Часть 20. Всякая всячина

Тишина, установившаяся в школе после отъезда инспектора, была особая. Не та гнетущая тишина прошлого лета и не взрывоопасная — после бала. Это было затишье после бури. Кощей продолжал работать у себя в директорском кабинете. А Марлен продолжала преподавать уроки. Их собственные отношения вошли в новую, незнакомую фазу — фазу осознанного перемирия. Не было больше нервных «перехватов» в подсобках, не было яростных, безмолвных схваток в темноте. Была вынужденная, тяжёлая работа по налаживанию чего-то, что можно было бы назвать «нормальным» взаимодействием. Если «нормальным» можно было назвать ситуацию, когда каждый взгляд, брошенный через стол на планерке, был наполнен памятью о его поцелуе-договоре и её словах: «Просто быть здесь и сейчас». Они начали с малого. С совместных проверок. Не из-за необходимости, а как ритуал. — Оранжерея, — говорил Кощей, появляясь в дверях её кабинета после уроков. — Дренаж снова хандрит. Пойдёте? — Пойду, — отвечала Марлен, откладывая книгу. Они шли туда, где всё и началось. Работали молча, но уже без прежней неловкости. Его магия аккуратно диагностировала потоки, её руки поправляли горшки с мандрагорами. Иногда их пальцы касались у корней растения, и он не отдергивал свою руку, а задерживал на секунду, как бы проверяя температуру земли. Или её кожи. Потом был чай. Не в его кабинете с коньяком после скандала, и не в её комнате под покровом ночи. Они вернулись на большую кухню. К месту их первого настоящего разговора.

***

Вечер был мягким, осенним. За окном горели фонари, отбрасывая длинные тени от голых ветвей яблонь на засыпающий парк. На кухне пахло сушёными травами, чистым деревом стола и сладковатым паром от чайника. Они сидели друг напротив друга, как и тогда, несколько месяцев назад. Но теперь между ними не лежала пропасть начальника и подчинённой. Лежало общее прошлое — стыд, страсть, боль, защита. Кощей разливал улун — тот самый, с жасмином. Его движения были по-прежнему точными, но уже без прежней механической отточенности. — Помните, — начал он, не глядя на неё, а созерцая золотистую струйку в чашке, — вы тогда сказали, что вам не хватает бурелома. Настоящего, пахнущего грибами. Марлен улыбнулась, обхватив чашку ладонями, греясь. — Помню. А вы сказали, что смотрите на старые звёздные карты с драконами на полях. Ищете ошибку переписчика. — И нахожу утешение в этой ошибке, — кивнул он. Теперь он посмотрел на неё. — Странно. Тогда это казалось таким откровением. Рискованным. А теперь… теперь это просто факт. Часть известной друг о друге информации. — Как и то, что вы ненавидите отчёты Минмага в трёх экземплярах, — добавила она, и в её глазах блеснула искорка. — А вы добавляете в официальные документы едва уловимые завитушки на букве «М», когда нервничаете, — парировал он. — Это я заметил ещё в самых первых ваших служебных записках. Они говорили о мелочах. О том, как Кот Баюн ведёт тайную войну с мышами в архиве, применяя тактику из трактата Сунь-цзы. О дурацких, нелепых деталях их общей, школьной жизни. И с каждым воспоминанием, с каждой улыбкой, та тяжесть, что висела между ними — груз его вечности, её смертности, скандала, страха — чуть-чуть отступала. Не исчезала. Но становилась общим багажом, который несли уже не на разных плечах, а как бы передавая из рук в руки. Когда чай был допит, а сумерки за окном сменились глубокой синевой ночи, в кухне повисла тёплая, сонная тишина. Фонарь за окном освещал их вдвоём за столом — директора в расстёгнутой рубашке и завуча с растрепавшими волосами. Кощей отодвинул свою пустую чашку. Его взгляд, обычно такой острый и оценивающий, стал мягким, задумчивым. Он посмотрел на её руку, лежащую на столе рядом с его собственной. Расстояние было в несколько сантиметров. Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление воздуха, протянул свою руку и накрыл её ладонь своей. Кожа его пальцев была прохладной, а её — тёплой. Он не сжимал, не цеплялся. Просто накрыл, как бы защищая от несуществующего сквозняка. Марлен замерла, чувствуя, как по её спине пробежали мурашки — не от страха, а от щемящей, почти болезненной нежности. Он поднял взгляд с их соединённых рук на её лицо. В его глазах, этих древних, не было ни страсти, ни сарказма. Была простая, ясная, беззащитная нежность. Он наклонился и губами, сухими и тёплыми, коснулся её костяшек. Поцелуй в руку. Не рыцарский жест, не формальность. Это был тихий, интимный акт признания. «Ты здесь. И это — чудо». В этот самый момент дверь на кухню с тихим скрипом приоткрылась. В проёме, ослеплённый светом, замер Кот Баюн с пустой фарфоровой мисочкой в лапе — видимо, решивший подкрепиться перед сном. Он застыл, его огромные глаза расширились до предела. Усы замерли в самом пике удивления. Он видел: они сидят вдвоём в пустой ночной кухне. Их руки соединены на столе. И выражение на лице Кощея, которое Баюн, знавший его много лет, видел, возможно, всего пару раз в жизни. Три сердца заколотились в унисон. Марлен почувствовала, как её рука под ладонью Кощея инстинктивно дёрнулась, но он, не отрывая взгляда от кота, мягко, но неотвратимо сжал её пальцы, не давая отдернуть. Не прятаться. Не отрекаться. Мгновение растянулось в вечность. Потом Кощей, не отпуская её руки, повернул голову к Баюну. Его лицо снова обрело привычную скупость выражений, но в глазах не было угрозы. Была решимость. — Профессор, — произнёс Кощей, и его голос был низким, ровным, без колебаний. — Я полагаю, вы всё видите. Баюн медленно моргнул. Он поставил мисочку на ближайшую тумбу, аккуратно вытер лапу о халат. — Вижу, — ответил он своим мягким, воркующим голосом. — Картину, полную… безмолвного красноречия. — И я полагаю, — продолжил Кощей, глядя ему прямо в глаза, — что вы понимаете, насколько деликатна эта ситуация. Для школы. Для всех нас. Кот Баюн кивнул, один раз, очень серьёзно. Он посмотрел на их сцепленные руки, потом на Марлен, в чьих глазах читалась смесь паники и вызова, и, наконец, снова на Кощея. — Кощей Кощеевич, — сказал он с достоинством. — Я служу этой школе и её обитателям. Я видел многое. И я научился различать, что является угрозой нашему общему делу, а что… — он сделал паузу, подбирая слова, — …а что является частным делом двух взрослых, умудрённых опытом и, что очевидно, весьма уставших от одиночества, людей. Он взял ручку двери. — Вы можете быть спокойны. Для меня это… не станет темой для разговоров у камина. Я — могила. Причём, — он добавил с лёгким, едва уловимым намёком на свою старую кошачью мудрость, — могила весьма удобная, с хорошим обзором и склонностью к молчаливому наблюдению за тем, как жизнь, вопреки всем правилам и прогнозам, иногда находит самые причудливые пути. Сказав это, он взял свою мисочку, кивнул им обоим — коротко, по-деловому, — и развернулся, чтобы уйти. На пороге он обернулся и подмигнул Марлен. Одно быстрее, почти неуловимое движение века. Жест, полный древней кошачьей солидарности, понимания и обещания хранить секрет. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Воздух на кухне снова застыл, но теперь он был другим. Тайна перестала быть абсолютной. У неё появился свидетель. Но не враг, а неожиданный союзник. Кощей выдохнул — долго, с лёгким присвистом. Его пальцы разжались, но он не убрал руку, а переплел свои пальцы с её. — Ну вот, — прошептал он с горьковатой усмешкой. — Теперь у нашего «договора» есть официальный, пушистый нотариус. Марлен рассмеялась. Смех вышел нервным, сдавленным, но настоящим. — Вы думаете, он сдержит слово? — Баюн? — Кощей покачал головой. — Он — единственное существо в этой школе, кроме меня, которое понимает цену слова и тяжесть времени. Если он сказал «могила» — значит, так и будет. Хотя… — он задумался, — его «молчаливое наблюдение» меня несколько беспокоит. Теперь за нами будет следить профессиональный шпион с усами. Они посидели ещё немного, уже не говоря ни о чём важном, просто наслаждаясь редким моментом покоя и тихого единения. Потом, когда часы пробили полночь, Кощей поднялся. — Вам пора. Завтра суббота, нужно готовиться к нашему открытому уроку, который пройдет в понедельник. Они сладко распрощались — не поцелуем, а долгим, тёплым взглядом и лёгким сжатием руки у двери в её комнату. Это было нежно. И от этого было одновременно страшно и невероятно спокойно.

***

Следующие дни подтвердили слово Баюна. Кот вёл себя абсолютно естественно. На планерках его замечания были такими же дотошными, взгляд — таким же мудрым. Ни единым намёком, ни одним лишним взглядом он не выдал, что знает больше других. Он был идеальным «могильщиком» их тайны. Но его знание меняло всё. Оно сняло часть того чудовищного давления абсолютной скрытности. Теперь, когда они задерживались после совещания или уходили вместе проверять оранжерею, у них была прикрыта спина. Баюн мог мягко отвлечь слишком любопытную царевну или затеять философскую беседу с Грюнвальдом, пока они проходили по коридору. Их любовь, вырвавшаяся из тисков страха и ярости, стала обретать новые, неожиданные формы. Она стала нежной. Это не означало, что исчезло физическое влечение — оно тлело под каждой фразой, в каждом случайном касании. Но теперь оно было не единственным языком. Они учились говорить друг с другом без словесных дуэлей и без молчаливых захватов. Учились просто быть рядом. Однажды вечером, когда они вдвоём разбирали новые поставки книг в библиотеке, Кощей, снимая тяжёлый фолиант с верхней полки, неожиданно сказал: — Знаете, я подумал… насчёт бурелома. Марлен, вытиравшая пыль с корешков, подняла на него глаза. — И? — У меня есть… одно место. Не совсем бурелом. Скорее, старый, заброшенный сад. Он принадлежал школе ещё до меня. Там всё давно заросло, но кое-какие тропинки ещё проходимы. И пахнет там именно так, как вы говорили. Он говорил это, глядя куда-то в сторону, будто признаваясь в чём-то слегка постыдном. — Вы хотите… показать? — осторожно спросила она. Он кивнул, наконец встретив её взгляд. — Если хотите. В воскресенье. Но туда нужно доехать. Разумеется, потребуется благовидный предлог для отлучки. Нечто скучное и бессмысленное, чтобы отбить охоту к дальнейшим расспросам. Скажем, поездка за... «всякой всячиной». — Он произнёс это с такой убийственной, бюрократической интонацией, что само словосочетание стало казаться синонимом пыли на полках архивов. — Профессор Баюн составит нам компанию — ему в городе к зубному. Это прикроет тылы. А по прибытии... наши пути разойдутся. В его предложении не было вызова, не было скрытого подтекста. Было простое, почти робкое желание поделиться чем-то сокровенным, что он хранил для себя. — Хочу, — ответила Марлен, и улыбка, осветившая её лицо, была такой же тёплой и простой, как его предложение. И в этот момент, среди запаха старых книг и библиотечной пыли, они оба почувствовали, что что-то окончательно сдвинулось. Они больше не просто любовники, связанные запретом и страстью. Они не просто коллеги, покрывающие общий скандал. Они становятся чем-то большим. Пара, которая, преодолев многое, начинает строить свой собственный, хрупкий, невероятно ценный мир. Мир, который они, возможно, смогут назвать своим. И где-то в тени библиотечных стеллажей, притаившись на своей любимой полке с трактатами по сновидению, Кот Баюн, услышав этот обмен репликами, тихо, довольно заурчал. Его усы задрожали. Всё шло, как и должно было идти. Жизнь, вопреки всем правилам, прокладывала свой путь. А он, старый мудрый хранитель, будет молча наблюдать и, если понадобится, незаметно подталкивать нужные книги с полок.