Часть 14. Тихие игры

Утро после его визита началось для Марлен с приступа тихой, животной паники. Она проснулась ещё до рассвета, и первое, что её сознание, ещё не оформившееся в мысли, зарегистрировало — это запах. Не лаванды, а холодный, сухой, неуловимый шлейф старой кожи. Его запах. Он пропитал подушку, простыни, саму кожу на её шее и между бёдер. Она лежала, уставившись в потолок, пока сердце отчаянно молотило по рёбрам. Всё тело ныло приятной, глубокой усталостью, но разум был полон осколков вчерашнего: его тень у кровати, его голос, его губы, его руки, которые не просто брали, а изучали её, его магия, обволакивающая и проникающая одновременно, и этот последний, жестокий жест — отказ от финального слияния. «Но ты будешь знать, что они были». Она знала. Тело знало. Каждая мышца помнила напряжение, каждый нерв — перегрузку. Стыд поднимался по горлу горячей волной, но тут же смешивался со вспышкой такого яростного, такого унизительного желания, что она закусила губу. Встав под ледяной душ, она пыталась смыть с себя следы, но они были не на коже, а под ней. Одеваясь, она с маниакальной тщательностью проверяла воротник блузки и высоту «французской ракушки» — ничего не должно было выдать ночной бури.

***

Урок у царевен по художественному воспитанию и основам светской магии прошёл в каком-то сюрреалистическом вакууме. Марлен говорила о гармонии цвета и композиции в декоративных заклятиях, показывала репродукции гобеленов эпохи магического ренессанса, а сама ловила себя на том, что взгляд её автоматически выискивает в узорах на гобеленах очертания — нет, не его лица, а абрис его руки, длинных пальцев, водивших по воздуху, выписывающих руны на её коже. Царевны, как всегда, были разными. Василиса что-то яростно чертила в углу своего эскиза, явно изображая не цветочные орнаменты, а какого-то зубастого монстра. Даша аккуратно смешивала оттенки, стремясь к идеалу. Варя устроила мини-взрыв из блёсток, и теперь они медленно оседали на головы всем окружающим. Соня дремала, положив голову на палитру. Елена пыталась вплести в узор настоящие живые ростки. Марлен механически поправляла, направляла, делала замечания. Её голос звучал ровно, профессионально. Но внутри всё было пусто и звонко, как в большой раковине. Каждое движение, каждый поворот головы отзывался эхом вставших за ночь мышцах. Это было одновременно и напоминание, и упрёк. Когда прозвенел звонок, она едва сдержала вздох облегчения. Ей нужно было отнести подписанные Кощеем сметы на новые холсты в его кабинет. Формальность. Но её ладони стали холодными и влажными.

***

В кабинете Кощея как всегда пахло историей и контролем. И сейчас — ещё кофе и старым деревом. Кощей не сидел за своим массивным столом. Он стоял у низкого столика у окна, склонившись над шахматной доской. Его противником был Кот Баюн, восседающий на специальной подушке и с видом глубочайшей концентрации изучающий положение фигур через огромные очки. — Кощей Кощеевич, извините за вторжение, — голос Марлен звучал ровно. — Принесла утверждённые сметы. Кощей даже не поднял головы. Он сделал ход — чёрный конь пошёл вперёд. — Кладите на стол, — бросил он в сторону доски. Его голос был таким же, каким она слышала его вчера через дверь — сухим, деловым, лишённым каких бы то ни было оттенков. Баюн, не отрывая взгляда от доски, мягко взмахнул лапой в её сторону в знак приветствия. Его усы подрагивали в такт внутренним расчётам. Марлен положила папку на указанное место и замерла. Уйти сразу было бы слишком поспешно. Слишком подозрительно. Она сделала вид, что поправляет стопку бумаг на краю стола, дав себе время успокоить дыхание. Её взгляд невольно скользнул к нему. Он был в черном костюме, безупречном и строгом. Рукава рубашки были закатаны, обнажая предплечья. Те самые предплечья, на которых вчера играли мышцы, когда он удерживал её. Солнечный свет падал на его профиль, подчёркивая резкую линию скулы. Он выглядел абсолютно спокойным, погружённым в игру. Ничто не выдавало в нём человека, который несколько часов назад колдовал в её спальне, доводя её до беззвучных конвульсий. — Ваш ход, профессор, — произнёс Кощей, и в его голосе прозвучала лёгкая, знакомая язвительность. — Не заставляйте меня стареть в ожидании. — Стареть — это не в вашей компетенции, уважаемый директор, — ответил Баюн, наконец передвигая белую ладью. — А вот выиграть у вас — задача, достойная целой диссертации. Марлен медленно подошла к креслу для посетителей и села, сложив руки на коленях. Она наблюдала. Это была странная, гипнотическая картина. Тиканье настенных часов, лёгкий стук фигур по дереву, сосредоточенное урчание Баюна. И он. Совершенно невозмутимый. Лишь один раз, когда Кот сделал особенно изящный ход, слоном забирая пешку, уголок губ Кощея дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем уважение. Она ловила каждое его микро-движение. Как он потирает указательным пальцем переносицу, обдумывая ответ. Как средний палец лёгко постукивает по краю стола. Как он откидывается на спинку стула, скрестив руки, и его взгляд, скользнув по доске, на миг — на один предательский миг — поднялся и встретился с её взглядом. Это не был взгляд вчерашней ночи. Не был взглядом у стены. Это был взгляд директора, случайно заметившего в кабинете сотрудника. Холодный, пустой, узнающий, но не признающий. В нём не было ни намёка на ту страсть, что бушевала в темноте. Он будто стирал её. И от этого внутри у неё что-то оборвалось. Не обида. Хуже. Жалость. К нему. К этому великолепному, бессмертному актёру, запертому в роли, которую он сам для себя написал. Прозвенел звонок. Перемена закончилась. Кот Баюн вздрогнул, посмотрел на свои карманные часы-луковицу и сокрушённо вздохнул. — Ах, время, неумолимый тиран! Мне на гимнастику к царевнам. Они сегодня осваивают парящие кувырки с элементами уклонения от огненных шаров. Надеюсь, страховочные чары выдержат. — Он грациозно сполз с подушки и потянулся. — Мы закончим партию позднее, Кощей Кощеевич? Положение интригующее. — Непременно, — кивнул Кощей, всё ещё глядя на доску. — Ваш слон слишком амбициозен. Это будет его падением. Баюн, довольно урча, направился к двери. На пороге он обернулся: — Марлен, вы не видели мой свисток? Для физкультуры. Кажется, я оставил его где-то здесь вчера. — Нет, профессор, не видела, — автоматически ответила она, вставая. Повод уйти был идеальным. — Жаль. Придётся свистеть без него. Хотя, возможно, так даже лучше для их неокрепшего слуха, — философски заметил Кот и вышел, прикрыв за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал в неожиданно гробовой тишине кабинета. Марлен взяла свою пустую папку и направилась к выходу. Шаги её по толстому ковру были беззвучными. Она уже почти дошла до двери, когда почувствовала, а не услышала, движение сзади. Не оборачиваясь, Кощей, всё ещё стоявший у столика спиной к ней, щёлкнул пальцами. Это не было грубой силой. Это был точный, мгновенный импульс магии — не толчок, а притяжение. Воздух вокруг неё сгустился, стал вязким и послушным его воле, и мягко, но неотвратимо повлёк её назад, к нему, как течение реки несёт щепку. Она не успела вскрикнуть, не успела даже понять. В следующее мгновение его руки уже были на ней. Одна — на её спине, другая — в её волосах, срывая безупречную ракушку. Он развернул её и с силой прижал спиной к краю своего массивного дубового стола. Папка с глухим стуком упала на ковёр. Его губы нашли её губы. Это было мщение. Мщение за её утреннюю маску, за её спокойствие, за её взгляд, полный жалости, которую он, должно быть, уловил. Его язык властно вторгся в её рот, его тело прижало её к холодному дереву так, что дух захватило. Всё в нём было жестко, требовательно, лишено той вымученной нежности, что была ночью. Она оттолкнула его, упираясь ладонями в его грудь. Страх — острый, животный — пронзил её. — Кощей, нет! Стой! Кто-то может… — она задыхалась, её слова тонули в его поцелуе. Он оторвался на секунду, его глаза, в сантиметре от её, горели знакомым темным огнём, в котором не было ничего от шахматиста. — Урок. Сорок пять минут. Баюн у царевен. Никто не войдет. — Его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости и желания. — Ты думала, я позволю тебе просто уйти после того взгляда? После той… жалости в твоих глазах? Он снова поцеловал её, одна его рука скользнула под пиджак, к застёжке блузки. — Я не жалею… — попыталась она вырваться, но её тело уже предательски отзывалось на его знакомые прикосновения, на его запах, смешавшийся теперь с запахом кофе и дерева. — Врешь, — прошипел он, разрывая тонкую ткань её блузки. Пуговицы, звеня, покатились по полу. И в этот момент, когда его пальцы уже коснулись кожи её живота, а его губы обжигали её шею, в дверь раздался стук. Негромкий, но отчётливый. И голос Баюна, слегка растерянный: — Кощей Кощеевич? Я, кажется, всё-таки оставил свисток на вашем столе. Под журналом «Магическое Обозрение». Можно войти? Ледяной ужас, в тысячу раз превосходящий страх разоблачения вчера ночью, сковал Марлен. Они были в его кабинете. При свете дня. Она — с разорванной блузкой, с растрёпанными волосами, прижатая к директорскому столу. И Баюн… добрый, проницательный, ничего не понимающий в людских страстях Баюн… стоял за дверью. Кощей замер. Всё его тело напряглось как струна. Его глаза, секунду назад полные тьмы, стали острыми, холодными, расчётливыми. Он отстранился от неё одним резким движением. Его пальцы совершили в воздухе быстрый, сложный пасс. Марлен почувствовала, как по её коже пробежал холодок, а ткань блузки на груди… срослась, будто её никогда и не рвали. Распущенные волосы сами собой взметнулись и улеглись в почти прежнюю, чуть более небрежную ракушку. Это заняло меньше трёх секунд. — Войдите, — произнёс Кощей ровным голосом, отходя от стола и поправляя свой безупречный галстук. Он даже не был запыхавшимся. Он выглядел так, будто просто встал, чтобы взять книгу с полки. Дверь открылась. Кот Баюн просунул голову. — А, вот он! — он увидел серебряный свисток, торчащий из-под толстого журнала на краю стола Кощея. Вошёл, извиняюще кивая. — Простите за беспокойство. Старая память, знаете ли. — Он взял свисток и повертел его в лапе. Его взгляд скользнул по Марлен, стоящей у стола, немного бледной, но уже с безупречно сложенными руками. — О, Марлен, вы всё ещё здесь? Не помешал? — Нет-нет, профессор, — голос её звучал чуть выше обычного, но вполне устойчиво. — Я как раз уходила. Баюн посмотрел на Кощея, потом снова на неё. Его большие, умные глаза за стеклами очков казались просто слегка рассеянными. — Выглядите вы оба немного… возбуждёнными. Надеюсь, не поссорились из-за смет на художественные принадлежности? Холсты — это серьёзно, конечно, но не стоит портить из-за них рабочие отношения. Кощей издал короткий, сухой звук, похожий на смешок. — Мы как раз обсуждали нецелевое использование бюджетных средств на блёстки для царевны Дарьи. Марлен настаивает на их педагогической ценности. — О, блёстки! — оживился Баюн. — Коварная субстанция. Забиваются в механизмы, портят мантии, провоцируют несанкционированное сияние. Я бы на вашем месте, Марлен, тоже настаивал на их запрете. Ну, мне бежать! Кувырки ждут! И он удалился, на этот раз плотно прикрыв за собой дверь. В кабинете воцарилась тишина, натянутая, как струна перед разрывом. Марлен стояла, не двигаясь, чувствуя, как дрожь пробивается сквозь онемение. Кощей стоял, опершись кулаками о стол, головой опущенной, дышал ровно, но глубоко. Он подошёл к своему креслу, сел, взял перо, но не начал писать. Взгляд Марлен упал на пол, где лежала одна из её пуговиц. Прежде чем она успела наклониться, он щёлкнул пальцами. Пуговица мягко поднялась в воздух и зависла перед ней. — Кажется, вы что-то потеряли, — сказал он, и в его голосе на миг прорвалась знакомая, язвительная нота, но без злобы. Скорее, с долей чёрного самоиронии. Она взяла пуговицу, и их пальцы не коснулись. Теплота заклинания, удерживавшего её блузку целой, ещё витала в воздухе между ними. — Спасибо, — тихо сказала она. — Не за что. Ступайте. Она вышла. На этот раз её шаги были не звонкими и не глухими, а просто уставшими. В кармане её пиджака лежала тёплая от магии пуговица.

***

Так началась их новая, ещё более абсурдная и опасная реальность. Ночные визиты стали редкими — слишком рискованно после случая с Баюном. Вместо них возникли мимолётные перехваты. Их вынужденное взаимодействие теперь было пронизано не только подтекстом, но и постоянной, дрожащей возможностью срыва. Он задерживал её после планёрок под предлогом «уточнить детали», и как только дверь закрывалась за последним учителем, её прижимали к книжному шкафу, а его губы выясняли вкус её губ с яростной поспешностью, будто украдкой. Однажды в архиве, он загнал её в узкий проход между стеллажами, и пока она пыталась тихо протестовать, его рука под юбкой нашла её уже влажной от одного только его приближения. Он довёл её до тихого, сдавленного оргазма, зажав её крик своим ртом, а сам остался стоять, лишь прижимаясь к её бедру. Она, в свою очередь, начала провоцировать его. Приносила документы, нарочито медленно склоняясь над его столом, зная, что вырез её блузки открывает вид на ложбинку между грудей. Как-то раз, проходя мимо него в библиотеке, она «случайно» задела его плечом. Он отреагировал мгновенно: схватив её за запястье, он оттащил её в крошечную подсобку для уборочного инвентаря и, пригвоздив к стене, взял её там, стоя, быстро, грубо, почти беззвучно, сжав её лицо в своей ладони, чтобы заглушить её прерывистые стоны. Каждая такая встреча была как вспышка магния — ослепительная, обжигающая и оставляющая после себя ещё более густую тьму. Они не говорили о чувствах. Они не говорили о будущем. Они говорили только на языке прикосновений, укусов, коротких, перехваченных дыханием фраз: «Здесь», «Сейчас», «Тише», «Кончай». Это была не любовь. Это была взаимная зависимость, отчаянная и саморазрушительная, единственный способ заглушить рёв вечности в его душе и тиканье часов в её. И школа, с её длинными коридорами, внезапно возникающими ученицами и вечно бдящим Котом Баюном, стала полем для их странной, безмолвной войны. Войны, в которой они были и врагами, и союзниками, и заложниками друг друга. Каждый взгляд, брошенный через зал во время общего собрания, каждый «случайный» контакт пальцев при передаче документов, каждый вздох, услышанный в тишине опустевшего кабинета, — всё это были ходы в другой игре, гораздо более сложной и опасной, чем шахматы.