Не последняя девушка

Лето выдалось сложным: холодным, дождливым и одиноким. Да, скажете Вы, как тривиально. Мои родители разводятся. Простите, наши родители. Мы с братом, кажется, давно были готовы к чему-то подобному. Все эти скандалы после ужина, красноречивые взгляды за столом, перешептывания, недовольства, которые выливались в долгие часы молчания, матушкины успокоительные и папин бурбон. Я проводила вечера, сидя на качелях, на заднем дворе. Этот тутовник папочка посадил, когда мне исполнилось шесть: это был почти идеальный день рождения. Почему «почти»? - возможно, спросите Вы. Я потерялась в парке аттракционов, когда загляделась на жутковатого клоуна, вытягивающего черного кролика из шляпы. Меня изумил кролик: эти кроваво-красные глаза. Он смотрел на меня. А папа... Он растворился в толпе. Я полчаса провела в компании весьма суетливой женщины. Её звали Донна. У Донны была яркая оранжевая помада, и на зубах её было куда больше, чем на губах. Она то и дело разговаривала по телефону, очень быстро и очень громко, и всё это время активно жестикулировала руками так, словно до этого работала в сурдопереводе. Эта Донна кормила меня леденцами, лимонными леденцами, и постоянно повторяла, чтобы я не беспокоилась. А я не беспокоилась. И я не любила лимонные леденцы. Когда в ту коморку, которую я делила на двоих с Донной, ворвался папочка, на нём лица не было. Так обычно говорят о человеке, который очень напуган. Я посмотрела на него, и поняла, что мне совершенно точно нужен кролик. Чёрный кролик. В тот день мне купили Бакстера, он был чёрный, как смоль, но глаза, его глаза были янтарные. Жёлтые, отливающие зеленью. Похожие на двух зеркальных скарабеев. Он умер на мой следующий день рождения. Не знаю, какая муха его укусила. Возможно, это был паук. Возможно, это был паук моего брата, Ральфа. Но Бакстер скоропостижно скончался в момент, когда я задула семь свечей, а в комнату влетели мама с папой с бенгальскими огнями. За щеку меня трепала бабушка Дорис: любила она грубые ласки, что тут скажешь. А Ральф опрокинул на себя грушевую газировку: вечно он всё портил. * Сегодня я снова сидела на качелях за домом. На плечи повязанный розовый свитер, связанный Дорис, сполз, на ногтях облупился жёлтый лак. Я всё думала, когда кончится это чёртово лето. Наши соседи укатили на Арубу, моя одноклассница Дженис с дурацкими разноцветными брекетами проводит каникулы в Палм-Спрингс, а я переживаю развод родителей, замерзая под тутовником. За забором тявкает соседская псина Генри, слишком достойное имя для этого недоразумения. Мисс Дженкинс орёт в окно: Заткнись, Генри! Но Генри только вошёл во вкус. И кажется, вовсе не собирается затыкаться. И голос у него, знаете, такой тоненький, как у циркулярной пилы. Противный. Так и хочется, чтобы Генри наконец-таки заткнулся. И желательно надолго. В воздухе пахнет соседскими камелиями и озоном. Собирается гроза. Разряженный воздух наполняет легкие. Трава под ногами такая невыносимо мягкая. Вязкий вечер окутывает меня, я закрываю глаза: всё замолкает. Я будто воочию вижу, как мисс Дженкинс достает шпроты в масле из холодильника, намазывает это на черствый хлеб и садится перед стареньким телевизором, знаете, таким, пузатым, смотреть телешоу, что-нибудь скандальное и громкое. Она скидывает засаленные розовые шлепанцы и разминает старческие пятки. Шевелит пальцами. Генри справляет нужду в клумбе с виргинскими розами, и ложится спать под крыльцо. В доме по соседству, том, что напротив, учительница музыки, мисс Айви собирается на свидание с каким-нибудь подающим надежды писателем средних лет, в дешевой рубашке с распродажи и свитере, знаете, в таком, с V-образным вырезом. Вот она красит губы красной помадой, втягивается в узкое черное коктейльное платье и ищет туфли, что закатились под кровать, а вокруг носится кошка, назовем ее «Китти». «Китти» трехцветная, приносит удачу, но сейчас она мешается под ногами, и мисс Айви в спешке наступает ей на хвост, тараторит «Прости, дорогая» и выбегает в одной туфле, надевая вторую по пути, застегивая дурацкую застежку на щиколотке: кто только придумывает эти замки. С её уха падает сережка. Золотая, с рубиновой вставкой в форме сердца. Она остается на ступеньке, пока «Китти» не перекусит ей. * Я открываю глаза и осознаю: Генри больше не лает. * Какая тихая ночь. Даже сверчки не поют. Не трещат цикады. Не шумит телевизор из окна мисс Дженкинс. Весь мир замер. Ветер едва-едва колышет ветви тутовника, гладя меня по волосам. Аромат камелий касается кончика носа. Невыносимая нежность. Шорох травы. Я вздрагиваю. К моим ногам откатывается что-то круглое и увесистое. Мяч? Вероятно, мяч. Так мне кажется до момента, пока я не опускаю глаза и не вижу морду Генри. Он смотрит на меня так, будто вот-вот вцепится в ногу: со всей кровожадностью и смаком. Но уже не вцепится. Не вцепится никогда. Ведь его голова, его отрубленная голова лежит в моих ногах. Я делаю глубокий глоток воздуха, чтобы удержаться, чтобы сохранить хоть какие-то обрывки сознания. На траве темнеет что-то густое и чёрное. В свете луны она кажется чёрной. Кровь. * Холодный бледный лунный свет гладит Генри по лощеной шерстке, касается моих ладоней, поднимается по плечам. Я в свете прожекторов, в свете софитов. В шлейфе из камелий. И вот мой розовый свитер падает в траву: я поднимаюсь с качелей. Колени подкашиваются. Меж яблоневых деревьев я вижу силуэт. Он не движется. Наблюдает. Я знаю это чувство, когда кровь застывает в жилах. Ты ещё живой, но тело чувствует: ненадолго. Вот-вот что-то произойдет. В тени сада скрывается убийца. Запах крови перемешивается с ароматом камелий. Тошнота. Мне осталась пара мгновений. Я верно знаю, что утром мисс Дженкинс найдут мёртвой. Надеюсь, мисс Айви успела добраться до ресторанчика, справилась с застежкой на туфле и совсем не тоскует по серьге, что обронила на пороге. Надеюсь, «Китти» дождётся хозяйку. * В свете луны появляется главный антагонист. И знаете что, он совсем не похож на убийцу: на любой из улиц города я бы не обернулась, прошла бы мимо, даже не заметила бы этого человека. Он такой бесцветный. Серый. Обычный. Лицо приятное, но, пожалуй, самое подходящее прилагательное: незапоминающееся. Такие же блёклые глаза, едва заметная улыбка, скользнувшая по губам... Он выглядит, как обыкновенный, подающий надежды писатель средних лет, в пуловере с V-образным вырезом. Его руки по локоть в чем-то черном. В последнее мгновение я представляю, что это черничное варенье. Или ежевичное: оно мне нравилось больше. Он вытирает рукавом лицо. И выбрасывает что-то в траву. Что-то маленькое и хрупкое. Аккуратное. Думаю, это золотая сережке с рубиновой вставкой. В форме сердца. * Вы думаете, я глупая: не убегаю. Поэтому я умру. Возможно, это верное мнение. В моем доме, на втором этаже, спит мама. Она выпила успокоительное в прикуску к снотворному и трехслойному торту. Она видит третий сон. Лежит там, завернувшись в лоскутное одеяло. На коленях - семейные фотоальбомы. И мой любимый — с олененком. Там фотография Ральфа из аквапарка, тогда его укусил дельфин. На первом этаже Ральф играет в приставку, а лицо у него такое сосредоточенное до глупости, знаете, даже смешно. Думая о них, я улыбаюсь. Если я закричу, Ральф выскочит на улицу. Он откроет дверь в дом. Он ничего не сможет сделать и станет очередной жертвой. Убийца попадет в дом, и тогда погибнут все. Сейчас дверь заперта наглухо, ведь я выбралась по тутовнику вниз. Не знаю, захочет ли убийца взобраться по дереву и проскользнуть в окно, но сомневаюсь, что его выдержат ветви. Он выглядит крепким. Я не последняя девушка. Эта ночь слишком красивая для стольких смертей, но в жизни мало справедливости. Если мы с Генри встретимся в раю, и с мисс Дженкинс, и даже с мисс Айви, я бы хотела спросить, о чем они думали перед смертью. Я бы выпила с ними чаю. С ежевичным вареньем. Я закрываю глаза и вижу черного кролика. «Бакстер, я соскучилась»