тогда удалось под шумок сбежать в оранжерею их отца, чтобы спокойно почитать. — Пип, ты как избалованная девица! Не поймёшь! — Да, извини... — Ничего страшного. Филипп отпрянул и стал судорожно искать источник голоса. Им оказался маленький, чуть больше ладони, демон, отдалённо напоминающий пожелавшего стать жуком человека, потерающий неестественно – хотя уместно ли это слово вообще на Кипящих Островах?... – выгнутыми руками длинный крысиный хвост. Филипп, после нескольких секунд замешательства, не стал ничего спрашивать – лишь поправил деревянную маску и посильнее натянул капюшон, словно этот жест помогал собрать в кучу разбегающийся ворох мыслей. Он развернулся и пошёл дальше, оставляя позади старый, растроенный, изломанный отзвук его родного мира. Воспоминания... Необузданные, как яростные порывы ветра, захлёстывающие неосмотрительных рыбаков горячими волнами кипящего моря; ядовитые, как шипы на стеблях огромных плотоядных растений; разбросанные в гнетущем беспорядке, точно мёртвые расколотые палисманы, среди которых Филипп опять падает, подгибая к груди колени и замирая в болезненном полусне. С каждым десятилетием он только больше разбирает и перемешивает этот пазл, а части, кажется, стали постоянно незаметно менять форму. *** Филипп блуждает по коридорам, уже не разбирая направления. Где Хантер? Он только что вывел дядю с собрания глав ковенов по поводу Дня Единения... Ах, нет, это было... вчера? Есть вопрос ещё лучше: когда император в последний раз нормально спал? Он проходит мимо погризенного кем-то розмарина, и, кажется, недавно его уже видел... Не стоило полагаться на сознательность обитателей Кипящих Островов и давать даже долю свободы при постройке замка: разумеется они не сделают всё "по-человечески", и Филипп прямо сейчас наблюдает, как гобелен ползёт по стене! Испустив тяжёлый, многозначительный вздох, он разворачивается и уже более осознанно и целенаправленно ищет главный холл. Лучи заходящего солнца разбиваются о витраж сотнями красок и пляшут на холодном, натёртом до блеска полу, словно капли крови на руках, что потешаются своим ярким мерцанием над душой, этой кровью истекающей. На витраже изображён великий император Бэлос, пред которым склонились просвещённые ведьмы. Филипп смотрит на свои портреты, свои позолоченные владения, своих подданных – и всё это кажется какой-то очень бредовой, плохой шуткой. Он вглядывается во взмывающий высоко вверх потолок, пока не закружится голова, а затем снова вниз, на игру разноцветного света... Лучи заходящего солнца свободно заглядывают сквозь стеклянные стены частной оранжерейки, пробегаются по насыщенной зелени листьев всевозможных, подаренных по большей части знакомыми семьи, растений перед тем, как окончательно скрыться за горизонтом, уступая место ночи для её звёздных посевов. — Я рад за него, правда! Просто... — На небольшой банкетке сидел мальчик с растрёпанными тёмно-русыми волосами, лицом развернувшись к маленьким огненным, словно кусочки догорающего заката, колумбинам. — Он молодец, а я нет, отлично! Обязательно постоянно на это указывать? Надо было спрятаться и не выходить – знал же, что отец приедет... — Так и думал, что найду тебя здесь. Мальчик едва не подпрыгнул на месте от неожиданности и выронил деревянную маску, которую держал в руках. Он уже хотел поднять её, но вошедший его опередил. — Всегда теперь будешь её с собой таскать? — Мальчик несколькими годами старше, с проницательными карими глазами и светло-пшеничными волосами, зачёсанными в аккуратный хвост с накрученными и накрахмаленными у лица завитками, – видимо, няне всё же удалось его выловить – с усмешкой протянул беглецу несколько угловатую ручную работу. — Конечно, она ведь защищает от монстров! — Воскликнул голубоглазый мальчик на банкетке, выхватывая свою драгоценность из рук брата. — А кто здесь твои монстры? Гувернёр? Отец? — Старший опустился рядом, а младший сгорбился и отвернулся. Калеб осторожно положил руку ему на плечо и тихо сказал: — Ты... пропустишь ужин, уже накрывают на стол. Отец в хорошем расположении духа, даже не подрался с конюхом, хотя тот опять напился. — Я не голоден. — Мне так всем и передать? — А никто даже не будет меня искать – вот увидишь! — Филипп наконец обернулся, смахивая руку брата. В глазах мальчика блестели слёзы, а светлые волосы старшего неуместно красиво отливали золотом. — И хорошо. Господи, лучше бы все про меня забыли!.. На лице Калеба явственно отражалось отчаянное: "Что ты несёшь?! Это неправда!" – но произнёс он лишь: — Даже я? Филипп на секунду замер, растерянно глядя на брата, а потом заплакал и упал к нему в объятья. — Ну, мужчине негоже так себя вести, — приговаривал старший Виттебейн, но не отпускал и гладил младшего по спутавшимся волосам, как делает обычно их мама, не в силах больше ни на что повлиять. — Слушай, что бы там не случилось – я всегда буду рядом, хорошо? — Калеб обхватил руками его лицо, заглядывая в заплаканные глаза. — Ты мне веришь? И Филипп ответил крайне серьёзно: — Конечно. Мальчики не знали, что в последний раз вот так сидят летним вечером в зимнем саду. На этом самом ужине отец объявил о решении везти сыновей в Оксфорд. В следующий раз их прибывание здесь закончится похоронами матери. А ещё через год они простятся и с родной страной, выполняя последний наказ отца. Пламя свечей дрожит, словно вот-вот разгорится до размеров гнева пригородной толпы, вооружённой лопатами, вилами и факелами, что праведным маршем идёт к очередному осквернённому дому; вот-вот сорвётся с фитиля, разливаясь бушующем морем неотвратимости, поглощая всё вокруг вместе с исхудавшей душой. В последние годы жизни отец отбросил всё в погоне за приспешниками Дьявола, только вот вскоре страх перед падением во мрак стянул шею петлёй. Филипп Виттебейн будет сильнее своего отца – он дойдёт до конца, даже если придётся ползти.