Часть 5. Поражение

На второй день после бала, когда неуклюжесть их танца избегания достигла почти гротескных высот, Кощей ушел в подземелья. Не в мифические, полные драконов и сокровищ, а в практические, утилитарные подвалы школы, где среди лабиринта труб, магических контуров и вековых запасов консервированных глаз циклопа можно было наконец остаться наедине с вещами, не обладающими даром речи и не пахнущими лавандой. Повод был. Глухой гул, доносившийся из глубин с прошлой ночи, указывал на неполадки в геотермальном стабилизаторе — сердце школьного отопления и источника энергии для сотен мелких бытовых заклинаний. Работа грязная, монотонная и требующая полной концентрации. Он спустился по узкой винтовой лестнице, освещая путь холодным шариком магического света. Воздух внизу был прохладным, сырым и пахнул озоном, металлом и вековой пылью. Здесь царил иной порядок — инженерный, бесстрастный. Здесь он был не директором, вечно балансирующим между родителями-магами и капризными царевнами, а техником. Исправителем поломок. Стабилизатор, огромная сфера из полированного черного металла, испещренная мерцающими рунами, тихо горела изнутри алым светом. С одной ее стороны ритмично вздымался и опадал светящийся клапан, издавая тот самый навязчивый гул. Кощей скинул пиджак, повесил его на ржавый крюк, закатал рукава и принялся снимать показания с диагностических рун, начертанных вокруг. Руки действовали автоматически, разум был сосредоточен на потоках энергии. Но тишина подземелья, нарушаемая лишь гулом и скрежетом металла, была обманчива. Она не давила, как тишина его кабинета. Она разрешала думать. И мысли, как назойливые подземные воды, пробивались сквозь все барьеры. Она смеялась, когда кружилась с призраком. Звук был живой, дерзкий, неуместный в этом зале теней. И от этого — невыразимо притягательный. Он с магической силой провернул вентиль, заставляя потоки энергии перенаправиться. Металл скрипел, но гулу это не помогло. Ее волосы. Они были убраны в эту ее безупречную ракушку. А потом распустились. Тяжелые, каштановые волны, пахнущие простым шампунем и летним ветром. Не пудрой, не духами. Чем-то домашним. Чем-то… конечным. «Конечным». Слово повисло в сознании, холодное и точное, как лезвие. Он отшвырнул магией гаечный ключ, который держал в руке. Тот с грохотом отскочил от каменного пола, нарушая монотонность гула. Вот она, суть. Корень всего абсурда, всей этой невыносимой неловкости, всей этой слабости, которая заставляла его прятаться в подвалах, как провинившегося ученика. Марлен была смертна. Не в возвышенно-поэтическом смысле, а в самом что ни на есть биологическом, приземленном. У нее был срок. Отмеренный, неумолимый. Может, пятьдесят лет. Может, шестьдесят, если повезет и если она не угодит под магический обвал или не подхватит волшебную лихорадку. Пылинка на ладони вечности. А он… Он был Кощей Бессмертный. Вечность была не метафорой, а фактом, таким же осязаемым, как эта металлическая сфера под рукой. Он пережил империи, языки, ландшафты. Он видел, как люди, которые казались ему яркими вспышками, как те призраки в бальном зале, рождались, жили, старели и превращались в прах и воспоминания. Сначала это ранило. Потом стало фоном. Потом — скучной константой, как смена времен года. И теперь он, испытывая это… это влечение (он с отвращением вынул это слово из глубин сознания) к смертной женщине, повторял самый банальный, самый клишированный сюжет из всех возможных. Стареющий (вечно стареющий) бог, увлеченный смертной. История, обреченная на трагедию с самого первого взгляда. Он снова взял ключ, с силой затягивая болты на другом узле. Металл стонал. Вот что пугает больше всего, — пронеслось у него в голове. Не то, что это непрофессионально. Не то, что это нарушает все мыслимые границы. А то, что это банально. Что я, с моими веками за плечами, веду себя как персонаж дешевого романа. Но разум, всегда его верный слуга, тут же возразил холодной логикой. Это не банально. Потому что банальность предполагает шаблонность чувств. А что он чувствовал? Раздражение, когда она исправляла его в присутствии родителей. Уважение к ее упорству и ясному уму. Любопытство к ее тишине, которая была полна смыслов. И теперь… это физическое осознание ее. Ее запах. Теплота ее кожи под его пальцами в оранжерее. Звука ее дыхания, когда она кружилась в его объятиях. Желание не просто обладать, а понять. Разгадать эту короткую, яркую вспышку жизни, которая осмелилась ворваться в его вечный, отлаженный мир и устроить в нем этот творческий, невыносимый беспорядок. Он закончил с болтами. Гул стих, сменившись ровным, мощным гудением. Стабилизатор работал. Поломка была устранена. Кощей вытер руки о старую тряпку, но ощущение не уходило. Ощущение ее талии под своей ладонью. Оно было врезано в мышечную память, глубже, чем любое заклинание. Он боялся признать свои чувства, потому что тогда они станут реальными. А реальность для бессмертного, связанная со смертной, — это формула боли. Это осознанный выбор страдания. Он видел, как это происходит с другими долгоживущими магами. Он всегда считал это верхом идиотизма. Зачем добровольно привязываться к тому, что обречено исчезнуть, оставив после себя лишь дыру в памяти, которая со временем тоже зарастет, но останется шрамом? Но теперь он понимал механику этого идиотизма. Это не выбор. Это поражение. Поражение рассудка перед чем-то более древним и неумолимым, чем сама магия. Перед биологией. Перед тоской по теплу в вечном холоде. Он медленно надел пиджак, погасил световой шар и стал подниматься по лестнице обратно в мир окон, солнечного света и ее возможного присутствия за очередным углом. Работа была сделана. Стабилизатор исправлен. Но внутри него самого что-то фундаментальное продолжало издавать тот самый глухой, навязчивый гул. И никакой гаечный ключ не мог до него добраться. Поднявшись и выйдя в один из нижних коридоров, он на миг задержался. Из учительской доносился сдержанный смех и голос Марлен, что-то объяснявшей, видимо, домовому или кому-то из младшего обслуживающего персонала. Он застыл, прислушиваясь к мелодике ее речи, даже не разбирая слов. Потом резко развернулся и пошел в противоположную сторону, в свой кабинет. Признать это — значило обречь себя. Не признавать — уже стало невозможным. Оставалось лишь существовать в этом парализующем пространстве между, где каждый день был попыткой бегства от самого себя, а каждый случайный взгляд — и пыткой, и наградой. Лето было его сообщником и тюремщиком одновременно.