Часть 18. Бал

Подготовка к Осеннему балу всегда была хаосом, но хаосом структурированным, как взрыв в лаборатории: всё по чёткому протоколу, но результат непредсказуем. В этом году хаосу способствовало внутреннее состояние двух главных организаторов. Марлен, обременённая решением, которое тяготило её как свинцовый плащ, погрузилась в работу с фанатизмом затравленного зверя. Она проверяла гирлянды из светлячков, шила оторвавшуюся оборку у платья царевны Сони, составляла рассадку гостей с точностью полководца, планирующего битву. Любое действие было побегом от необходимости произнести вслух те слова, что созрели в ней после визита к Яге. Но с каждым днём побег становился всё абсурднее. Кощей, со своей стороны, не искал её вовсе. Его избегание было тотальным, ледяным, административным. Он утверждал сметы через Баюна, вносил правки в сценарий церемонии красными чернилами на полях, появлялся на репетициях ровно на пять минут, делал три саркастичных замечания и растворялся в своем кабинете. Так они и двигались навстречу балу — по параллельным курсам, обречённым, как казалось, никогда больше не пересечься.

***

Вечер настал. Школа преобразилась. Вместо привычного запаха мела и старой магии в воздухе витал аромат восковых свечей, засахаренных яблок и дорогих духов. Главный зал сиял. Гирлянды светлячков мерцали в такт неторопливой музыке, которую извлекали из волшебных инструментов приглашённые феи-музыканты (после жёстких переговоров с гномами-звуковиками, чей тяжёлый рок так и остался в резерве). Царевны, разодетые в пух и прах, порхали как экзотические бабочки, пойманные между желанием выглядеть взрослыми и детским восторгом от праздника. Преподаватели и гости из других магических школ создавали пёстрый, шумный фон — бархат, шёлк, магические ордена на груди, сдержанный гул приветствий и сплетен. Марлен стояла у края зала в своём самом строгом, черном вечернем платье, которое лишь подчёркивало бледность её лица. Она наблюдала. Это был её долг — наблюдать, чтобы всё шло как надо. Кощей, в безупречном чёрном фраке, был виден издалека. Он выполнял роль хозяина — сухо, безупречно вежливо, с лёгкой, отстранённой улыбкой, замороженной на лице, как узор на стекле. Их взгляды ни разу не встретились. Пунш — огромная хрустальная чаша, искрящаяся розовым и золотым, — стоял на центральном столе, магически поддерживая идеальную температуру. За ним с важным видом дежурили Василиса и Варя, якобы следя за порядком. Об их истинной миссии — создании «романтической атмосферы» — Марлен, увы, не догадывалась. Девочки, воодушевлённые рассказами о волшебных свойствах Лианы Откровений (ту самую, что собирали Кощей и Марлен), решили подойти к делу с размахом. Они высыпали в пунш почти всю склянку, рассудив, что раз уж рисковать, так по-крупному. И, для верности, плеснули туда же остатки резко-газированного гномьего лимонада «Вулкан», который Варя припрятала для личных нужд. Химия, а тем более алхимия, — наука точная. Магия — ещё точнее. Союз усиленной дозы пыльцы Лианы, реагирующей на глубинные эмоции, с взрывной, примитивной энергией «Вулкана» дал эффект, далёкий от лёгкой эйфории. Это было заклятье. Заклятье немедленной, неудержимой, тактической искренности. Первые признаки были безобидны. Профессор Грюнвальд, отхлебнув пунша, вдруг повернулся к Сове и заявил с неподдельным удивлением: «Знаете, а ваше постоянное молчание меня, оказывается, безумно раздражает. Я всё время думаю, что вы меня осуждаете. Это правда?» Сова, сделав глоток из своей собственной чашки, ответила мерным голосом: «Осуждаю. Вы слишком много говорите. И ваши лекции по демонологии ужасно скучны. Особенно про импов третьего круга». Потом пошла лавина. Гости начинали выпаливать друг другу комплименты такой прямоты, что те краснели до корней волос. «Мне нравится, как пахнет ваша помада, это напоминает мне о моей покойной жене, и это одновременно и больно, и приятно», — сказал седой маг из соседней академии молодой преподавательнице ботаники. Две царевны из разных школ, обменявшись колкостями из-за платья, внезапно разрыдались и признались друг другу в тайной зависти и желании дружить. Кот Баюн, пригубив пунша, обратился к статуе основателя: «Вы знаете, ваша борода на портрете выглядит крайне неопрятно. Это дурной пример для молодежи». Хаос нарастал. Атмосфера вместо романтической стала похожа на групповую терапию, проведённую сумасшедшим гением. И в эпицентре этого безумия, как по злому року, оказались Кощей и Марлен. Они стояли недалеко друг от друга, каждый с почти полным бокалом в руке, избегая взгляда, но вынужденные присутствовать. Кощей только что закончил короткий, язвительный разговор с посланником Минмага о бюрократических квотах. Он машинально поднёс бокал к губам и сделал большой глоток, желая смыть привкус чиновничьего лицемерия. Марлен, увидев, как к ней направляется тот самый молодой, улыбчивый преподаватель боевых искусств из школы Лешего (который уже пару раз бросал на неё заинтересованные взгляды), в панике тоже отхлебнула из своего бокала. Эффект был мгновенным. Кощей, почувствовав странную волну тепла и острую необходимость высказаться, резко развернулся. Его взгляд упал на Василису, которая, пойманная на месте преступления с пустой склянкой, пыталась спрятаться за Варю. Лёд в его глазах растаял, сменившись чистейшим, белым от ужаса пониманием. — Василиса Васильевна, — его голос прозвучал на удивление ровно, но каждый слог был отточен, как нож. — Если через пять минут эта... субстанция не будет нейтрализована, а вы не окажетесь в карцере с докладной на десять страниц о свойствах магических реактивов и последствиях их несанкционированного смешения, я лично... И тут его взгляд, будто против его воли, скользнул на Марлен. Она стояла, застывшая, с бокалом в руке, её глаза за стёклами очков были огромными от осознания происходящего. И слова, которые он так тщательно выстраивал в своей голове, оборвались. Из его рта вырвалось нечто иное. Голос его потерял директорскую твёрдость, став низким, сдавленным, почти исповедальным. «...потому что иначе я бы просто сгорал от невозможности быть рядом с вами, не чувствуя, как каждый ваш взгляд раскалывает эту вечность на "до" и "после".» Он замолчал. Резко, как будто кто-то схватил его за горло. Его лицо, всегда такое контролируемое, исказилось гримасой чистейшего, животного ужаса. Он понял. Понял, что говорит. Понял, куда ведёт эта фраза. И понял, что не может остановиться. Заклятье выжимало из него правду, как воду из губки. Тишина вокруг них стала звенящей. Даже общий гул признаний на миг стих. Все смотрели на директора, который только что начал что-то говорить, что-то очень личное, и замер на полуслове, бледный как смерть. И тогда вступила Марлен. Инстинкт — защитить его, спасти, увести удар на себя — сработал быстрее мысли. Она шагнула вперёд, её голос прозвучал громко и чётко, перекрывая музыку: — Кощей Кощеевич абсолютно прав в своей оценке ситуации! Она обратилась к замершей публике, но смотрела прямо на него, словно бросая вызов. — Потому что если бы не его патологическое, доходящее до абсурда желание всё контролировать, включая... Она тоже запнулась. Слово висело в воздухе между ними, огромное и запретное. Заклятье толкало её вперёд, требуя закончить мысль. Её губы дрогнули. «...включая мои чувства, которые я...» И она тоже оборвала себя на самом краю. На том самом слове, которое разорвало всё в ту ночь в актовом зале. Она стояла, задыхаясь, чувствуя, как жар стыда и отчаяния заливает её с головы до ног. В зале воцарилась гробовая тишина. Потом её нарушил сдавленный хихик Василисы, быстро подавленный локтем Вари. Шёпот пополз по залу, как пожар по сухой траве. Гости переглядывались, глаза их горели от любопытства и шока. Посланник Минмага вытащил блокнот и что-то быстро в него записывал. Кощей смотрел на Марлен. В его глазах не было уже ни ужаса, ни ярости. Было нечто похожее на ошеломлённое, бездонное изумление. Магия пыльцы, к счастью, была невечной. Её действие, усиленное «Вулканом», стало быстро сходить на нет, оставив после себя море неловкости, красных лиц и тихих, смущённых извинений. Музыканты, опомнившись первыми, заиграли медленную, текучую мелодию — попытку вернуть вечеру хоть какую-то элегантность. Марлен, сбежав от всеобщего внимания, устроилась на скамейке в нише у колонны. Её руки дрожали. Весь её план «поставить точку» рассыпался в прах одним махом. Теперь они были связаны не только общей тайной, но и публичным, пусть и недоговоренным, скандалом. Она наблюдала, как пары выходят на паркет. Видела, как приглашают других преподавательниц. Глупая, девичья часть её души, которую она считала похороненной, шевельнулась. Ей тоже хотелось этого — простого, легального человеческого контакта, возможности положить руку на чужое плечо и просто кружиться под музыку, не думая о вечности, прошлом и запретах. И тут он появился. Тот самый преподаватель боевых искусств, статный, улыбчивый, с добрыми глазами. Он подошёл, слегка поклонился. — Марлен, позвольте пригласить вас. Думаю, после такого... эмоционального всплеска, лёгкость танца будет лучшим лекарством. Она смотрела на его протянутую руку. Это был выход. Простой, ясный, социально одобряемый. Шаг в сторону нормальной жизни. Она уже начала подниматься, губы её приоткрылись, чтобы произнести «да, спасибо». — Она занята. Голос прозвучал сзади, низкий, без интонаций, как удар гонга. Кощей подошёл сбоку. Он не смотрел на соперника. Его взгляд был прикован к Марлен. В нём не было ни ревности, ни гнева. Была почти апатичная решимость. — Прошу прощения, коллега, — он, наконец, перевёл взгляд на молодого мага, и в его глазах мелькнула тень того самого старого, «дикого» Кощея, от которого стало прохладно даже в тёплом зале. — Но нам с Марлен необходимо обсудить... ликвидацию последствий инцидента. Срочно. Преподаватель, почувствовав ледяное поле магии и абсолютную, не терпящую возражений уверенность в тоне, поспешно отступил с извиняющейся улыбкой. Кощей повернулся к Марлен и, не протягивая руки, просто кивнул в сторону паркета. — Вызвали на танец, коллега. Не как... ну, вы поняли. А как соучастников эпического административного коллапса. Надо же как-то поддерживать видимость, что мы не собираемся друг друга при всех морально уничтожать. Хотя, — он кивнул в сторону посланника Минмага, который всё ещё что-то строчил в блокнот, — возможно, уже поздно. Она встала и молча положила руку ему на плечо. Он обвил её талию — жест был формальным, дистанцированным, но его пальцы впились в ткань её платья с такой силой, что костяшки побелели. Они закружились. Музыка была медленной, томной. Вокруг танцевали другие, но они существовали в своём собственном коконе молчаливого шока. — Вы представляете, что теперь напишут в Минмаг? — прошипел Кощей ей на ухо, его губы почти не шевелились. — «Директор в присутствии детей и представителей сообщества признался в... в чём-то глубоко невнятном на грани эмоционального срыва! А его завуч поддержала, обвинив его в контроле над её... ну, вы поняли. Рекомендуется проверка на профессиональную пригодность». Его тон был язвительным, но под ним сквозила настоящая, неприкрытая паника. Марлен посмотрела на него. На его стиснутые челюсти, на тень под глазами, которую не скрывал даже вечерний свет. И вдруг, неожиданно для себя самой, она рассмеялась. Тихий, сдавленный звук, больше похожий на всхлип. Кощей вздрогнул и посмотрел на неё с недоумением. — Вы... смеётесь? — Представляю заголовок, — выдохнула она, и смех стал чуть громче, нервным, срывающимся. — «Кощей Бессмертный устроил истерику на школьном балу. Источники утверждают: виновата пыльца и плохая компания». Он уставился на неё. Потом его собственные губы дрогнули. Сначала неуверенно, потом сильнее. Из его горла вырвался низкий, хриплый звук, совсем непохожий на его обычный саркастичный смешок. — А сноска: «Завуч Марлен назвала директора патологическим контролёром. Эксперты гадают, о каких именно чувствах шла речь». Они кружились, и их тихий, почти истерический смех сливался воедино. Это был смех над абсолютным абсурдом их положения, над рухнувшим в одночасье профессиональным имиджем, над нелепостью всего их страха, их тайн, их вымученной дистанции. В этом смехе растаял лёд ужаса. Растаяла и броня. Остались двое людей, стоящих по колено в руинах собственной репутации, но почему-то чувствующих в этот миг странное, головокружительное облегчение. Он перестал смеяться первым. Его рука на её талии перестала быть формальной опорой, а стала... просто рукой, держащей её. Его взгляд стал пристальным, серьёзным. — Марлен, — сказал он тихо, уже без иронии. — Что мы будем делать? Она перестала смеяться и встретила его взгляд. В её глазах не было страха. Была та же ясность, что и после леса, но теперь смешанная с усталой решимостью. — Выпутываться, — просто сказала она. — Вместе. Это не было признанием в любви. Это было гораздо больше. Это было принятие. Принятие общей катастрофы, общей участи, общей, пусть и невероятно сложной, реальности. Это было согласие стоять рядом, когда земля уходит из-под ног. Танец подходил к концу. Музыка затихала. Кощей не отпускал её сразу. Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось её кожи. — После бала. Мой кабинет. — Это был не приказ. Это была просьба. — Надо... обсудить стратегию. Она кивнула. Когда музыка стихла, он отпустил её, отступил на шаг и сделал формальный, безупречный поклон, как и подобает директору, танцевавшему с завучем на официальном мероприятии. Но в его глазах, когда он выпрямился, горело что-то новое. Не страх. Не ярость. Сложное, тяжёлое, но живое чувство, в котором было место и уважению, и признанию поражения, и странной, робкой надежде. Марлен ответила лёгким кивком и отошла, чтобы снова затеряться среди гостей. Но теперь она знала — точка, которую она собиралась поставить, превратилась в многоточие. И следующая встреча уже не будет игрой в кошки-мышки. Она будет разговором. Возможно, самым трудным в их жизни. Но разговором, который теперь был неизбежен. И впервые за долгое время мысль об этом не вызывала у неё леденящего ужаса, а лишь тяжёлую, взрослую решимость идти до конца.