Часть 16. Рассказы у камина

Учительская после уроков была местом особого рода. Это не кабинет с директорским гнетом и не личная комната с призраками интимности. Это был нейтральный бивуак, пахнущий заварным чаем, мелом и усталостью. Здесь можно было позволить себе чуть расслабить плечи, чуть скинуть маску безраздельного профессионализма. Именно здесь Марлен и позволила себе грустить. Она сидела в глубоком кресле у камина, в котором, несмотря на тёплую осень, уже потрескивали магические поленья, отливавшие синим и зелёным. В руках у неё был пустой фарфоровый стакан, а взгляд был прикован к языкам пламени, которые, как ей казалось, складывались в знакомый, резкий профиль. Знание, обретённое в архиве, сидело в ней холодным, тяжёлым камнем. Она видела теперь каждый его жест, каждую отстранённую улыбку, каждое ледяное «никогда» сквозь призму старых, пожелтевших писем. Он не просто боялся. Он повторял. А она… она была актрисой в пьесе, где финал был написан до её появления на сцене. В дверь просунулась пушистая мордочка, увенчанная огромными очками. — Марлен? А вы ещё здесь? — мягкий, воркующий голос Кота Баюна нарушил тишину. — Я думал, все уже разошлись готовиться к осеннему балу. Платья-то сами себя не сошьют, хотя, учитывая магические способности наших воспитанниц, это спорное утверждение. Он вошёл, неся перед собой поднос с чайником и двумя чашками. Его движения были грациозными и бесшумными. — Вы выглядите… задумчивой. Феи-звуковики опять заломили цену за тишину в перерывах? Марлен вздрогнула, словно пойманная на чём-то неприличном. — Нет-нет, профессор, всё в порядке. Просто… устала. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась хрупкой, как первый ледок. Баюн поставил поднос на низкий столик, устроился в соседнем кресле и налил чаю. Аромат бергамота и чего-то звёздного разлился по комнате. — Усталость — признак добросовестно выполненной работы. Но ваша усталость, дорогая, пахнет иначе. Она пахнет вопросами, на которые нет лёгких ответов. — Он прищурился, глядя на неё поверх очков. Его взгляд был удивительно острым. Марлен почувствовала, как под этим взглядом её защитная скорлупа дает трещину. Грусть, смешанная с одиночеством от своего открытия, перевесила осторожность. Ей нужно было говорить. Хоть с кем-то. И кто, как не Баюн, вечный наблюдатель, хранитель школьных мифов и легенд? — Профессор… вы давно знаете Кощея Кощеевича? Вопрос прозвучал тише, чем она планировала. Баюн отпил чаю, не сводя с неё глаз. — О. Это вопрос. «Долго» — понятие растяжимое. Я застал его… другим. Ещё до того, как эта школа обрела свои нынешние стены и своё мирное предназначение. — Другим? — Марлен наклонилась вперёд, не в силах скрыть интерес. — Менее… отполированным. Более шершавым. Гораздо более опасным. — Кот помедлил, подбирая слова. — Он не всегда был директором, строго следящим за соблюдением техники безопасности на уроках трансфигурации. Были времена, когда его имя, произнесённое шепотом, заставляло деревья сбрасывать листву, а реки — замерзать у истока. Он был силой. Дикой, древней, не обременённой… бюрократией. — Злодеем? — выдохнула Марлен, и в её голосе прозвучало не осуждение, а скорее жадное любопытство. — Термины «злодей» и «герой» — из лексикона сказок для малышей, — философски заметил Баюн, поправляя очки. — Он был… Кощеем. Владыкой нежити, хранителем границ между мирами, существом, для которого человеческие моральные категории были чем-то вроде погоды — изменчивым и не имеющим к нему прямого отношения. Он тесно общался с теми, кого сейчас мы с вами предпочитаем держать на расстоянии. С той же Бабой-Ягой, например. Их союзы и распри определяли баланс сил в лесах на сотни вёрст вокруг. Марлен слушала, заворожённая. Она не могла представить его «диким» и «опасным». Она знала его циничным, уставшим, саркастичным, страстным в гневе и в редкие мгновения — уязвимым. Но «владыкой нежити»? Это был персонаж из тех самых страшных сказок, которые она любила читать. — Что изменилось? Почему он стал… таким?  Баюн задумался, его хвост плавно покачивался. — Время. Скука. И… одно конкретное событие. Но о нём я знаю лишь по слухам. Говорят, было нечто, что заставило его отступить. Отказаться от прямой силы. Построить эту… — он обвёл лапой комнату, — эту идеальную, предсказуемую систему. Клетку из правил для самого себя. Чтобы больше никогда не причинять того, что, как он, видимо, счёл непоправимым вредом. Или чтобы больше никогда не испытывать той боли, что эта сила может принести. Марлен замерла. «Одно конкретное событие». Агата. Это должно было быть связано с ней. Его отступление от «дикости», строительство школы-клетки… это была реакция на ту первую потерю. — А о чём это событие… вы не знаете подробностей? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал просто как голос любопытствующего историка. Баюн внимательно посмотрел на неё. Его взгляд стал пристальным, изучающим. — Марлен, почему вас так интересует прошлое Кощея Кощеевича? Несколько лет бок о бок в педагогическом коллективе — и вдруг такой острый интерес? — Он помолчал. — Или это не просто профессиональное любопытство? Марлен почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она закусила губу, заставляя мозг работать быстрее. — Просто… мы работаем вместе, а я, кажется, совсем его не знаю, — сказала она, разводя руками в наигранном недоумении. — Он для меня — загадка в строгом костюме. Иногда кажется, что за всеми этими отчётами и планерками нет человека. А вы говорите, что раньше он был… другим. Мне интересно, что может так изменить существо, пережившее века. Просто… дружеский интерес. Не более. Она произнесла это с лёгкой, почти небрежной улыбкой, делая акцент на слове «дружеский». Давая понять, что никакого личного, романтического подтекста тут нет и быть не может. Баюн смотрел на неё долго. Потом медленно, очень медленно, кивнул. Принял ли он её объяснение или просто решил не копать глубже — было непонятно. — Подробностей той истории я не знаю. Она старая, запутанная, и сам Кощей о ней не распространяется. Если вы действительно хотите покопаться в древних тайнах… — он сделал паузу, словно взвешивая последствия своих слов, — ваш источник — Баба-Яга. Она была там. В самой гуще событий. Она помнит всё. И, в отличие от Кощея, любит поболтать о прошлом, особенно если это прошлое рисует кого-то в невыгодном свете. Марлен почувствовала, как в груди ёкнуло. Так и есть. Баба-Яга — ключ. — Но, дорогая моя, — продолжил Баюн, и в его голосе прозвучала редкая, предостерегающая нота, — будьте осторожны. Яга — не архивная папка. Она — живая, обидчивая и очень хитрая ловушка. Она чувствует слабину, как акула кровь. И если уловит, что тема Кощея для вас… эмоционально заряжена, она будет играть с вами, как кошка с мышкой. Вытянет все секреты, а потом разменяет их на какую-нибудь свою сиюминутную выгоду или просто для развлечения. — Я понимаю, — тихо сказала Марлен, и её голос теперь звучал твёрже. Она понимала. Понимала прекрасно. Но выбора у неё не было. Она не могла жить с этим знанием-полуправдой. Ей нужны были детали. Нужно было понять масштаб той старой раны, чтобы решить, есть ли смысл приближаться к ней с новым скальпелем. — Спасибо вам, профессор, — она встала, отряхивая невидимые пылинки с юбки. — За чай и за беседу. Вы… прояснили некоторые вещи. Баюн смотрел, как она собирается уходить. — Марлен, — остановил он её. — Каким бы он ни был в прошлом — диким злодеем или кем ещё… сейчас он держит эту школу на плаву. И, как ни странно, заботится о тех, кто в ней находится. По-своему. Иногда его методы напоминают хирургическую операцию без анестезии, но… он держит систему. Не разрушайте её. Ради всех нас. Он говорил не как друг, а как старший коллега, предупреждающий о последствиях. Марлен кивнула, не находя слов. Она вышла из учительской, оставив Баюна додумывать партию в шахматы с призраком у камина. В коридоре её ждала пронизывающая осенняя прохлада, идущая от каменных стен. План созрел мгновенно, с кристальной, пугающей ясностью. Она не пойдёт к Яге с прямыми вопросами. Это было бы самоубийством. Нужно было подстроить разговор так, чтобы старуха сама, мимоходом, обмолвилась об Агате. Нужно было поймать её на её же любимой территории — на сплетнях, на намёках, на желании уколоть прошлым. Для этого требовалась приманка. И Марлен знала, какая. Она направлялась в свою комнату, уже обдумывая детали, когда в конце коридора, у окна, ведущего во внутренний двор, увидела его. Кощей стоял, заложив руки за спину, и смотрел в темноту, где уже зажигались первые огоньки фонарей. Его силуэт, прямой и негнущийся, казалось, врос в камень стены. Он был один. Совершенно один. И в этой одинокой фигуре, освещённой бледным светом из окна, она вдруг с невероятной силой увидела не директора, не бывшего «владыку нежити», а того самого молодого, отчаянного человека, писавшего письма о звёздах и пыли. Человека, который так боялся повторения боли, что предпочёл похоронить себя заживо в должности и расписании. Её сердце сжалось. Но теперь это была не жалость, а решимость. Она не станет ещё одной Агатой, тихо ушедшей в небытие. Она не позволит ему и дальше хоронить себя в этой вечной, безопасной тоске. Даже если для этого ей придётся сыграть в опасную игру с Бабой-Ягой. Даже если для этого придётся расковырять его старые шрамы. Потому что альтернатива — вечно ловить его взгляд в коридорах, вечно слышать его «никогда» и вечно быть всего лишь тенью женщины из прошлого — была хуже. Она глубоко вдохнула и пошла дальше, мимо него, не замедляя шага. Он не обернулся. Но она чувствовала его взгляд на своей спине. Холодный, вопрошающий, полный того самого древнего страха, который она теперь, наконец, начала понимать.