Спасение души

Как… — голос маркиза застрял прямо в горле, раздаваясь хрипом. — Как, черт возьми?! Он смотрел на карты, будто от его пристального взгляда неправильные картинки расплывутся и покажут единственные верные, и когда это произойдет, он сможет выдохнуть. Но этого не произошло. Пятерка и двойка. Свинья. Жалкая, ничтожная свинья. Маркиз вскочил — кресло с резким неприятным скрежетом отлетело назад, едва не опрокинувшись. Руки его, только что такие уверенные, задрожали как в приступе лихорадки. Пятнадцать тысяч. Я поставил пятнадцать тысяч на свинью?! Лоб покрыла испарина. Крупные капли пота стекали по вискам расплавленным обжигающим свинцом. Грудная клетка высоко поднималась и тут же падала вниз. Он провел рукой по лицу с тем ярым ожесточением, будто стряхивал с себя мутные капли воды. Брови судорожно сдвинулись к переносице, скулы заходили ходуном, желваки заиграли под тонкой кожей. — Не может быть… — прошептал маркиз, тяжело дыша. — Не может быть! В его голове рушилось все. Стратегия, которую он выстраивал, расчеты, которые казались такими безупречными. Превосходство, которое он ощущал еще минуту назад — теплое, почти физическое, как бокал дорогого вина в руке, — разбилось вдребезги. Вдребезги! Он… проигрывал? Маркиз хотел закричать, ударить кулаком по столу, разнести все к чертям собачьим! Но тело не слушалось. Оно словно застыло, окаменело, отказываясь подчиняться. Блум чуть ли не рассмеялась тихим грудным смехом, лишь приоткрытые вишневые губы неумолимо подрагивали от сорвавшихся смешков, плавно склонила голову набок, изучающе сузив наполненные интересом лисьи глаза, сверкнув медовой искрой в хитром прищуре. А вот Рокси впервые в жизни дала себе полную волю. Губы ее широко растянулись в злорадном оскале. Как оказывается легко подорвать их уверенность и сбить всю спесь. Подумаешь, произошло то, чего маркиз совершенно не ожидал, что полностью выбивается из его привычного сценария. Он потерял чувство контроля. Именно это и вывело мужчину из себя. Липкое ощущение, что все идет совершенно не так, как он планировал. Рокси чувствует, как где-то глубоко в груди разливается обжигающее тепло. Как же это сладко… Как же это, черт возьми, сладко — смотреть, как он корчится. — Ничего удивительного, — голос Рокси обрел невиданную прежде твердость, в которой, однако, отчетливо слышались такие унизительно снисходительные нотки, отчего челюсти маркиза сжались до скрежета зубов. — Было очевидно, что вы заметите, что Блум победила не просто так, — и наконец сделала то, о чем всегда мечтала: вальяжно развалившись, откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. Отныне она не жертва — она победитель, знающий себе цену, делающий то, что хочет вопреки чьим-то призрачным ожиданиям. Маркиз тихо захрипел, оскалившись, метнул злобный звериный взгляд, словно острый нож. По безумным глазам было видно, что он хочет сорваться с места и растоптать тяжелыми сапогами каждую косточку, раскрошить в пыль, разорвать плоть когтями, зубами, да как угодно! Ненависть переполняла его, чуть ли не выплескиваясь через озверевшие серые глаза. Шлюха. Смеет сидеть с довольной и такой раздражающей улыбкой. — Хотя, —усмехнулась она левым уголком губ, — и мне пришлось нелегко. — Откуда столько высокомерия? — хмыкнул маркиз, пытаясь взять себя в руки. — Вы, — специально выделил он это слово, брезгливо сморщившись, — выиграли всего один раз. — Мне этого достаточно, — парировала Рокси, легко взмахнув кистью, точно отмахивается от надоедливой мухи. Уголки ее губ довольно приподнялись, постепенно растягиваясь все шире и довольнее, под стать хитрому триумфальному прищуру. — Пока мне есть что ставить такому идиоту, как ты, я не проиграю, — протянула она. — Закрой свой рот!.. — уже было дернулся маркиз, словно собирался дотянуться к ее тонкой шее через стол. Плечи его ходят ходуном вверх и снова вниз. Грудная клетка широко вздымается и резко проваливается внутрь. Однако спесь быстро поубавилась, едва он краем глаза заметил, как из кресел, точно грозовые тучи, поднялись адмирал и генерал-адмирал. — Думаю, не стоит вам напоминать, что вы — джентльмен, — вмешался мужчина в черном, в то же мгновение оказавшись за его спиной. Речь его была ровна, спокойна, но в этом спокойствии чувствовалось стальное предупреждение. Маркиз цокнул языком, ощерившись, но лицо его быстро разгладилось. Слишком быстро. Слишком нарочито. — Баронесса, — дилер вдруг перевел взгляд на Рокси, — вас мы тоже попросим воздержаться от провокаций. — Хорошо, — Рокси спокойно пожала плечами и даже улыбнулась легкой, шаловливой улыбкой. — А теперь начнем пятый раунд, — невозмутимо провозгласил мужчина, возвращаясь на свое место. Вот же дрянь! Оберу до нитки! Эти пигалицы смеют еще что-то смело вякать? Да он прямо сейчас — через этих девок — вгонит их покровителей в такие долги, что те из поколения в поколение будут прислуживать его роду. А этих… воспитывать надо, чтобы знали свое место! При муже, но на задворках. Чтобы не смели лезть, куда не просят, молчали, улыбались и благодарили за каждый грош. Шелк, бриллианты — это для благодарных, кто умеет держать язык за зубами. Раз уж до этого у адмирала и генерал-адмирала не дошли руки, тогда он сам займется воспитанием. Жестким и с примером! Девок — не высовываться и молчать в тряпочку, да радовать мужской глаз, а этих… покровителей, ткнет носом в их провал, как мужчин. Да так, чтобы отныне никто не посмел поставить под сомнение его статус! Его самого! Чтобы все знали свое место: и графы, и вельможи — да весь высший свет. — Ставка — одна фишка, — жестко отрезал маркиз, выдвигая черную фишку. — Я… — его жена уже подалась вперед, даже подняла голубую фишку, но вдруг осеклась, едва заметно вздрогнув. И вновь опустила глаза. — Пас. — Поднимаю, — сказала Блум и, вскинув на женщину пристальный взгляд, плавно склонила голову набок. А в следующее мгновение тонкие пальцы выдвинули на центр стола четыре черные фишки. — Четыре фишки маркиза. Игра выходит на новый уровень. — Пас. — Ставка — одна моя фишка и одна фишка Рины, — произнес маркиз, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Она блефует, — оскалился он про себя, чувствуя, как капелька пота стекает по виску. Но когда он краем глаза заметил, как Рокси чуть ли не открыто смеется над ним — как снисходительно подняты ее брови, как она уперлась локтем в стол и пренебрежительно приложила кисть к щеке, — по спине пробежал холодок. — А теперь покажите карты. — Шесть и восемь — свинья, — процедил маркиз сквозь зубы, цокнув языком, демонстрируя пики и крести. — Три и семь — масть, — с тихим смешком улыбнулась Блум и даже прикрыла глаза от удовольствия, держа в руках бубновые. Пошел шестой раунд. Напряжение в гостиной сгустилось плотным незримым смогом. Воздух, казалось, загустел, превратившись в вязкую, почти осязаемую массу. Тишина давит на плечи, звенит в ушах от напряжения, выворачивала нутро той самой тошнотворной тяжестью, что бывает перед самым отчаянным броском. Валтор откинулся на спинку кресла, и в этом небрежном, почти ленивом движении, вдруг проступило нечто иное — растерянность. Тяжелая, липкая, как смола. Бумаги в его руках на мгновение потеряли всякое значения. Никакой важности. Он смотрит на нее и не может отвести взгляд. Не потому, что хотел. А потому, что попусту не мог. Он вдруг отчетливо, вплоть до боли в груди, увидел не прекрасную милую и нежную девушку двора, что так невинно взмахивает ресницами с легкой, как крыло бабочки, улыбкой пухлых губ, в великолепном дорогом усыпанном камнями платье с большим количеством юбок и рюш, отчего осиная талия кажется еще тоньше и притягательнее, не в бархатных туфельках на такой маленькой ножке с тонкими лодыжками, которые легко поместятся в его большой ладони, и совсем не в бриллиантовых сережках с сапфирами от колье. А дьяволицу на палубе, с пылающими вьющимися волосами под черной треуголкой, разливающимися по плечам, ключицам, спадающими прямо к копчику огненным водопадом. С пылающими дерзкими голубыми кошачьими глазами, манящими в хитром прищуре, и с широкой язвительной ухмылкой губ цвета спелой вишни. Эта талия, перетянутая широким кожаным поясом, эти бедра, пышная грудь под тонкой белой рубашкой… А ее кожа? Не бледная, как может показаться в роскошных комнатах, а с бронзоватым отливом под солнцем. Валтор помнит… А в низу живота все сжалось тугим комом и яйца потяжелели до звездочек из глаз. Прекрасная дьяволица. Смертоносная. Неукротимая. Она ведь потопила два его корабля тогда. Два и прямо на его глазах! А он… смотрел на нее и не мог отвести глаз. И сейчас не может. Чего же он, дурак, хотел все это время? Приручить. Сделать своей, но что б сидела тихо, улыбалась, благодарила. Он хотел сломать ее. В чем признавался себе честно, без уловок. Да, именно! Хотел сломать, переделать, вытравить из нее ту, что посмела бросить ему вызов. И что в итоге? Сидит перед ним — в его платье, в его бриллиантах — и смеется чуть ли ни открыто ему в лицо. И он… не злится. Нет, безусловно он в гневе: кровь кипит, желваки ходят ходуном, кулаки сжимаются до скрежета. Даже в этом кукольном платье она осталась собой — не сломалась, не прогнулась, не стала послушной и покладистой куколкой. А ведь он потратил столько времени, столько сил, столько… всего… Но она — как неприступная скала. Взгляд графа невольно зацепился за Ская, что стоял рядом, раскрыв рот, и откровенно рассматривал Блум так, будто видел ее впервые. Восхищенно. Жадно. Не отрываясь ни на мгновение. А Валтора точно обожгло изнутри, ядовито растекаясь липким жаром по венам. Это мое, — пронеслось в голове. — Мое. Никто не смеет так на нее смотреть. Он вдруг кашлянул в кулак резко, требовательно, отчего Скай слегка вздрогнул и, вовремя опомнившись, быстро взял себя в руки. Строго кивнул, прокашлявшись, неожиданно почувствовав сухость в горле, и продолжил что-то говорить и показывать в документах. Вот только Валтор его не слушал. И все же в этой злости, в этом удушающем бешенстве, в этой выворачивающей наизнанку ярости вдруг мелькнуло нечто иное. Тихая, почти незаметная, но такая оглушительная мысль, заставившая его замереть, затаив дыхание. А хочет ли он все еще ее менять? Вопрос повис в тишине его сознания, как лезвие гильотины. Он не знал ответа, вернее не хотел знать. Но где-то там, в самой глубине, там, куда он не заглядывал, шевельнулось что-то теплое, почти нежное и трепетное. Глупо отрицать, Валтор любовался ею. Не просто смотрел — любовался, как произведением искусства, которое не перестает удивлять, с каждым разом открывая нечто новое, доселе незамеченное, как бурей, которую невозможно укротить, но можно бесконечно наблюдать. Под внешним напускным спокойствием кровь его кипела. Каждое ее движение, каждый взгляд, каждый случайный вздох — все это било по нервам, разгоняло пульс, заставляло все внутри сжиматься в тугой, болезненный узел. Валтор сжимал подлокотник кресла так, что дерево жалобно скрипело, и корил себя за эту слабость. Но ничего не мог с собой поделать. Вот она заправила выбившуюся из высокой прически прядь за ухо. Всего маленький, простой и такой невинный жест, а у него пересохло в горле. Вот провела юрким язычком по губе, рассматривая выпавшую ей карту — и в груди, в низу живота, в паху разлился тягучий, обжигающий жар. Ему хотелось сорвать с нее это дурацкое платье, рассыпать сапфиры и бриллианты по полу, чтобы они звенели, и прижать ее к своему распаленному напряженному телу, чтобы она провела по его рукам, шее, груди тонким пальчиком, очерчивая каждую мышцу, спускаясь все ниже и ниже, одним этим даруя неимоверное наслаждение. Прямо здесь. Сейчас. Неважно, кто смотрит. Неважно, что подумают. Боже, от одних этих мыслей вырывается еле слышимый гортанный стон, который граф едва смог сдержать. Как маньяк, как мазохист, он следит, как тонкие пальчики перебирают карты, как грудь вздымается при каждом вздохе, очерчивая соблазнительное декольте, заставляя его крепче сжать челюсти, как тени от пушистых ресниц падают на щеки… И в этом ведь нет ничего пошлого, ничего плотского, однако то, как она вскинула голову, отчего огненные пряди упали на плечи, полыхнув в свете свечей, точно жидкий огонь, как усмехнулась, и в этом изгибе вишневых губ было столько вызова, столько жизни, что у него перехватывало дыхание. Склонила голову набок плавно, по-змеиному опасно, и глаза ее, темно-синие, глубокие, как море в шторм, сверкнули насмешкой. Она взглянула на графа мельком, почти равнодушно, совершенно случайно скользнув, а у него внутри все перевернулось. Валтору показалось, что этот взгляд остановился на его губах, как поцелуй. Как обещание. Как удар под дых. И член среагировал молниеносно, сразу же до боли впившись в ширинку. Бесит, — да настолько, что кровь приливает к вискам. — Бесит до чертиков. Но и заводит так, что крышу сносит. Валтор вдруг резко хмурится от неожиданной мысли, что ему не нравится эта великолепная прическа. Он хочет сам распустить ее длинные волосы, провести по ним рукой — жестко, требовательно, зарываясь пальцами в огненные пряди. Валтор уже представляет, как притягивает к себе, зажимая в угол, точно изголодавшийся вампир проводит носом по тонкой шейке, вдыхая ее запах — сладкий, дурманящий, смешанный с ароматом духов и дорогого вина. Как прижимается к ней всем телом, чувствуя ее тепло и дрожь. Прекрасна... Как же в одно мгновение можно испытывать чистое, почти благоговейное восхищение, и тут же сгорать от огненной страсти, когда каждая клетка, каждый нерв были устремлены к ней, к этой рыжей дьяволице, которая смотрела на него с высоты своего величия, даже не подозревая, какую бурю она вызывает в его душе. И в то же время чувствовать нежный трепет, от которого щемит в груди и хочется улыбаться как умалишенный блаженный. — Черт возьми, она прекрасна. Именно такая — прекрасна. Девочка Блум… — мысль пронеслась обжигающе сладкой волной. — Девочка моя. Вот только если Валтор до безумия упивался Блум, сгорая от страсти и восхищения, Огрон ее, откровенно говоря, боялся. Именно боялся, вплоть до неприятных колющих мурашек, пробегающих по спине от одного ее пристального прищура лукавых глаз, который, казалось, выворачивает наизнанку. Валтор мог любоваться этой опасной красотой, смаковать каждое ее движение, задыхаясь от желания. Огрон же предпочитает держаться на расстоянии. Не потому, что презирал ее. Нет, вовсе нет. А потому что ощущал каждой клеточкой своего тела — эта женщина способна на такое, о чем он даже думать боится. Однако помимо страха в нем жило и другое чувство — уважение. Тихое, почти неосязаемое, но от того не менее сильное. Но и, представьте себе, благодарность, хотя бы за одно за то, что он сейчас увидел. Она так умело подвела Рокси, буквально заставила ее раскрыться. Вот только каким образом — он не знал, но определенно чувствовал, что Блум явно приложила к этому руку, и за это он был ей признателен. Понятно, что она старалась не для него, а для самой Рокси. И все же… Вместо стеснительной скромницы, которую всю жизнь воспитывали как на убой, которая боялась поднять глаза, вздрагивала от каждого резкого слова, перед ним за игральным столом сидела прекрасная Богиня. Язвительная, с характером, с огнем в сияющих и от того настолько привлекательных фиалковых глазах, что Огрон едва не с раскрытым ртом смотрел, как Рокси буквально растоптала маркиза в пыль, вскрыв свинью, как уверенно держалась, как усмехалась, как отвечала на любые выпады с таким спокойствием и в то же время с легкой надменной усмешкой. Это было настолько… завораживающе, настолько… невероятно! От одного взгляда фиалковых глаз он вдруг понял, что ваза — самая невинная шалость из того, что может выкинуть этот чертенок. Нет, не чертенок. Царица. Маленькая. Хрупкая. И оказывается вовсе не наивная простушка, которой она предстала в первые минуты знакомства, а такая рисковая, гордая, хитрая и, как выяснилось, весьма своенравная. Она держалась так, будто всю жизнь только и делала, что играла в карты с маркизами и выходила победительницей. Как она держится, как просчитывает, как смотрит… А этот взмах кистью? Легкий, небрежный, полный уверенности и превосходства. Огрон не мог отвести взгляд. Не мог надышаться. Маленькая Царица. Рука, протянутая к бокалу, застыла в воздухе. Глаза, обычно насмешливые и холодные, расширились, и в них, впервые за многие годы, мелькнуло что-то похожее на изумление. Он вглядывался в нее жадно, боясь пропустить ту новую, незнакомую искру, что только начинала разгораться в Рокси. В легкий прищур фиалковых глаз, в которых плескалось торжество. В ее губы, растянутые в той самой, хищной улыбке, которую он даже представить не мог! Какая же она оказывается… разная. Такая живая! Как и Валтор, Огрон устал от этой придворной пресноты. Женщины казались ему одинаковыми — предсказуемыми, скучными, до тошноты закономерными. Он всегда получал, что хотел, без усилий, без огня, не прикладывая особо усилий. Последние разы даже ничего особо и не испытывал. Да, Блум совершенно выбилась из привычного уклада мира, это он признавал. Но когда он увидел Рокси… Признаться честно, он не ждал чего-то сложного. Девочка скромница, воспитанная, со своим царем в голове, конечно, но Огрона это только забавляло. Она была похожа на мышку, а он чувствовал себя большим взрослым котом, который решил поиграть. Вот только мышка-то не так проста оказалась. Очень темпераментная девочка. Нравится мне она. Нравится до дрожи в пальцах, до хриплого смеха, который рвался наружу. Губы сами растянулись в хищной и одновременно восхищенной улыбке. Сердце забилось быстрее от предвкушения весьма занимательной игры. А Огрон любит игры. Особенно те, что заканчиваются приятным финалом. И Рокси не будет исключением. Правда, может отпустит он ее не так быстро. Впрочем, об этом говорить пока рано. Не любит он надолго загадывать. А в это время игра продолжается. Напряжение плотным кольцом стягивает горло, мешая взглотнуть. Сам воздух вокруг игрального стола стал плотным, тяжелым, почти осязаемым, сгущаясь едким смогом и мешая дышать. — Ставка — три фишки маркиза, — с усмешкой произнесла Рокси, выдвигая на центр стола черные фишки. Голос спокойный и даже какой-то ленивый, бьет по нервам маркиза сильнее любой пощечины. Внутри него все клокотало. Ярость поднимается из самой глубины, обжигая горло, сжимая грудь, выворачивая нутро. Желудок камнем падает вниз, а затем словно тугим комом взмывается к самому горлу. И так по кругу. Еще одна максимальная ставка? Он перевел взгляд на свою жену. В ее глазах — привычная пустота и безоговорочная покорность. У меня свинья, — мелькнула обреченная мысль. — Все бесполезно. — Пас, — выдавил он сквозь зубы. На стол с тихим, почти издевательским шуршанием легли кинутые карты: восьмерка бубен и четверка червей. — Повезло, — язвительно прищурилась Рокси, сверкнув фиалковой искрой, с издевкой наклонилась к маркизу и, точно подначивая, уставилась в покрывшиеся тонкой красной паутинкой распахнутые до размера любимого блюдечка Маргарет глаза мужчины. — Я выиграла со свиньей! — и так невинно приложила костяшку указательного пальца к губам, слегка ее прикусив от переизбытка чувств, что у маркиза свело скулы. Плечи Блум мелко подрагивали. Прикрывшись тыльной стороной ладони, сжатой в кулак, она изо всех сил пыталась сдержать рвущийся наружу смех, вот только тихие, едкие смешки все же слетают с широко растянутых в ухмылке вишневых губ. Да они издеваются! — беснуется про себя маркиз. — Эти мерзавки… И вдруг в голову точно молотком вдарилась совершенно другая мысль. Острая, как молния, и неожиданная, как удар под дых. Маркиз едва не вскакивает. Брови его судорожно взметнулись вверх вместе с резким, рваным вдохом. — Наконец-то заметил, да? — оживилась Рокси, и в голосе ее с каждым новым словом растеклось торжество как густой мед. — А ты и в правду идиот. — Рина, — вдруг повернулась Блум к вздрогнувшей от своего имени женщине, будто ее окликнули с того света. Поза ее вальяжная, почти ленивая — Блум упиралась подбородком в кисть, и в этом жесте было столько спокойного, расслабленного превосходства, что у маркиза зачесались кулаки. Голубые глаза искрились странным, пугающим блеском, а уголки губ слегка приподняты. — Кажется, вы следуете указаниям маркиза, — спокойно, почти ласково произнесла она. — Но я бы советовала прекратить. От неожиданности женщина захлопала глазами и приоткрыла губы словно хотела что-то сказать, но не решалась, ибо слова точно оледенели, покрывшись тонкой корочкой льда. Блум кивнула на ее карты, что, на первый взгляд, казалось, просто небрежно лежат. И от этого короткого, почти будничного жеста, внутри маркизы все перевернулась, подступая тугим комом к горлу до тошноты. — Положением карт вы показываете, какая выпала масть, — Блум расплылась в мягкой теплой улыбке, и даже доброжелательно прикрыла глаза, оперевшись подбородком на кисть, в то время как черноволосая красавица вздрогнула и, точно не веря, взглянула изумрудными глазами на свои карты, дабы убедиться. — Это весьма очевидно, знаете ли. Рина уже было дернулась в порыве прикрыть свой позор, эти чертовы карты, но в последний момент удержалась, с низко опущенной головой принимая свое унижение. Зубы маркиза заскрежетали так, что казалось, вот-вот рассыплются в крошку. Искаженное судорогой лицо, покрытое испариной, стало жестким, ощерившимся, как у загнанного в угол пса. — И, судя по всему, сейчас выпали пики, — кивнула Блум на ближайшую карту к маркизу. — Если лежат правее — то это черви, — с ухмылкой продолжила Рокси и, вкинув бровь и скрестив руки на груди, откинулась на спинку кресла. — Левее — крести, — протянула Блум с лукавым прищуром и даже от удовольствия приложила костяшку указательного пальца к губам. — А если одна карта лежит дальше другой — это бубны. Губы маркизы задрожали, а женщина, не выдержав такого позора, стеснительно спрятала лицо в ладонях, едва ли не всхлипнув. — Ты, кажется, говорил, что видишь женщин насквозь, — с самодовольной ухмылкой протянула Рокси, посматривая на мужчину фиалковыми искрами. И добавила с пренебрежительным смешком. — У самого-то стратегия куда примитивнее. — Глаза ее вдруг заискрились чем-то жутким, отражая огненные всполохи свеч. — Мы знаем, как ты… — Подожди, Рокси, — глубоким голосом прервала Блум, положив свою руку на ее ладонь. — Как скажешь, — насупилась Рокси, а затем со смешком ухмыльнулась. — Поначалу мне и вправду стало страшно, когда вы предложили нам с Блум сыграть. Учитывая все ваши игры, все слухи, которыми они окутаны… На всех приемах, когда маркиз срывал большой куш, вы играли вместе. Вы точно сговорились, поэтому… — ножки кресла тихо заскрежетали по деревянному полу. Рокси подошла к Блум, обняв ее за шею. — Я рассказала все, что о вас знаю Блум. И попросила ее помочь. — Знаете, — речь ее плавная, размеренная и даже величественная, только лукавый прищур дает понять, что что-то не так, — это можно было бы списать на невнимательность. Однако вы только что сами подтвердили наши с Рокси догадки. Хотя, по правде говоря, вы выдали себя намного раньше, — усмехнулась Блум, но взгляд ее темный, пронзительный, по-прежнему был прикован не к маркизу, а к его жене. Говорила с ним, а смотрела на Рину. Смотрела так, словно видела насквозь, изучала каждую тень на ее побледневшем лице. — Я с самого начала знала, что вы мухлюете. Когда мы играли с маркизом в «Дурака», — кивнула она в его сторону, даже не взглянув, — во время ставок я внимательно за вами наблюдала. Вы никак не реагировали на мои мелкие ставки. Но когда ставка становилась крупной, вы поправляли волосы. Это и был знак тому, кто стоял за моей спиной. Тому, кого никогда не заподозрили бы в нечестной игре. Как думаете, кто-то вообще воспринимает тень всерьез? — голос ее вдруг стал глубже, насыщеннее, а взгляд — насмешливый, в хитром прищуре — так и не оторвался от побледневшей женщины. Приподнятые уголки губ, плавное змеиное движение головой, от которого выпавшие из прически рыжие пряди полностью открывают спокойное лицо хищника. Закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки, Блум кажется полностью расслабленной и непринужденной. А Рина готова провалиться сквозь землю от позора… — Если муж такой неумеха, да еще и заставляет вас идти на обман, разве вы не чувствуете себя… жалко? — протянула Блум тихо, спокойно, без надрыва, не ожидая ответа, но явно задумавшись, будто искренне пыталась понять, что же движет этой женщиной. — Молчать!.. — прошипел маркиз, оскалившись, вот только Блум не обратила на него никакого внимания от слова совсем. Она спокойна встала, отчего деревянные ножки кресла жалобно заскрежетали по полу. Раздался первый неспешный, слишком громкий в диссонансе с уже привычной тишиной и поэтому режущий ее шаг, сопровождаемый небольшим цокотом. Блум спокойно подошла к женщине, что смотрела на нее широко распахнутыми изумрудными глазами в искреннем, неподдельном удивлении. — Рина, — улыбнулась она с доброжелательной улыбкой, а у Рины вздох застыл на губах, — давай подскажу как надо, — тут Блум взяла ее ладонь, начав выводить масти и цифры указательным пальчиком по мягкой женской ладони, — вы можете говорить друг другу, какие у вас карты, подавая под столом знаки руками. Так гораздо незаметнее, правда? — с мягкой улыбкой спросила Блум. И сердце ее пропустило удар, а затем бешено забилось, заколотилось, прилипая к стенкам ребер. Рина оцепенела, приоткрыв в изумлении рот, не в силах сдвинуться с места и сказать хоть что-то или хотя бы отвести взгляд от темно-синих глаз. Но словно опомнившись, она вдруг вздрогнула и резко вырвала руку, прижав ту к своей груди, как будто испугалась обжечься. — Ах ты мелкая маленькая… — прохрипел маркиз, брезгливо ощерившись. Хитрые змеиные глаза смотрят пристально, изучают и смеются немой усмешкой. А он даже не понимает, что оскорбительнее. Ее тихий смех, пренебрежение к нему или ее слова? Стало так гадко и мерзко, ведь задели его самолюбие. Склизкое унижение прилипает к ребрам, противно перекатываясь от косточки к косточке в грудину. И единственное, что ему остается, показывать всем своим видом свое возмущение и ярый протест. — Выходит, что все игроки мухлевали тем или иным образом, — спокойно проговорил мужчина в черном, сцепив за вытянутой спиной руки в замок, привлекая к себе внимание. — И что же нам с этим делать? — Давайте продолжим игру, — ласково говорит Блум, расплываясь в улыбке, как ни в чем не бывало. — Мы не будем доносить. А если нет доноса, то и причин останавливать игру нет, — просто пожала она плечами. — Мы правильно поняли, что вы хотите насладиться игрой жульничая? Но Блум ничего не ответила. Вот только уголок ее губ приподнялся вверх. — Становится все интереснее, — вдруг произносит она, и в ее голосе, тихом и вкрадчивом, проступает та самая, опасная нотка, от которой у врагов холодеет внутри. Блум занимает свое место за игральным столом — плавно, почти небрежно, как кошка, которая уже нащупала слабое место жертвы и теперь только наблюдает, наслаждаясь моментом. Взмах ресниц, легкий наклон головы, прищур — и вот уже темно-синие глаза, глубокие, как бездна, впиваются в мужчину напротив. Пристально. Неотрывно. С тихим, почти гипнотическим спокойствием. — Каждый знает, — протягивает она, смакуя каждое слово, — какая у него карта. Губы ее изгибаются в легкой, едва заметной ухмылке, от которой у маркиза свело скулы и сжались кулаки до хруста, а Рина побледнела так, что стала похожа на восковую свечу — бледная, прозрачная, почти неживая. — Хорошо, продолжим игру, — на мгновение задумавшись, все-таки произносит дилер ровным тоном и даже прикрыл глаза, одобрительно кивнув. — Седьмой раунд. Этот стол погряз во лжи. Мужчина в черном ловко тасует карты. Черные, как бусинки, ястребиные глаза не упускают ни малейшего шороха, ни единого движения за столом. Все сидят с вежливыми, замороженными улыбками, но глаза — острые, цепкие, хищные. Выхватывают каждую мелочь, каждый жест, каждый едва уловимый намек, что можно будет использовать против другого. Кто сумеет переиграть эту ложь, кто не запутается в паутине притворства — тот и выйдет победителем. Два и шесть. Масть пики, — пронеслось в голове Рины, и силы наполнили каждую клеточку ее тела. В ней вдруг вспыхнула неожиданная уверенность, прокатившись приятной триумфальной рябью по спине, рукам, вплоть до самых кончиков пальцев. Возникло ощущение, даже предвкушение, будто она способна свернуть самые высокие горы! Чистая непоколебимая уверенность в том, что она, наконец, может это сделать. И даже почувствовала сладкий привкус азарта, которого не испытывала уже давно. Однако… — Рина, играй давай! — голос маркиза прозвучал как удар хлыста, отчего женщина вздрогнула, выронив фишку из внезапно ослабевших пальцев. Всю ее уверенность — слабую, маленькую, но такую яркую, как едва затрепетавший огонек, сдуло мощным потоком обжигающего холодом ветра. Растерявшись, она кивнула и, набрав побольше воздуха, уже открыла рот, чтобы назвать ставку, но грубый, унизительный мужской окрик заставил ее сжаться, будто от удара. — Дура! Не то! Повышай! Сначала думай, потом делай! — он нависал над женщиной грозовой тучей, и в его голосе клокотала едва сдерживаемая ярость. Цепкая рука со скрюченными пальцами, как казалось Рине, нависла над ней. На деле же маркиз с остервенением поднес руку к своему виску и ткнул в голову указательным пальцем, да настолько сильно, что тот побелел. А Рине показалось, что эта рука, похожая на иссохшую деревянную ветку, вот-вот сомкнется на ее шее. — Это ты тут не думаешь, — скривившись в едкой усмешке, перебила его Блум, не дав ему изрыгнуть из себя новую грязь, и уголок ее губ резко взметнулся вверх. — Зачем другим давать знать, что у тебя выигрышная карта? — под стать ей, сцепив руки на столе в замок, продолжила Рокси, оскалившись в брезгливой ухмылке. — Пас! — Пас! — Вы… — только и смог выдавить из себя хрип маркиз, стирая кружевным манжетом капли холодного пота, выступившие на лбу. Белки широко распахнутых глаз покрылись тонкой красной сеткой лопнувших от напряжения капилляров. Казалось, радужка слилась со зрачком, вспыхнув одержимым безумием блеском. Пошел восьмой раунд. Дуры. Сердце маркиза билось где-то в горле — рвано, сбивчиво, как у загнанного в угол зверя. Грудная клетка ходит ходуном от судорожно втягиваемого воздуха, словно каждый вздох может оказаться последним. Ставки стали безумными. Он смотрит на стол, однако видит не фишки. Цифры. Цифры, от которых темнеет в глазах и подкашиваются колени, от которых кровь разгоняется по венам, а в ушах набатом бьет зашкаливающий пульс. Баснословные деньги. Состояния. Его собственные руки против воли тряслись мелкой, противной дрожью от напряжения, смешанного с паническим страхом, поднимающимся из желудка и сжимающим горло ледяными пальцами. Сейчас эта рыжая стерва в выигрыше. Я отстаю.. Если так пойдет дальше, на мне повиснет долг сравнимый со стоимостью нескольких имений. Если не выиграю сейчас… Я погрязну в долгах до конца дней… Я стану… нищим? Нищим. Жить на одну зарплату, изо дня в день просыпаться затемно, умирая на изнурительной работе, где тебя не уважают, а используют как инструмент для достижения своих целей и амбиций, гнуть спину перед теми, кто еще вчера заискивал перед тобой, и знать, что это все, на что ты можешь рассчитывать до конца дней. Питаться жидкой кашей да черствыми корками, забыв вкус свежего хлеба и горячего мяса. Считать каждую монету и понимать, что их все равно не хватает, забыть о повозках и каретах, экономить на транспорте, стирая свои ноги в кровь на этих грязных улицах под дождем, под снегом, под палящим солнцем рядом с такими же, потому что выбора нет. Отказать себе в новой одежде, донашивать старую, пока она не превратится в лохмотья. Ютиться в тесной каморке, где слышен каждый вздох соседей. Засыпать под плач чужих детей и просыпаться от кашля больного старика за тонкой стеной. И в этом вонючем, тесном, беспросветном существовании — ни проблеска надежды, ни лучика света. Никакой жизни. — Ставка, — выкрикнул мужчина сорвавшимся на хрип голосом, швырнув на стол одну зеленую фишку, будто обжегся об нее. — Одна фишка баронессы! — Раз бросаешь мне вызов… — медленно приподняв брови, протянула Рокси, задумчиво придерживая большим и указательным пальцами подбородок. — Значит уверен в своих картах… Маркиз взглотнул. Кадык его судорожно задергался. Он из последних сил пытался расслабить лицо, но мышцы не слушались. Они окаменели, превратив его в восковой слепок. Серая картина никчемного существования промелькнула перед глазами так ярко, будто он уже стоял на пороге этой жизни. И холодный, липкий ужас сжал его внутренности тугим, болезненным узлом. — Шучу! — вдруг воскликнула Рокси, усмехнувшись. Широко, нагло, с торжеством в каждом изгибе губ. — Если бы ты и впрямь был уверен, то поставил бы фишку Блум. — Всего одним легким движением, каким бросают подачки бездомному псу, тонкие пальчики пренебрежительно выкинули на стол две пятерки. — Какая жалость! Пара… Почему… это происходит со мной? Нет… Нет. Этого просто не может быть! Внутри маркиза все рухнуло тяжелым камнем вниз, который тянет утопленника на дно, не оставляя ни надежды, ни шанса всплыть. — Начинаем девятый раунд, — голос мужчины в черном прогремел как удар колокола. Карты зашуршали тихо, почти ласково, словно шептали о чем-то, что должно было остаться тайной. Но маркиз уже не слышал их. Он слышал только собственное сердце, что колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках онемевших пальцев. Грудная клетка рвано вздымается и судорожно опадает. Легкие горят, будто он бежал без остановки несколько верст, а не сидел неподвижно за игральным столом. Нечем дышать. Холодный пот приходилось стирать рукавом все чаще и чаще — он выступал на лбу, на висках, на верхней губе, и от него никуда не было деться. Платок. Кружевной платок в кармане — по этикету, для таких вот случаев. Чтобы не марать манжеты, чтобы не выглядеть жалко. Маркиз не достал его. Забыл. Или не захотел — кто теперь разберет? Рукав, грубая ткань, разводы пота на камзоле. Он потерял контроль. Рина смотрит на него, поджав губы. С этой дурацкой, сочувствующей, никому не нужной жалостью в глазах. Он видел, как супруга хочет положить руку ему на плечо. Подбодрить, показать, что она с ним до самого конца. Раздражает. Осталось всего два раунда. А он — третий. Третий! Если все останется как есть, он будет должен колоссальную сумму, и дальше… Что же делать?.. — Рина! — воскликнул маркиз, впившись в нее глазами, в порыве навалившись медведем вперед всем телом. — Поставь фишку рыжей! — Но… как же? — дрожащим голосом пролепетала Рина. В горле встал колючий ком, который невозможно проглотить. — Если я сделаю так, как ты хочешь… — запнулась она, чувствуя, как слова застревают где-то в груди, не желая выходить наружу. — Долги… они лягут на меня… Все до последней монеты. Опять… — едва слышно добавила женщина, вжав плечи. Опять. Как в тот раз. И в тот, и в прошлом году, когда муж проигрывал целое состояние, а она распродавала свои украшения, платья, книги — все, что имела, чтобы расквитаться с долгами. Она смотрит на него, надеясь увидеть в его глазах хоть тень сомнения, хоть проблеск того, что он понимает, чего ей это стоит. И наконец-то оценил ее жертвы. Вот только серые глаза мужа горят только азартом, только жаждой победы и полным безразличием к всему остальному, в том числе и к ней самой. Он не видит. Никогда не видел и никогда не увидит. Не потому, что он такой плохой. Нет, вовсе нет. Он просто… не хочет. — Просто сделай это! Ставь ее фишки! — перебил маркиз, не дав договорить, продолжая напирать. — Будь хоть раз полезной! А темно-синие, почти черные глаза с вытянутым в нитку зрачком сверкнули исподлобья огненной искрой. По-змеиному плавно ведет головой и смотрит на нее внимательно, пристально, изучающим привычным прищуром лисьих глаз. И кажется, что вздыхает она тяжело и печально. Возможно, даже с сожалением и некой… жалостью? Но Блум не из тех, кто жалеет. Она из тех, кто смотрит и ждет. Рина предана ему. До гроба, до последнего вздоха. Слепо верит и покорно следует за ним как овечка за пастухом, заглядывая в рот, ловит каждое слово, не смеет перечить. А он… он принимает это как само собой разумеющееся. Вот только слепо верить никогда и ни во что нельзя! Иначе потом будут большие проблемы. Но, как бы то странно ни звучало, именно те, кто ни во что себя не ставит, кто привык молчать и терпеть, глотая обиды и не смея поднять глаз, порой совершают самые страшные поступки. Вопрос только один: против кого? Против себя — или против того, кто держит поводок? К сожалению, чаще всего — против себя. Они молча грызут себя изнутри годами. Каждую ночь, просыпаясь от собственного бессилия. Каждое утро, принудительно растягивая губы в улыбке, дабы не обременять других своими проблемами, быть всегда легкой и свежей, понимающей и любящей. Каждый раз, когда слышат, что все делают не так, говорят не то, выглядят тоже не так, как надо. Не кричат, не скандалят и не хлопают дверью, потому что боятся перестать быть удобной. А ведь если ты удобный, значит — нужный… ведь так? А когда силы кончаются — просто гаснут. Уходят в тень и исчезают. Навсегда. Тонкий фитилек, когда-то так ярко горевший, затухает — и его уже не зажечь. Пастух даже не заметит, что кормящей овцы больше нет. Не обернется. Не позовет. Не вспомнит. И не будет ни благодарности, ни теплых слов и воспоминаний, и никакого сожаления. Как будто ее никогда и не было. И вот, что страшно: чем больше стараешься, чем больше делаешь для человека, порой совершенно забывая о себе, о своем здоровье, о своем комфорте, пытаясь угодить, чем больше растворяешься в нем — тем меньше оказывается твоя ценность. Но бывает иначе. Когда чаша хрустального терпения переполняется до тихого треска, причем не от большой беды, не от громкого скандала, а от какой-то малозначительной и даже банальной мелочи. От случайного слова, брошенного небрежно, от взгляда — такого же, как вчера, и месяц назад, и десять лет подряд. Всего одна капля, однако которая становится последней. И тогда, тихая вода, которая так долго терпела, ютилась в крошечной хрустальной таре, в которую ее загнали, вдруг размывает берега, круша все на своем пути. Неожиданно. С ярой, неумолимой обезумевшей силой. Берегись тот, кто стоял на краю. Кто считал, что эта вода — полностью в его власти. Кто думал, что она никогда не поднимется. Ошибались. В этот момент уже не важно, кто прав, а кто виноват. Не важно, кто первый начал, кто больше страдал, кто заслужил прощения. Важно только одно: никто не выйдет сухим из воды. Ни пастух. Ни овца. Ни случайный свидетель, оказавшийся рядом. Вода не разбирает имен. Она сметает всех. И никто не знал, что страшнее: тихий треск переполненной чаши или беззвучное угасание свечи, свет которой так никто и не заметил. А ведь Рина хотела сказать что-то еще, закричать: «А как же я? А как же то, что я уже расплачиваюсь за твои ошибки годами?» — но слова умерли в преданности и слепом уважении, которым ее наградили вместо голоса. «Скажи ему. Скажи сейчас. Или будешь молчать всегда.» Рина вздрогнула, когда в голове молнией пронеслось словно змеиное шипение. Женщина замерла, чувствуя, как по позвоночнику пробежали неприятные липкие мурашки. Изумрудные глаза широко распахнулось, а сердце сковали тиски неподдельного животного ужаса, вдарившего по ребрам. Разъедающий изнутри, начиная с самой середины груди и растекаясь по венам вместе с кровью до самых кончиков пальцев. И холодно вдруг стало. Словно бы содрогнулась и замерзла сама душа… Она вдруг подняла глаза. Отчего-то изумрудный взор сразу устремился к ней. Не по своей воле — будто кто-то потянул за ниточку. И сразу, безошибочно, с леденящей уверенностью поняла: это она.… С ужасом пронеслись в голове Рины уже ее собственные мысли. Как — непонятно, но… Это точно она. Однако Блум сидела в своем кресле спокойно, почти лениво облокотившись щекой на кисть, упираясь локтем в подлокотник в ожидании хода. Вишневые губы не двигались, вот только в темно-синих глазах, устремленных на Рину, горело что-то странное, почти гипнотическое. И безумно пугающее. От этого взгляда хотелось спрятаться, но не было сил даже отвернуться. Нет, ей просто не могло показаться. Голос прозвучал спокойно, почти скучающе, и от этого становилось еще больнее. Потому что в нем не было жалости. Только констатация факта. Только холодное, беспощадное зеркало, в которое Рина боялась смотреть. И так отчетливо, будто Блум стояла рядом и шептала на ухо. Она чувствовала ее теплое дыхание на своей щеке. Но Блум не шевелилась. Только смотрела. И улыбалась своей спокойной, почти равнодушной улыбкой игрока. И совершенно неконтролируемая мысль опять быстро ударила в голову, нагоняя еще больше страха: Нет. Это я сама. Я должна сказать… — Я… — собрав остатки смелости, начала было Рина, но маркиз вновь не дал ей договорить. — Ты — одно большое расстройство! — рявкнул он, словно выплюнул кислую дольку лимона, и ее голос снова умер, застыл где-то в груди ледяным комом, оседая инеем на губах, так и не вырвавшись наружу. Рина зажмурилась. А ведь так хотелось разрыдаться! Слезы подступают душащим комом к горлу. Но она не заплачет. Только не на людях. Где-то там, в детстве, мама научила маленькую Рину никогда не показывать своих слабостей, никогда не забывать и уж тем более быть достойной своего древнего рода. В их мире — никто не пожалеет, а скорее разорвут, как стервятники, как только почувствуют кровь. И Рина справлялась с этой задачей великолепно. Хотя внутри все кричало: «Остановись! Не делай этого!» — но она не слушала. Она никогда не слушала. Она слышала только его. Только своего… мужа. «И что ты слышишь? Крик? Оскорбления? Приказы? Ты когда-нибудь слышала от него «спасибо»? Хоть раз?» Тишина. Только голос в голове. Шипение с левого уха и тяжелое дыхание мужчины с другого. «Я так и думала» Бесполезно, — прошептала Рина одними губами, так тихо, что никто не услышал, словно оправдываясь перед этим шипением в своей голове. — Все равно бесполезно. — Как скажешь, — еще сильнее вжав голову в плечи наконец сказала Рина, не поднимая глаз. И она понимает четко и осознанно, до дрожи в пальцах, до боли в груди. Она сама подписала себе приговор. Потому что сама выбрала это. Сама, когда первый раз сказала заветное «да». Когда первый раз промолчала. Когда первый раз не ушла. «А ведь могла» Могла, усмехнулась Рина самоироничной усмешкой этому шипению. «А сейчас?» Не могу… «Почему?» Случайно ли или может по счастливому стечению обстоятельств, однако Блум вдруг склонила голову, едва заметно нахмурилась в искреннем недоумении. Хотя, если мыслить трезво, может она просто просчитывает игру. Вот только Рине показалось, что это не так. Вернее, она безумно хотела, чтобы это было не так. А действительно, почему? Когда-то, много лет назад, когда он впервые ударил, не рукой, словом, она стояла на пороге, дверь была открыта. Можно было выйти, хлопнуть, забыть, но… Но она не сделала ни шага. Потому что боялась. Боялась не его, а себя. Потому что знала и помнила, каким он мог быть. Тот редкий, драгоценный взгляд, устремленный только на нее и ни на кого кроме нее. Моменты, когда его голос становился тихим, почти ласковым, когда пальцы, сжимавшие буквально минуту назад бокал до хруста, вдруг нежно касались ее волос. Те ночи, полные страсти, когда она чувствовала себя женщиной. Самой счастливой, самой желанной и нужной. Она боялась потерять не его. Она боялась потерять это чувство. Окрыляющее, пьянящее, почти болезненное в своей остроте. Она помнила, как замирало сердце. Как по телу разливалось тепло, от которого кружилась голова и туманился разум. Как звенело в ушах, а внутри все трепетало в ожидании его прикосновения. И в тот миг, стоя на пороге, в голову больно ударила быстрая, как молния, и цепкая, скрежещущая своими острыми когтями мысль: а вдруг больше никогда? Вдруг если она уйдет — это все исчезнет навсегда, и она больше никогда не испытает тех дорогих сердцу мгновений? Те вспышки тепла, за которые она готова была прощать все: унижение, презрение, годы молчания. Снова и снова. Вот только с каждым годом редкие моменты нежности становились все реже. Но оттого казались лишь ценнее. Она цеплялась за них, как за соломинку, не замечая, что тонет. Потому что, если бы заметила, пришлось бы признать: все сломалось не вдруг. Она ломалась по чуть-чуть, каждый день, каждый час, каждую минуту. И не заметила, как перестала быть собой, превратившись в тень. А ведь когда-то она любила яркие платья. Розовые, зеленые, голубые, а персиковое… Ее любимое. Которое она запрятала на самую верхнюю полку шкафа, иногда бережно доставая из коробки, когда мужа нет рядом. Как же она могла отказаться от своего любимого платья? Все просто. Однажды вечером после ужина они прогуливались по саду, смеялись и наслаждались друг другом. Вот только Рина заметила, как ее ненаглядного что-то тревожит, и сразу же задала вопрос, что же с ним случилось. Маркиз сначала долго отнекивался, дескать, не бери в голову, все великолепно, и ты так же прекрасна, как эти распустившиеся лилии. Но Рина не могла закрыть на это глаза. И когда она начала расспрашивать, что же тяготит его душу, маркиз, наконец, ответил, что этот цвет ей не идет и что в ярких цветах Рина становится совсем как ребенок. А вот насыщенные темные цвета — непременно пойдут ей еще больше. И Рина… той же ночью убрала все свои любимые платья, а на следующий день уже бежала к швее с огромным заказом. Милая старушка, которая одевает юную герцогиню с раннего детства и знает о ней абсолютно все, вдруг опешила от резкой смены гардероба. И когда Рина, чуть ли ни плача примеряла новые платья, старушка только сочувственно качала головой, с кроткой улыбкой говоря госпоже, что такой красавице будет хорошо во всем, и что вовсе не одежда красит человека, а сама девушка заставляет любое платье сиять великолепием. Хотя сердце ее сжималось от боли, которую она не могла высказать юной госпоже. Потом пришлось распрощаться с частью фамильных украшений. Но… Это ведь все было во имя любви… Чтобы порадовать своего мужчину и быть для него самой прекрасной и идеальной на всем белом свете. Она не знала, кто она без него. Как жить без этих мучительных, желанных вспышек тепла? Как забыть его запах? Как отвыкнуть от голоса, который когда-то шептал нежности, а теперь только приказывал? И так остаются. Не от любви — от страха, что больше никогда не почувствуют себя любимыми. Не от надежды — от привычки терпеть. Не от слабости — от того, что разучились верить в себя. Она стояла на пороге. Дверь была открыта. И она не сделала ни шага. Так в какой же момент все пошло не так? — Поддерживаю, — выдохнула Рина, глубоко вздохнув. — Одна фишка Блум. — Поддерживаю, — ответила Блум, выставив черную фишку. — Одна фишка маркиза. — Пас, — бросила Рокси, слегка нахмурившись. Хорошие карты, значит, рыжая мразь? Он смотрит на нее оскалившись, сцепив скрежещущие зубы. Челюсти сводит до ломоты, до сухой, изматывающей боли, которая пульсирует в висках. Он же все знает. Что может быть в головах у женщин? Эмоции, капризы, минутные порывы. Мужчины — вот настоящие гении и умы. Так неужели эта рыжая выскочка думает, что сможет его легко обойти? Если у него будут фишки его дражайшей супруги, первое место ему обеспечено. Он сорвет куш сегодняшнего вечера. Хотя, откровенно говоря, ни один денежный фантик не стоит этого колье, той сверкающей удавки на шее у дурной гордячки, что так легкомысленно швырнула на кон целое состояние. Сейчас стратегия неважна. Это чистая борьба карт. И он выиграет. Он должен выиграть! От одной этой сладкой, пьянящей, почти неприличной по своей наглости мысли кулаки сжались до хруста. Костяшки побелели, кожа натянулась до бледности восковой свечи, пальцы впились в ладони с такой силой, что ногти оставили глубокие, болезненные полумесяцы. — Пожалуйста, покажите свои карты, — прозвучал голос дилера ровно, как пульс часов, отсчитывающих последние секунды перед казнью. — Три и восемь, масть, — в руках маркиза, дрожащих от переполняющего напряжения, застыли две карты крести. Они еле уловимо подрагивали как дрожит натянутая до предела струна перед тем, как лопнуть. — Семь и два, масть, — Блум подняла пики. И улыбнулась. Спокойно. Почти равнодушно. Черт ее знает, что у нее на уме. А маркиза всего затрясло. Брови его жалобно взмылись вверх, будто только что прошел приступ судороги. Капли холодного пота стекают по лбу, вискам, падая к шее за накрахмаленный воротник, пропитывая его насквозь. Он вдруг рассмеялся. Гадко. Мерзко. Как в агонии сумасшедшего. Да настолько громко и противно, что даже Валтор и Огрон оторвали хмурые глаза от бумаг, сцепив челюсти. — Я выиграл! Выиграл! — вопил маркиз, брызжа слюной под полностью недоуменный взгляд Блум и, только представьте себе, сочувственный взгляд Рокси. Глаза налились кровью, зрачки расширились до предела, радужка почти исчезла, уступив место черной, обезумевшей бездне. — Пять фишек Блум! Сто пятьдесят тысяч! Первое место! — Так вам и надо, — прохрипел он сквозь сцепленные зубы, сжимая в потной ладони красные фишки. — Я превращу вашу жизнь в ад, и никто вам не сможет помочь, — яд капает с белоснежных зубов. Каждое слово сочится злобой, торжеством и предвкушением чужих страданий. Открыто насмехался, не скрывая, что ни Валтор, ни Огрон не смогут взять их под свое покровительство. Конечно, с такими-то деньгами! Он смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается горячее, удушающее удовольствие. Они будут ползать. Они будут умолять. А он будет смотреть. Однако Блум, тихо засмеявшись, лишь мило улыбнулась и даже лениво прикрыла кошачьи глаза: — Пока игра не окончена, рано спешить с выводами. — Блум улыбается, а лицо маркиза окаменело в полном непонимании. Ровный, спокойный голос ошпаривающей, раскаленной рекой плавно и от этого так мучительно лился из ее уст. Пристальный взгляд темных глаз неприятно пронизывал маркиза, выворачивая того наизнанку, давя, как хитрый с вытянутым зрачком змеиный на обреченную, загнанную в угол жертву: без ненависти, без злобы, только с холодным, безжалостным интересом. Но маркиз этого даже не заметил. Нервы были на пределе. И если всего мгновение назад он уже готов был взорваться, как переполненная порохом подожженная бочка, закричать и потребовать объяснений, сейчас он неожиданно даже для самого себя… успокоился? Он не понял, откуда взялось это спокойствие. И уж тем более не хотел понимать, опасаясь спугнуть эту призрачную легкость. Маркиз вдруг вальяжно развалился в кресле, откинувшись на мягкую спинку, и расплылся в самодовольной чуть подрагивающей усмешке. Неизвестно откуда-то взявшаяся уверенность разлилась по его телу теплой, тягучей волной — обманчивой, липкой, но такой приторно-сладкой, как патока. Как — «не окончена»? Все предрешено! Дура. Она просто блефует. Не может быть иначе. — А теперь начнем десятый раунд, — провозгласил мужчина в черном, вытягиваясь во весь свой рост, сцепив руки за спиной в замок. — Он последний. Настоятельно просим вас не жалеть о своих ставках. — Ну надо же, — воскликнув, протянула Блум, приложив ладошку к щеке, и лицо ее озарилось такой умильной, почти детской безмятежностью, что у маркиза свело скулы. Она даже прикрыла глаза, растворившись в полном, почти медитативном довольстве. — Как быстро пролетело время. Жаль, а я еще сыграть хотела. Ее спокойствие показалось маркизу страшнее хищного оскала. Он чувствует это каждой клеткой, вот только никак не мог понять, откуда исходит это странное, почти напускное ощущение опасности. Аж волосы на затылке зашевелились. — А с меня достаточно, — под стать Блум прикрыла глаза Рокси, скрестив на груди руки и горделиво задрав подбородок вверх. — Давайте уже поскорее закончим. И вообще, — вдруг она резко откинулась назад, качнувшись на стуле, отчего деревянные ножки жалобно скрипнули по паркету, а затем смело, дерзко, почти вызывающе уперлась взглядом в широко распахнутые мужские голубые глаза. Огрон замер, не найдясь, что ответить. Просто сидит и смотрит на нее. — Я жутко проголодалась! — заявила она без тени смущения, без привычной девичьей робости. Глаза в глаза. — Так есть хочется… Эта девчонка, что буквально совсем недавно вздрагивала от его голоса, опускала глаза, краснела, когда он на нее смотрел, сейчас сидит перед ним действительно как маленькая царица. Брови его взметнулись вверх, отчего лоб покрылся морщинами. Он даже не заметил, как открыл рот. И закрыл. И снова открыл. Признаться честно, Огрон все еще ждал подвоха. Ждал, что она сейчас смутится, отвернется, спрячет взгляд. Не выдержит, девочка. Но глаз не отвела. Смотрит прямо, нагло, по-хозяйски. И где-то там, глубоко внутри что-то дрогнуло. Что-то теплое, неизведанное, шевельнулось в груди. Не радость, нет, он бы никогда не назвал это таким простым словом. Скорее… больше удивление. И странное, непривычное удовлетворение от того, что эта маленькая, хрупкая девочка оказалась вовсе не той, какой он ее себе представлял. Огрон даже встряхнул головой, моргнул, потом еще раз. Может, ему послышалось? Он перевел полный недоумения взгляд на Блум — та улыбалась, как сытая кошка, и, кажется, все понимала. Потом снова на Рокси, которая даже бровью не повела. Так и не найдясь, что ответить, Огрон не заметил, как голова его против воли утвердительно кивнула, дескать, сделаем. А в широко распахнутых глазах маркиза царит полное недоумение. Сердце его колотится где-то в горле, пульс отдается в висках глухими, болезненными ударами. Почему они такие спокойные? Ведь если посмотреть на стол, где фишки сразу превращаются в цифры, у него — самая большая сумма, причем с колоссальным отрывом. На втором месте — стерва баронесса, на третьем — недографиня, а на четвертом — своя. После этого раунда он точно закрепит за собой лидерские позиции. Он почти поверил в это. Почти выдохнул. Но где-то в глубине сознания заскреблась противная, липкая мысль: а что, если нет? Постойте… Не-ет… Есть лазейка? Неужели они легко могут отнять у него первенство? Быть не может! Маркиз судорожно пересчитал сумму фишек: три красных, пять зеленых, три черных, четыре голубых. Пальцы дрожали, цифры плыли перед глазами. Например, если баронесса поставит фишки рыжей, выиграет Блум. Или же наоборот… Да черт их знает, какую комбинацию они разыграют! В этом и отличие импульсного женского мозга от логичного мужского. Разожженный камин тихо потрескивает, наполняя комнату теплом и приятным чуть горьковатым запахом дерева. Пламя свечей подрагивало в хрустальных люстрах и канделябрах, отбрасывая пляшущие тени. Но маркиз ничего этого не замечал. Он видел только то, как огненные блики прыгают по фишкам, словно в насмешку, словно переговаривались между собой. Мужчина в черном ловко раздал карты. Как палач. Как человек, который делал это тысячи раз и которому больше нет дела до того, кто выиграет, а кто проиграет. Черные прямоугольники с тихим шуршанием проплыли по зеленому сукну, останавливаясь перед каждым игроком. Легко и непринужденно. Как будто речь шла не о сотнях тысяч, а о пустяке, о грошах, о том, что можно забыть через минуту. Но это было не так. И маркиз это чувствует каждой клеткой своего тела. Что делать… Что делать?! Неужели я… беспомощен? Только если у меня или у Рины будут хорошие карты, я смогу победить… Маркиз вцепился дрожащими мелким тремором руками в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Ну же, хорошие карты! Хорошие карты!.. Обезумевшие глаза впились в растерянное лицо жены, заставив ее сжаться от одно вида разъяренного оскала. У него — двойка бубен. У Рины — девятка бубен у лба. Маркиз едва не вздрогнул, но на губах застыл судорожный вздох, когда тонкий женский пальчик вывел цифру на его ладони. Губы сами растянулись еще шире в усмешке, обнажая белые зубы. Глаза загорелись лихорадочным блеском, зрачки расширились, почти закрыв радужку. У Рины две девятки! В этот раз победа обеспечена! — Ставка… — Рина побледнела до цвета восковой свечи, но лицо ее оставалось по-прежнему покойным, — одна фишка баронессы. Зеленый жетон с тихим стуком опустилась на стол. Широко распахнутые темные глаза впились в карты. Блум задумалась, приложив костяшку указательного пальца к губам. Невозможно понять, что у нее на уме. Абсолютное, гордое спокойствие и легкий интерес, смешанный с удовольствием. Но маркиз, видимо, расценил это по-своему. Он ссутулился, сгорбился, смахивая прилипшие пряди каштановых волос со лба. Губы его криво растянулись. Думай сколько влезет. Пас или ставка — все уже предрешено. Казалось, воздух вокруг загустел, превратившись в невидимую, липкую мглу, которая поглощала все звуки и шорохи. Только сердце маркиза колотилось где-то в груди глухим, тяжелым барабаном. И в этой воцарившейся тишине, что так давит на плечи, сжимает виски, не позволяя вздохнуть, в этом будоражащем ожидании, произошло нечто, от чего мужчина поперхнулся и сухо закашлялся, будто в горле застрял ком, который невозможно проглотить. — Ммм, — протянула Блум, как бы задумавшись, приложив при этом палец к губам, едва касаясь еле заметно выступившего клыка. А затем резко вишневые губы растягиваются в озорной улыбке, она резко щелкает пальцами, а в глазах молниеносно вспыхивает опасный огонек, который, видимо, она прятала давно. — Поддерживаю! Одна моя фишка, — чуть ли ни промурлыкала Блум. Быть не может! Одна… ее фишка? Маркиз замер. Сердце, только что колотившееся где-то в горле, вдруг остановилось. А затем ударило с такой силой, что, казалось, грудная клетка не выдержит. Абсурд. — Что ты делаешь? — воскликнула Рокси, вскинув брови вверх, а в глазах плескалось искреннее, неподдельное изумление. — Мы бы выиграли! — Как тебе сказать… — вновь протянула Блум, и в этих слова было столько ленивого, почти скучающего превосходства, что у маркиза зачесались кулаки. И Блум переменилась в лице. Не кардинально, но уголок губы резко взмылся вверх, растянувшись в ухмылке. Она сузила глаза, смеясь ими громче голоса. Плавный змеиный наклон головы, самодовольно вскинутые брови, по-лисьи хитрый прищур, из-под густых ресниц которого смотрят черные-черные глаза, как выколотые, и от того такие жуткие, острые и пустые. От них кидает в дрожь, подкашиваются коленки и трещат зубы. Такое ощущение, что они проникают внутрь тебя, переворачивают и перемешивают органы вместе с липким страхом, обгладывающим каждую косточку ребер. Волей неволей хочется отвернуться и, Боже упаси, не дай Бог пересечься с ними взглядом. — Такая простая победа, знаешь ли… разочаровывает. Не находишь? Думаю, пусть выигрыш достанется Рине. Но пыл резко смиряется, Блум расслабляется, водит головой, слегка разминая шею, возвращая легкую непринужденную улыбку. Однако на самом же деле губы ее зазмеились в обманчивой мягкости. Рина уже собиралась что-то ответить, вот только слова так и застыли на ее губах, и вместо связанной речи вырвался сдавленный вздох, больше похожий на писк. Короткий, неожиданный даже для нее самой. И маркиз побледнел. Не так, как бледнеют от страха — нет, вовсе нет. Он побледнел так, как бледнеют перед смертью, когда понимают, что обратного пути нет. А внутри все оборвалось. Как бывает, когда все, что ты выстраивал годами, все труды и надежды рассыпаются в прах прямо на твоих глазах, и ты ничего не можешь с этим сделать. Только наблюдать. — Рокси, — неожиданно голос Блум стал тише, вкрадчивее, почти просящим, — не могла бы ты мне в этом помочь? Рокси вдруг замерла с широко распахнутыми от удивления глазами. Смятение, неуверенность и сомнения отобразились на ее лице яркими красками. Брови ее взметнулись вверх домиком, затем нахмурились, сдвинувшись к переносице, волнуя лоб морщинками. Она искренне не понимала, что от нее хочет Блум. Что-то она явно упускает, вот только Рокси никак не могла понять, что именно. Если она так хочет дать Рине выиграть… может и без ее помощи. Не-ет, дело в чем-то другом. Вот только в чем? Да и зачем ей это? Зачем Блум просить ее в открытую и так нагло?.. И даже… Демонстративно? Тонкой змеей мысль скользнула в ее голове. Глаза вдруг расширились от чего-то непонятного, но ярко защекотавшего нервы. И Рокси вдруг поняла. Каким-то внутренним, животным чутьем, интуицией, да как угодно! Она не знала что, но знала как. И Рокси переменилась в лице. Не кардинально, но уголок чувственных губ еле уловимо дрогнул, грозя растянуться в ухмылке. Однако в следующее мгновение, уголки губ пали вниз, и Рокси стоит больших усилий удержать их. — Еще чего! — как бы отшатнулась она, скрестив руки на груди и горделиво вскинув подбородок. — Я не обязана! — Ай-ай-ай, — точно сожалеюще покачала головой Блум. — Неужели и тебя совсем ослепили деньги? Я думала ты хочешь иного. Новой жизни, свободы. Заработать своим трудом и ни от кого не зависеть. Нет, конечно, может в тебе все еще присутствует страх, и справедливый страх, ибо начать новую жизнь весьма тяжело, тем более если тебя с младенчества готовили к совершенно иному… — Вот именно, — просто пожала она плечами, — это моя жизнь и тратить ее впустую во благо другого? Нет уж, увольте. Надо подумать и о себе — Рокси по-доброму хмыкнула, прикрыв глаза, и розовые губы ее изогнулись в мягкой ухмылке. — Тем более речь вон о каких больших деньжищах! Этого хватит, чтобы начать безбедную жизнь с чистого листа. Хоть в другой стране. Никому ничего не должна. Сама себе хозяйка. Ммм, благодать, — мечтательно протянула она, потягиваясь, как кошка в теплых лучах майского солнца, мурлыча от переполняющего ее удовольствия. — Да и разве я не честно их заслужила? Маркиз растерянно переводил взгляд с одной на другую. О чем они говорят? Какая новая жизнь? Не успев выиграть, они уже представляют, на что потратят деньги? Что за глупая самонадеянность?! Разговор тем временем продолжался — тихий, быстрый, почти шепот. Рокси спорила, Блум — настаивала. А Рина по-прежнему молчала. И с каждым словом, что впивались в нее как иглы, голова ее опускалась все ниже и ниже. Хотелось раствориться в тени, уйти, убежать, скрыться от всего и всех. И в первую очередь от самой себя. — Да поняла я! — не выдержав, сдалась Рокси. — Повышаю. Три фишки Блум, — однако несмотря на видимое раздражение, уверенный, твердый голос раздался с довольной полуухмылки — полуулыбки. Тонкие пальчики легким движением выдвинули на середину стола три красные фишки. Три красных солнца, три драгоценных рубина, которые засияли, отражая свет свечей, и ослепили маркиза. Он смотрел на них, и в его голове билась одна мысль, одна цифра, один ужас: Пять фишек Блум? Значит, Рина выиграет почти сто семьдесят тысяч?! Она… обойдет меня? Ну точно. Обойдет. — Не соглашайся, Рина! — взревел маркиз не своим голосом, резко подорвавшись с места, отчего стул едва не опрокинулся. Гортанный крик чуть ли не выворачивал гланды. Голая, животная, первобытная паника, та, что не знает ни приличий, ни стыда. Широкие плечи судорожно дергались, грудная клетка слишком быстро вздымалась и опускалась. Серые глаза, которые, казалось, слились со зрачком в мелкую горошину, налиты кровью из-за полопавшихся капилляров. — Тебе нельзя обыгрывать меня! Не соглашайся! — Как скажешь… — не подняв головы, не посмотрев на него, ни на Блум, ни на Рокси, и даже на эти чертовы фишки. Рина просто сжалась, еще сильнее, еще глубже, и произнесла те же слова, что говорила сотни раз, — дорогой… Надоело. — Рина… — растянула, чуть ли ни пропела Блум, подобно сирене, и вдруг женщина почувствовала сначала легкое, почти невесомое и такое теплое прикосновение к своему плечу, но с каждой секундой жар охватывал ее все больше и больше. — Ты и вправду не против такого отношения? Такая красивая, с богатой родословной и хорошим имением, — завлекающе прошептала Блум ей на ушко, поглаживая вздрогнувшие от внезапной, но такой желанной ласки тонкие плечики, — умница, красавица, — горячее дыхание опалило тонкую шею, и это было так… приятно и щекотно, отчего Рине захотелось прижать ухо к плечу, но тело наоборот словно само раскрывалось навстречу этой давно позабытой нежности. — И решила пробыть в этом положении до конца своих дней? — Рина тяжело вздохнула, и будто против воли сильнее прижалась к стоявшей за ее спиной Блум. Она не поднимала глаз, все еще низко склонив голову. И ей вдруг стало так… спокойно. Так хорошо. Так легко. Измученное тело и разум обмякли, не в силах ни произнести малейшего слова в ответ, ни пошевелиться в этой стальной и в то же время мягкой хватке. А Рина и не хотела… — Так мыслить совсем не стоит. Такие, как ты, кто подчиняется неразумным людям и не сопротивляются, обрекают себя на пожизненную роль верной собачонки, которую, почему-то все зовут верной женой. Ты и вправду хочешь так прожить до самой смерти? Нет. Не хочу! — Рина, хватит уже! — подорвался вперед маркиз, вынуждая Рину вздрогнуть, как по рефлексу. Она не хочет на него смотреть, но попусту не может не повернуться к нему. Однако… тело маркиза застыло, точно обратившись в камень, словно невидимые цепи опутали его тело, не давая пошевелиться. И в голову, больно ударив змеиным холодным хвостом, проскользнула мысль липкая, неприятная. Он не может пошевелить даже пальцем. И новая волна тошнотворного, животного ужаса захлестнула его с головой. Маркиз вновь сделал усиленный рывок, но лишь протянул руку с дрожащими пальцами. Губы его, онемевшие, еле-еле сложились в беззвучные слова, а в расширенных глазах застыла пелена. И все от одного взгляда этих нечеловеческих черных глаз. Блум даже не повернулась к нему, лишь мазнула взглядом, мельком, равнодушно, как кошка, которой лень даже шипеть на надоевшую муху. Черные огни впились в него всего на мгновение, и маркиз каждой клеточкой своего тела прочувствовал, как к горлу будто прислонили острый, обжигающий холодом клинок, который вот-вот рубанет его голову. — Ты можешь не подчиняться ему, — голос Блум стал тише, вкрадчивее, обволакивая, как шелк, как теплая морская волна, которая ласково лижет берег, но если захочет — утащит на дно. Обжигающий шепот пробирал до сладостных мурашек, пробираясь в самую душу, минуя разум, минуя страх, минуя годы беспрекословного подчинения. Каждое слово было каплей меда, каждая пауза — нежной лаской. — И это не будет противоречить правилам. Но Рина не слышала. Она смотрела на мужа. Смотрела так, будто от этого взгляда зависела ее жизнь. Боялась отвести глаза. Боялась, что, если отвернется, случится что-то страшное. Непоправимое. Сердце колотилось где-то в горле — часто, сбивчиво, как у загнанного кролика, который замер перед удавом, ибо знала: когда все закончится, когда гости разъедутся по своим поместьям, она останется с ним наедине. И тогда станет только хуже. И Блум это не понравилось. Ее глаза, только что теплые, почти ласковые, вдруг на мгновение, всего на одно короткое мгновение стали холодными, острыми, как клинок ее любимой сабли. Даже сейчас — когда ей предлагали свободу, когда кто-то впервые за много лет протягивал руку — Рина не отводила взгляда от него. Не из любви. Из страха. Из привычки. Из той липкой, въевшейся в кровь покорности, которая стала ее второй натурой. От переполняющего ее нетерпения и будоражащего душу раздражения, Блум закатила глаза. А затем резко, даже грубо схватила Рину за подбородок, впившись пальцами в мягкую кожу, буквально заставляя изумрудные глаза оторваться от этого… ничтожества. Рина вздрогнула, дернулась, но не посмела сопротивляться. Лицо ее, ошарашенное, растерянное, оказалось в опасной близости от лица Блум. Глаза в глаза. Дыхание на дыхание. А на губах Блум зазмеилась соблазнительная, почти хищная ухмылка. — Но ведь тебе дали шанс освободиться, — прошептала она, и голос ее вновь был как теплая патока — густой, сладкий, тягучий. Он не приказывал. Завлекал. Обещал. Манил. — Не воспользоваться им будет равносильно добровольному соглашению на жизнь в клетке. Все равно, что признать, что ты ничем не лучше скота. Она провела кончиком носа по щеке Рины, легко, почти невесомо, как кошка, которая трется о руку, выпрашивая ласку. Тонкие пальцы тем временем скользнули с подбородка на шею, зарылись в волосы на затылке, поглаживая, успокаивая, усыпляя. И Рина, наконец, выдохнула. Шумно, прерывисто, будто слишком долго задерживала дыхание под водой и наконец вынырнула. — Или, может, тебе нравится так жить? — голос Блум стал тише, интимнее, почти ласковым, но в этой ласке было больше яда, чем в змеином укусе. — Жить в страхе перед сильными людьми. А потом осыпать их любовью, заботой, оказывать им крайнюю доброту. Наслаждаться и получать удовольствие от роли жертвы? — Безжалостные огни встретились с растерянными изумрудными глазами. Она могла поклясться, ее изучающий, пристальный взгляд проник в самую душу, в ее нутро, выворачивая наизнанку и оценивая грехи. Ей стало не по себе. Такое чувство, что она проникла в ее голову: просматривает воспоминания, читает мысли и теперь знает о ней абсолютно все. А глаза такие глубокие, такие беспощадные и жуткие, и одновременно прекрасные. Большой палец Блум скользнул по искусанной нижней губе Рины, медленно, чувственно, собственнически. А затем она слегка надавила, приоткрывая ей рот. Рина не сопротивлялась. Даже не вздрогнула. Только глаза ее — огромные, испуганные, но уже не пустые — смотрели на Блум с чем-то новым. С надеждой, с ужасом, с благоговением перед той, кто посмела делать то, о чем сама Рина не смела и мечтать. — Это тоже своеобразный выбор. Пускай мне такого выбора не понять… Тогда тебе и впрямь стоит отказаться от своей ставки и дать ему выиграть… — плавно говорит Блум, по-змеиному ведя головой, а глубокие смешки непринужденно слетают с губ, уголок которых слегка приподнялся. Рина не смогла сдержать разочарованного вздоха, едва плечи обдало холодом, стоило Блум убрать руки. С кошачьей грацией она не прошла, проплыла к своему креслу как ни в чем не бывало. Величественная, с чуть приподнятым подбородком, с хитроватым прищуром голубых глаз и приподнятым в легкой ухмылке левым уголком губ. И сердце ее пропустило удар, а затем бешено забилось, заколотилось, прилипая к стенкам ребер. Рина оцепенела, приоткрыв в изумлении рот, не в силах сдвинуться с места и сказать хоть что-то. Глаза ее широко распахнулись. Ударившее в сплетение осознание, от которого стало трудно дышать, с грохотом промчалось как гром среди ясного неба, резко вбилось стрелой в пульсирующие виски. И от такой очевидности, которая, оказывается уже давно была у нее на виду, у Рины закружилась голова. Она чувствовала, как из-под ее ватных ног уходит земля. И первая мысль, которая вынудила ее, наконец, задуматься над этим, которая поселила в ее душе сомнение, смятение и трепет, заставивший колебаться, прозвучала в ее голове так же четко, как последняя фраза Блум. Действительно… А почему она не может этого сделать? Это ведь… так легко. И она в полном праве это сделать. Прямо сейчас. Один шаг. Одно слово. Одно движение. И она… свободна. Навсегда. Как бы это странно ни звучало, именно сейчас, в это мгновение, у Рины раскрылись глаза. Однако произошло это как-то странно. Как только Блум убрала горячие руки с ее плеч, Рина медленно, словно во сне, перевела взгляд на мужа, и… ничего. Признаться честно, Рина даже испугалась саму себя. Внутри — пустота. Тишина. Звенящая, первозданная пустота. Все тревожащие душу чувства, щемящее сердце признательность и любовь вдруг лопнули как мыльный пузырь, оставив после себя только легкое, почти невесомое удивление. Ни любви. Ни страха. Ни сомнений. Странно… Ей стало так легко, будто с плеч рухнула вековая гора, рассыпавшись в прах под порывом невесомого ветра. Словно она летит. Высоко-высоко, да настолько, что земля внизу превращается в пестрый узор. Над лесами, кажущиеся с высоты густым мхом, моря становятся зеркальными бликами, а города мелькают внизу разноцветной шелковой лентой, переливающейся в огнях зажженных ночных фонарей. Она почти чувствует, как прохладный воздух ласкает щеки, как поток свежести проникает в легкие, вымывая оттуда застоявшуюся горечь. Невидимые перья в огромных сильных крыльях мягко разрезают небо, и каждый взмах дарит небывалое, доселе неведомое чувство свободы. Ветер шепчет что-то на ухо, и в этом шепоте нет ни угрозы, ни приказа — только обещание. Обещание того, что внизу осталось все: и страх, и боль, и этот человек, который больше не имеет над ней власти. А ведь меня не любили. Почему-то только сейчас Рина смогла признать очевидное. То, что всегда было перед глазами, но она боялась допускать даже мысли об этом. Он не любил ее никогда. Он любил ее удобство, ее преданность, ее тень, которая всегда падала туда, куда он укажет. Но не ее. Мной управляли как марионеткой. Удобной, молчаливой и всегда послушной. Разве об этом она мечтала? Разве для этого она отдала ему всю себя, всю свою жизнь и душу без остатка? Вовсе нет. Она хотела любить и быть любимой. По-настоящему. А стала… тенью. Верной собачонкой, которую гладят по голове, когда она не лает и исполняет команды. Но сегодня, сейчас, все иначе. По моей воле этот человек пострадает от непомерного долга. То, чего мне, на самом деле, так давно хотелось. И вдруг в груди что-то щелкнуло, защемило. А потом — взорвалось. Обида. Гнев. Злость. Целый огненный вихрь, как от взорвавшейся пороховой бочки, вырвался наружу, сжигая все на своем пути. Он же лгал мне во всем. А я верила. Считала его благороднейшим из людей. Любила его как Бога, молилась на него. И стала тенью. Но… Я не тень, не раба, не верная собачонка. Под нетерпеливые изумленные взгляды тонкие пальцы берут зеленую фишку. И с выстрелом револьвера, с глухим, бесповоротным стуком опустили ее на зеленое сукно. Я — человек! — Я же сказал тебе, дура! — грубая мужская ладонь рванула почти за вырез платья. Ткань жалобно хрустнула, сдаваясь под напором. Но Рина не вздрогнула, не отшатнулась. Она просто сидела. Осанка — безупречна, длинная шея вытянута в величественном, почти королевском изгибе, подбородок гордо вздернут. И смотрела на него, как на ничтожного человека. Без злости, без страха, с едва проскальзывающей брезгливостью, от которой у маркиза перехватило дыхание. Он зашипел, ощерившись, как подзаборная шавка, у которой отобрали последнюю кость, и уже сжал кулаки… — Кажется, мы предупреждали вас. — в одно мгновение мужчина в черном оказался за спиной маркиза. Сухая, цепкая рука взяла его за шиворот и, с пугающей легкостью, отволокла в сторону, бесцеремонно, даже с каким-то брезгливым пренебрежением, усадив обратно в кресло. — Сучка! — выругнулся маркиз, совсем не по-джентльменски сплюнув на пол, дернулся, сбрасывая с себя руки в белых перчатках, и вдруг, словно вспомнив, кто он есть, процедил сквозь зубы, с противной, самодовольной усмешкой. — Дома поговорим. Но Рина молчала. И маркиз никак не мог понять, что именно его тревожит. Не мог ухватить за хвост эту скользкую, липкую мысль, что заскреблась где-то в самом нутре, царапая ребра изнутри. И ему стало… не по себе. Но лишь на мгновение. Откинувшись на спинку кресла, мужчина перевел взгляд к той, кто все это затеял. Вся его злость, вся ненависть, все бешенство, которое он не мог прямо сейчас выплеснуть на жену, перекинулось на нее. Он впился в рыжую дьяволицу, которая сидит перед ним с этой раздражающей, лениво растянутой улыбкой на губах и смотрит, усмехается одними своими проклятыми глазами в лисьем прищуре. Ненормальная шлюха! Она что, совсем без мозгов? Зачем ей разрешать Рине выиграть? Но если задуматься… В чем ее цель? Серые глаза за красной пеленой судорожно распахнулись, словно пытались заглянуть ей в голову. Сейчас жена не важна, с ней он разберется потом. Важны лишь карты, что лежат перед рыжей дрянью. Неужели она точно победит? Нет. Вряд ли. Одержать победу могут лишь пара десяток. Ей остается полагаться исключительно на удачу и благосклонность карт. Смухлевать не получится. Этот, хмыкнул про себя маркиз, покосившись на мужчину в черном, ястребом следит за каждым шорохом. — Пожалуйста, покажите карты. Липкая тишина наполнилась неспешным шорохом карт. Напряжение сгустилось плотным комом, и все давит, давит, давит… С тихим смешком и очаровательной улыбкой тонкие пальцы коснулись первой карты, переворачивая ее лицевой стороной. Сейчас все зависит от нее. А Блум не торопится, будто упивается этим сладким и дурманящим ощущением напряженности, страха и неизвестности. С упоением слышит, как рвано бьются сердца, разгоняя по венам горячую кровь. Непередаваемое наслаждение. Тихий ленивый шорох и… Десятка пик. В горле пересохло. Противное волнение тонким червем начинает пробираться под кожу, зацепляя каждый нерв, каждую мышцу, медленно скользит, подбираясь к бешено трепещущему сердцу все ближе и ближе. Капелька холодного пота заскользила по виску, задержалась на подбородке, и скользнула по шее прямо за накрахмаленный воротник. Ну же… Тонкие пальчики, словно играючи, подцепили уголок второй карты, и… Пятерка бубен. — Свинья, — просто констатировала Блум, расплывшись в улыбке. Судорожный выдох сорвался с губ маркиза, которого от перенапряжения затрясло не унимающейся мелкой дрожью. Брови его в жалобной усталости взметнулись вверх, словно не веря собственной удаче, и он, наконец, вытер рукавом холодный пот со лба. — Пара девяток! — впервые воскликнула Рина, высоко поднимая карты. И сама смотрела на них, будто не веря собственным глазам. — Боже! — Блум вдруг хлопнула в ладоши, и в этом звонком, почти детском импульсивном хлопке было столько радости, что у маркиза неожиданно заныло в груди. — Хорошие карты на последнем раунде! — и добавила, тепло улыбнувшись, — поздравляю. Не может быть. Она точно сумасшедшая! Хотя… Плевать. Неожиданно вспомнив, что все это время у него был белый платок — кружевной, тонкий, как полагается по этикету — маркиз смахнул оставшиеся капли со своего лица и сразу же про себя принялся пересчитывать фишки. Рина на первом месте. Я — на втором. Баронесса — на третьем. И губы сами кривятся в неудержимом оскале. Проиграла эта… недографиня. Генерал-адмирал хоть немного, но разорится. Отчего-то именно эта мысль растеклась внутри приторной патокой, от которой едва не заныли зубы. А нечего пускать женщину туда, куда не следует! Пусть теперь и разгребает. Долг оплачу с нашего общего счета. Хоть на что-то сгодилась жена. Как-нибудь справлюсь. Продам все, что этой сучке досталось по наследству. Имение, украшения, платья. И что там еще осталось… неважно. Мысли метались, хватаясь за цифры, за расчеты, смешиваясь с опьянением от его собственного триумфа. Такого сладкого и одновременно и терпкого. Рот его медленно и с невероятным наслаждением широко растягивается, смакуя от каждой секунды этого головокружительного ощущения. Теперь не важны карты, не важен выигрыш. Все закончилось. Он это пережил и надо двигаться дальше. Сейчас главная проблема — дражайшая супруга. Очередная головная боль, с которой, впрочем, разобраться ему не составит труда. Кулаки его сжались против воли до побеления костяшек. Кровь закипела, будто подгоняя его в остервенелом нетерпении, а желваки заходили под кожей, несмотря на полную неимоверного довольства улыбку. Я сотру тебя в порошок, неблагодарная тварь! — Благодарим вас всех за игру, — провозгласил дилер, вытянувшись струной во весь свой рост, сцепив за спиной руки в замок. — Игра завершена. Мы объявляем результаты. Вот он, момент сладкой победы. Маркиз выпрямился в кресле, пальцы его нетерпеливо барабанили по подлокотнику, нога, закинутая на ногу, лениво покачивается в ожидании. Нет смысла нервничать и переживать. Он и так уже все знает и результаты для него не станут неожиданностью. Все уже предопределено. — Первое место заняла баронесса. У нее на руках сто шестьдесят тысяч. Что?.. Маркиз замер. Он готов поклясться, что забыл, как дышать. Внутри все скрутило тугим узлом, колотится, будто колют тугой иглой прямо изнутри. Пальцы, только что отбивавшие победный ритм, застыли. Должно быть, он не расслышал. Точно… После тяжелой нервной игры ему определенно показалось. — На втором месте маркиза. У нее девяносто одна тысяча. Не может быть! Сердце маркиза рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту, и забилось там, отдаваясь глухой, пульсирующей болью в висках. Паника начинает прошибать изнутри, пробираясь от желудка к позвоночнику и прилипая к хребту вместе с намокшей от холодного пота рубашкой. — Третье — графиня. Семьдесят три тысячи. Проигравший — маркиз дель Кампо, который, как и было изначально указано, понесет все расходы и выплатит остальным игрокам их выигрыш. А долг… — дилер сделал паузу, вскинув на маркиза свои черные ястребиные глаза, точно острые бусины, и в этой тишине, звенящей, готовой лопнуть, прозвучало самое страшное, отчего у маркиза потемнело в глазах, — теперь вы должны Империи. — Стойте! — не в силах боле терпеть, маркиз вскочил, едва не опрокинув кресло. Лицо его, еще минуту назад самодовольное, с горделивой самоуверенной насмешкой, теперь было бледным, как мел, как полотно, как лицо человека, которого приговорили к казни и уже зачитали приговор. — Это неправильно! Прекрати нести всякую чушь, идиот! — Ошибки быть не может. — С непоколебимой твердостью заявляет мужчина без тени сомнения серьезным тоном. Ястребиные глаза вновь впились в маркиза, и лишь уголки его губ едва уловимо приподнялись в усмешке, но сразу же опустились в привычное состояние. — Не спорь со мной! — завопил маркиз, брызжа слюной, полностью теряя последние остатки достоинства. — У меня пять красных фишек этой рыжей стервы! А значит, у меня должно быть куда больше! Куда больше, слышишь?! И вдруг он осекся. Потому что услышал смех. Поначалу тихий, почти неразличимый, а потом все громче, все свободнее, все безудержнее. Рокси заливалась хохотом, прикрывшись рукой, но уже не в силах сдерживаться. Плечи ее тряслись, из глаз влажными ручейками без остановки текли слезы, только представьте себе, от счастья, от собственного освобождения, от того, что она попусту не верила, что так может быть. А Блум… Блум смеялась открыто. Не скрываясь, не насмехаясь — торжествуя. Этот низкий, глубокий и совершенно искренний смех был как песнь сирены, как победный клич, как пощечина, от которой у маркиза зазвенело в ушах. — Даже не знала, что вот так получится, — сквозь смех выдавила из себя Рокси, смахивая слезу. — Честное слово, не знала! — Ты все еще не понял? — Блум приподняла бровь, глядя на маркиза, который побелел так, что в его каштановых волосах, казалось, засеребрилась робкая, испуганная седина. За одну минуту, за одно слово он постарел на глазах. Руки его мелко тряслись, как у старика, серые глаза потускнели, потеряв свой цвет, а сам маркиз, казалось, едва держится на ватных ногах. — Посмотри на числа, — она кивнула на табличку, а затем язвительно, с наслаждением, смакуя каждую букву, произнесла, лукаво прищурившись, сверкнув искрой голубых глаз. — Боже, ты действительно туп как пробка, — снисходительно, с долей насмешки протянула Блум, скрестив руки на груди, и левый уголок ее губ взмылся вверх, обнажая острый клык, но вовремя осеклась, усмирив свой оскал до широкой ухмылки. — Так уж и быть, расскажу, — Она взяла свою табличку, на которой была… совершенно другая сумма, высоко ее подняла, чтобы видели все, чтобы каждый в этом зале понял, как легко он попался. — Фишки Рокси — по тридцать тысяч, а мои — по пять. Ну, — плавные змеиные движения одной головой, завораживающая плавная речь перед тем, как окончательно прикончить, — дошло наконец? — Быть не может! — лицо маркиза исказила судорога. Он схватился за край стола, не в силах разжать окаменевшие пальцы. — В правилах все это есть, — вальяжно развалившись в кресле, продолжила Блум. Левый локоть упирается о стол, правая рука вызывающе лежит на спинке кресла, нога совсем неэлегантно закинута на другую, обнажая не только щиколотку. — Вспомни, мы сами писали свой долг. По жеребьевке мне выпало тридцать тысяч, в игре же он был всего пять. А Рокси по жеребьевке выпало пять, но в игре она записала тридцать тысяч. Ровный, спокойный голос ошпаривающей, раскаленной рекой плавно и от этого так мучительно лился из ее уст. Пристальный взгляд голубых глаз неприятно пронизывал маркиза, выворачивая того наизнанку, давя, как хитрый с вытянутым зрачком змеиный на обреченную, загнанную в угол жертву. И тут она демонстративно, с вызовом, с торжеством постучала по табличке. Медленно. Протяжно. Тихий стук дерева приглушенно разнесся по гостиной, но казался громче колокола. — Мы просто поменялись табличками, — продолжила Рокси, и в ее голосе, обычно тихом и робком, теперь звенел несокрушимый металл. — А вместе с ними — итоговыми суммами. Оборот в игре остался тем же. А раз нас не остановили… — перевела она взгляд на мужчину в черном, и тот, под всеобщее изумление, в легком, почтительном поклоне склонил голову, —значит, все было по правилам. Верно? — Совершенно верно, — подтвердил дилер, и даже по привычке приложил правую руку в белоснежной перчатке к сердцу. — Тебя так просто было обвести, — Блум плавно ведет головой. Насмешливый голос ее резко понизился на несколько тонов, стал более низким, более глубоким и насыщенным, спокойным и в то же время с устрашающе-серьезными нотками. — Ты настолько ослеплен стоимостью колье, своей алчностью, малодушием, что просто не заметил подмены. Ты видел только камни и цифры, а не игру. — Нет… — прошептал маркиз, но в этом шепоте слышалось уже не возмущение, не гнев, а отчаяние. Глухое, беспросветное отчаяние человека, который понял, что проиграл. Однако он не оставит это так просто. С надеждой, похожей на предсмертную молитву, он впился взглядом в мужчину в черном. — Это же против правил! Вы не сделали замечания! Значит, вы заодно с ними! Тогда все результаты игры недействительны! — В правилах не сказано, что игроки должны размещать табличку со своим долгом. — Я этого так не оставлю! — Ваше мнение нам ни к чему, — мужчина в черном нахмурился, вскинув голову. Острый черный взгляд скользнул по лицу маркиза, и в нем не было ни капли сочувствия. И вдруг неожиданно добавил то, отчего маркиза прошиб озноб. — Мы поступаем с людьми согласно их деяниям. — Ты сам виноват, — уставши бросила Блум, закатив глаза. Честное слово, уже начинает раздражать. И в этих словах было все. Вся его жадность, вся его глупость, вся его самоуверенность, которая привела его к этому позору. Как же так? Он… проиграл? Мысли рвались, обжигая сознание, как раскаленные угли. Как? Как это произошло? В его голове крутились одни и те же цифры, расчеты, проигранные партии. Я должен был выиграть. Я все рассчитал. Все ходы, все комбинации, а его так легко и просто… развели. А потом его взгляд упал на Блум. На ее спокойное, расслабленное лицо, на эту ленивую, сытую улыбку, на глаза — холодные, насмешливые, торжествующие. Это она. Это все она. Ненависть поднялась из самого нутра, захлестывая, выжигая все на своем пути. Это она все подстроила. Это она заставила Рину восстать. Это она нашла слабину, точку удара, и ударила так, что у него земля ушла из-под ног. Она подговорила баронессу… — Рыжая стерва, — прохрипел он, и голос его сорвался на звериный рык, — ты все подстроила… Блум даже не изменилась в лице. Только саркастически приподняла бровь. Один этот жест — и маркиз замер. Не от страха. От бешенства, которое вдруг наткнулось на стену такого ледяного, такого абсолютного спокойствия, только сильнее распаляло. И маркиз срывается с места. Так дико. Так остервенело. Ни о каком величие аристократа уже и речи не идет. Он рванулся вперед, занося кулак. Один удар. Один миг. Он размажет эту насмешливую улыбку по ее лицу, заставит ее пожалеть. Убью! Рокси вскрикнула, резко вскочив с кресла, отчего то с грохотом повалилось на пол. Рина приложила ладони к губам, подавляя немой крик. В широко распахнутых изумрудных глаза плескался неподдельный ужас. А Блум даже не шелохнулась. Не отшатнулась. Не моргнула. Только смотрела на него — и в этом взгляде было столько презрения, что он почувствовал себя ничтожным, мелким, жалким. Черт знает, что бы произошло дальше, если бы гостиную не заполнили гвардейцы в красных мундирах с золотыми сверкающими в пламени свеч пуговицами и черными высокими сапогами, окружая игральный стол плотным кольцом, наставив на мужчину мушкеты. Кулаки маркиза медленно разжались, поднимаясь ладонями к верху. Он стоял, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. И не мог вымолвить ни слова. Красное кольцо гвардейцев дрогнуло, размыкаясь, словно убегающая пенящаяся волна от раскаленного уголька. Размеренные тяжелые шаги эхом раздаются в застывшей тишине, от которых, казалось, содрогается в страхе и дрожат сами стены, разнося эхо. Сапоги мерно, с ледяным достоинством чеканили шаг по паркету, заставляя саму тишину расступаться перед ним, а гвардейцев окаменеть, еще сильнее напрягая мышцы и держа маркиза на прицеле. — Маркиз дель Кампо, — четко и внятно проговорил Валтор чеканя каждое слово твердым уверенным, не терпящим никаких возражений холодным тоном, свирепо глядя на мужчину, внушая ужас. Граф сделал еще один шаг, и его широкая спина, как живая стена, полностью заслонила тонкую, хрупкую девичью фигурку от чужих, алчных, ненавидящих глаз. — Вы обвиняетесь в мошенничестве, банковских махинациях и подделке документов, — Валтор поднял стопку бумаг, которые в самый разгар игры принес ему Скай, плотных, исписанных мелким убористым почерком, с сургучными алыми, как капли крови, печатями. Каждое слово он чеканил, как клеймо, которое вжигают в кожу, чтобы не смыть. Губы его, обнажившие зубы, растянулись в усмешке — жуткой, безжалостной, не предвещающей ничего, кроме гибели. — А также в убийстве маркиза дель Кампо. Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться в воздух, ставший вдруг невыносимо плотным. Произнесенное графом произвело магический эффект. Рокси широко распахнула глаза с застывшим на губах вздохом, в то время как Блум поднялась с кресла с хитрым прищуром любопытных голубых глаз, плавно склонив голову. А Рина… Замерла, не в силах шелохнуться. Она могла поклясться, что повсюду слышит неприятно громкий треск разбивающегося стекла. Как будто разбился невидимый купол, который всегда был над ними. Ноги ее вдруг сделались ватными, но в то же время словно приросли корнями к земле. Не сдвинуться, не убежать, не спрятаться. Только стоять и смотреть, как рушится все, что она знала о своей жизни. Все было ложью. Все, во что она верила. Все, чем жила. Все эти годы — ложь. Глаза ее стали огромными, как наливные яблоки, за влажной пеленой застывших слез, подступивших к горлу горьким комом. Она изо всех сил сдерживала панику, не позволяя взгляду заметаться. Рина и сама не заметила, как рот ее приоткрытый судорожно хватает воздух, а ей кажется, что она забыла, как дышать. И сердце ее вдруг сорвалось. Провалилось куда-то вниз, оставляя после себя только пустоту. И в этой пустоте не было ни страха, ни боли, ни надежды. Только тишина. Только осознание. Только конец. — Все доказательства изучены мною лично, — голос генерал-адмирала, чье имя заставляло трепетать даже видавших в своей жизни многое министров, зазвенел сталью. Не просто сталью — лезвием, обнаженным перед самой казнью. В этом звоне слышалась не угроза, которой можно избежать, а приговор, что уже приводят в исполнение, даже не спросив, готов ли осужденный. Лицо Валтора, всегда такое непроницаемое, вдруг ожило страшной, леденящей жизнью. Губы его, сжатые в тонкую, бледную линию, дрогнули, обнажая белоснежные зубы в хищном, почти зверином оскале. Это была не улыбка — это было предупреждение. Обещание боли и адских страданий, от которых не защитят ни титулы, ни деньги, ни связи. Брови его чуть сдвинулись к переносице, прорезая лоб глубокими, резкими морщинами — как трещины на старой, закаленной в боях броне. От этого его лицо стало похоже на маску. Не театральную — маску палача, который знает, что его жертва никуда не денется. А глаза — ледяные, как полярное море, сочились холодным, торжествующим огнем. В них не было ни сомнения, ни жалости, ни надежды на пощаду. Только спокойная, абсолютная уверенность человека, который привык не просить — приказывать. Который отправлял на дно целые флотилии, не моргнув глазом. — И уж поверьте, — Валтор подался чуть вперед, и в этом движении, едва заметном, но неумолимом, чувствовалась вся мощь человека, стоящего на вершине иерархии. Его ноздри слегка раздулись, жадно втягивая воздух — как у хищника, учуявшего запах крови. Тяжесть незримых эполет, которые носили не для красоты. Власть, данную не по рождению, а заслуженную кровью, потом и сотнями принятых решений, от которых зависели тысячи жизней. Именно сейчас маркиз прочувствовал это с особой силой. — Я доведу это дело до конца. Он не сказал «постараюсь». Не сказал «надеюсь». Он сказал «доведу». Как факт. Как данность. Как-то, что уже произошло, просто еще не объявлено вслух. Маркиз побледнел еще сильнее. Губы его задрожали. Он открыл рот, но слова не пришли — только хрип, только бессилие, только понимание, что все кончено. Маркиз весь задрожал как в лихорадке. Каждое слово раскаленным металлом капает в уши. Холодный липкий пот, слюна, стекающая прямо на белоснежную рубашку, бешеные вылезающие глаза, как будто его душат. Он смотрел в лицо Валтора и видел там не человека — судьбу. Неумолимую, безликую, которая не знает пощады. И понял: все кончено. Он проиграл. Не только в карты. Проиграл все. Навсегда. Теперь ему не уйти. После стольких лет… Сам генерал-адмирал не спускает с него пронзительного взгляда, и ждет. Попусту знает, что никуда не денется. Что теперь — он его. Целиком. И это знание, эта власть, эта абсолютная, беспощадная уверенность делали его похожим на саму смерть. Которая пришла, смешно подумать, не с косой, а с какими-то сургучными печатями и стопкой бумаг, исписанных чужим, обрекающим почерком. Валтор стоит перед Блум, заслоняя ее широкой спиной от этого жалкого, ничтожного человека, и вдруг почувствовал, как сердце его забилось чаще. Сильнее. Глубже. Не от гнева — от странной, почти незнакомой гордости, которая поднималась из самой глубины, согревая грудь изнутри. Она. Эта рыжая дьяволица, которая совсем недавно стояла на палубе своего корабля, с черной треуголкой на огненных волосах, и смотрела на него с таким вызовом, что он забыл, как дышать. Эта женщина, которая потопила два его корабля, а он — не просто не возненавидел. Он возжелал ее. С какой-то первобытной, почти безумной силой, от которой кровь стыла в жилах и одновременно кипела. Только смотрел, затаив дыхание, и понимал… Нет, теперь понимает, что пропал. И сейчас, стоя перед ней, прикрывая ее от целого мира, он чувствует то же самое. Она затеяла эту игру, преследуя свои цели, даже не подозревая, в какую бурю выльется ее авантюра. Рисковала — не дрогнула. Блефовала — не попалась. Просчитывала — и победила. А он все это время стоял за ее спиной, прикрывая, наблюдая, и чувствовал, как внутри разливается тепло от осознания, что такая женщина — его. Даже если она сама этого еще не поняла. Даже если сейчас она злится, огрызается, ерепенится, делает вид, что он для нее — пустое место. Но это все — игры. Капризы. Временные вспышки гордого, непокорного огня, который его так и зацепил. Который не отпускал ни на минуту с той самой первой встречи. Он знает: все уже предрешено. Судьба уже сделала свой выбор в тот день, когда ее корабль впервые показался на горизонте. И никуда ей от этого не деться. Ни сейчас, ни потом, ни когда-либо. Она может брыкаться, может ненавидеть, может отрицать — но он чувствовал эту тонкую, невидимую нить, которая связала их тогда, в открытом море. И она не порвется. Никогда. Он не обернулся. Не посмотрел на нее. Просто стоял, заслоняя ее собой, и улыбался уголками губ в хищном, почти зверином оскале. Потому что знал: все только начинается. И в этой новой игре он не собирался проигрывать. Ни ей. Ни себе. Ни судьбе, которая свела их вместе. Он — генерал-адмирал. Он — тот, кто не знает поражений. И она — его главная победа. Даже если сама об этом еще не догадывается. — Вы арестованы! — голос Огрона прозвучал как удар хлыста, рассекающий воздух. Он взмахнул рукой — жест короткий, отточенный, не терпящий возражений. Гвардейцы, до этого застывшие каменными изваяниями, мгновенно ожили, и двое из них, самых крепких, скрутили маркиза: один — по правую руку, другой по левую. В глазах Огрона, обычно насмешливых и холодных, сейчас пылает торжествующий огонь под стать Валтору. Губы его растянулись в хищной, почти звериной усмешке — не той, что появлялась на балах в присутствии хорошеньких дам, а той, что предшествовала смерти врага на поле боя. Маркиза словно подменили. Безумие, дикое, необузданное, исказило его лицо, превратив в гримасу первобытного, животного ужаса, смешанного с яростью. Глаза налились кровью, зрачки расширились, ноздри раздувались, жадно хватая воздух. Он рванулся вперед — прямо на Блум, к этой суке, что сломала все, что он выстраивал годами! , сжимая дрожащие, скрюченные пальцы, готовые сомкнуться на ее тонкой шее. Хриплый, гортанный крик вырвался из его груди, не похожий на человеческую речь: — Я убью тебя! Слышишь?! Убью, мразь! Но он не успел сделать и шага. Валтор в пол-оборота кинул на него брезгливый взгляд, и в то же мгновение те же двое крепких гвардейца действовали синхронно, без единого слова, без единого взгляда — как два механизма, отлаженные годами совместной службы. Железные пальцы впились в руки маркиза, заламывая того с двух сторон, пригибая к полу. Мужчина дернулся, зарычал, попытался вырваться — но его словно заковали в цепи мертвой хваткой. — Я найду вас! — захрипел маркиз, брызжа слюной, когда гвардейцы повели скрюченное тело к выходу. — Всех найду! Убью! Убью! Он смеялся. Страшно, надрывно, с надломом, от которого у присутствующих мороз шел по коже. Смех безумца, который уже не верит в свою победу, но отчаянно, по-животному цепляется за последнюю иллюзию — что он еще что-то значит. Гвардейцы поволокли его к выходу. Крики и вопль совсем недолго разносились по коридору, затихая где-то вдали, пока тяжелая дубовая дверь не захлопнулась, отрезая их от гостиной. Наступила тишина. Гулкая, звенящая, полная долгожданного спокойствия. Рина, стоявшая до этого как изваяние, вдруг вздрогнула, словно избавилась от морока, и обхватила себя за плечи, отчего-то пытаясь согреться, в то время, как широко распахнутые изумрудные глаза, не в силах оторваться, все смотрели на дверь, за которой скрылся тот, кого она называла мужем. — Как же… — голос ее задрожал, сорвавшись. — Что теперь с ним будет? — Пожизненное заключение, — отрезал Валтор, даже не глядя в сторону двери. — А может, каторга. В любом случае это уже решит суд. Мое дело — предоставить доказательства. Но поверьте, приговор вынесут по всей строгости. В этот раз извернуться не выйдет. — Будете ждать его? — Огрон, стоявший чуть поодаль, приподнял бровь. Острые, как льдинки, голубые глаза сузились в тихом, изучающем прищуре, в котором смешались и насмешка, и холодное любопытство. — Нет, — замотала головой Рина, и в этом движении было столько решимости, сколько не было в ней никогда прежде. А на розовых губах, еще минуту назад бледных и дрожащих, вдруг расцвела улыбка. Первая улыбка за много лет. Свободная. Легкая. И такая нежная, что просто невозможно не улыбнуться в ответ. — Я хочу подать на развод. Огрон усмехнулся. Уголки его губ чуть приподнялись, но глаза горели в легком прищуре. Он коротко кивнул, как бы принимая ее выбор. Или подтверждая, что она наконец-то сделала правильный шаг. — В таком случае мои люди помогут вам это сделать как можно быстрее и легче для вас, — Валтор склонил голову в легком почтительном поклоне. Голос ровный, спокойный, даже обыденный, с каким обсуждают на балах погоду, но в тоне чувствуется та самая стальная уверенность, которая не оставляла места для сомнений. Рина улыбнулась уголком губ и подняла на него свои зеленые глаза — влажные, полные сдерживаемых из последних сил слез. Но голову держит ровно, со всем присущим ей аристократическим изяществом и гордостью, которые и не дают ни единой слезинке заскользить по щекам. — Но… вы ведь соврали, да? — осторожно прошептала она, и в этом шепоте была почти мольба. — Вы… — тут она замолчала, прикусив губу, будто боялась озвучить свои собственные мысли, но все же заставила себя задать тревожащий вопрос. — Вы… вы все подстроили? Да, она хотела освобождения, она хотела наказать своего мужа, уйти и подать на развод. Но… не такой ценой. Если это все было подстроено, если все обвинения были скомпрометированы… Получается, она сломала жизнь ни в чем не повинному человеку, который пострадал из-за нее. Если это так… Сможет ли Рина дальше жить с подобной невыносимой ношей на душе? — Сожалею, — произнес он, а в ледяных глазах ни капли жалости. Только холодная и беспощадная правда, — но увы — нет. И Рина выдохнула. Шумно, прерывисто, будто все это время ее держали под водой и наконец отпустили. В этом выдохе было все: и облегчение, и горечь, и странная, почти болезненная радость от того, что она наконец-то знает правду, и что эта правда — окончательна и бесповоротна. Она свободна, и теперь в полной мере может сделать то, что должна была сделать давно. А дальше для Рины открылась страшная, леденящая душу тайна, отчего маленькая хрустальная слезинка, которую она так долго сдерживала, все же скатилась по белой, как мрамор, щеке. Тот человек, которого она боготворила, которого любила, – был совершенно не тем, за кого себя выдавал. Он украл даже имя. Чужое, как и все остальное. По церковным записям, его звали Эдгар. Имя необычное, на иностранный манер — говорят, старый маркиз увлекался западными романами и в шутку назвал младенца в честь героя одной из книг. Кто знает, может, именно это странное, не крестьянское имя и определило его судьбу. В том же году у господ дома дель Кампо, где его родители служили верой и правдой уже не одно поколение, тоже родился долгожданный сын. И маркиз, счастливый и окрыленный, в приливе щедрости одаривал всех новорожденных в этом году красивыми аристократическими именами. Эдгар с детства чувствовал себя особенным. Не таким, как братья и сестры. Не таким, как родители. Он смотрел на господский дом, на наряды, на манеры, на бокалы с золотым вином, и в его душе росла не просто зависть — жажда. Он хотел большего. Не пахать поле. Не подавать на приемах. Не кланяться. Он хотел быть господином. Юноша оказался сообразительным. Он подносил бокалы, разливал вино и внимательно следил за карточными играми аристократов, подглядывая из-за ниши в стене, что всегда была прикрыта шторами. Запоминал. Просчитывал. Впитывал каждое слово, каждый жест, каждую интонацию. А когда вырос, набрался мужества и обаяния, его самого уже отправляли прислуживать на приемы. И он слушал. Запоминал. Учился держаться, улыбаться, кланяться. За верность и хорошую работу, а может, потому, что уже старый маркиз чувствовал какую-то странную ответственность за того, кому сам дал имя, Эдгару разрешили пользоваться библиотекой. И мальчик рос — в книгах, в мечтах, с четким, железным осознанием: «Моя жизнь будет другой». Он действительно отличался умом. Мог уехать в город, получить образование, построить жизнь своим трудом - глава поместья только поощрял такое желание и давал деньги на начало пути. Тот, кто не хотел – ради Бога, оставайся в нашей большой семье! Маркиз давал выбор каждому. Но Эдгар выбрал другой путь. Более простой. Более короткий. И бесконечно жестокий. В поместье дель Кампо, где рос Эдгар, жили не просто господа и слуги. Там жила семья. Настоящая. Не по крови — по духу. Старый маркиз был человеком редкой души. Сын его — молодой господин — таким же вырос: добрым, справедливым, никогда не поднимал руку, не позволял себе грубого слова. Поместье дель Кампо было уникальным местом, где хозяева относились к каждому как к человеку, а не как к прислуге. Поддерживали, не разлучали семьи, давали деньги на учебу. Каждый был сыт, обут, одет. Каждый был безмерно благодарен. Дворовые плакали, провожая молодого господина на войну. Бабы крестили вслед, мужики низко кланялись. А потом случилось несчастье. Сначала скоропостижно умерла маркиза. Маркиз состарился прямо на глазах — всегда статный, с железной осанкой, с непреклонной волей, он вдруг поседел, осунулся, сгорбился. Простые мужики смастерили ему хорошую, крепкую трость. Женщины расписали ее гордой фамильной геральдикой. И пришли к своему господину всей толпой как на праздник. Маленькая, скупая слеза заблестела в уголках его глаз. Он поспешил стереть ее рукавом — никто никогда не видел маркиза плачущим. Даже после смерти жены он запирался в своих покоях, подальше от чужих глаз. А тут… не сдержался. С тех пор маркиза не оставляли одного ни на минуту. Всей деревней решили: добро надо отплатить добром. И вдруг пришло письмо. Сын писал, что война заканчивается, что он жив и здоров, и всего через месяц будет дома. Маркиз ожил. В потускневших глазах вспыхнула жизнь. Он, весь скрюченный, шаркающий, маленькими быстрыми шажками носился по поместью, готовясь к приезду сына. Лично контролировал качество масла, молока, сытость блюда. Пальцем проверял, чтобы не было ни пылинки. Чтобы стулья не скрипели, чтобы в избах было чисто. Разорванная рубашка? Заменить! Передник с незаметной заплаткой? Заменить! Бабы не могли нарадоваться, смахивая слезы от счастья, мужики с особым усердием выполняли любой приказ. Все ждали и надеялись. Но за неделю до знаменательного события прискакал гонец. Черная лошадь, черное письмо с черной печатью. Молодой господин больше не приедет домой. В поместье воцарилась траурная тишина. А маркиз… маркиз продолжал готовиться. Он не знал. Ему не сказали. Как можно было своими руками отправить старика в могилу? Эдгар единственный вызвался передать письмо. Его отговаривали, запирали в сарае от греха, пусть уж лучше пожилой господин доживает свой век в счастливом неведенье. Но он умел убеждать. И однажды вечером, когда маркиз уже готовился ко сну, в дверь тихо постучали. Старик встретил Эдгара как родного. Усадил в кресло, налил лучшего вина. Все говорил, говорил, говорил о молодости, о жене, о том, какой у него замечательный сын и как Эдгар внешне на него похож. Тот кивал, улыбался, поддакивал. Даже смеялся вместе с ним. А затем протянул конверт. Эдгар смотрел, как у бедного старика не выдержало сердце. Тот отдал Богу душу с письмом в руках, где сообщалось о смерти единственного сына. Если бы помощь пришла вовремя, старого маркиза можно было спасти. Но Эдгар не спешил. Он сидел в кресле, попивал вино и ждал. Собирал печати, документы, подписи. Потом были взятки, махинации. И вот он уже — маркиз дель Кампо. Помогал ли кто-то теперь уже нынешнему маркизу дель Кампо, или Эдгар сам смог все провернуть – уже не столь важно, вот только поместье уж больно быстро было продано. Что случилось с ним в дальнейшем — неизвестно. В документах об этом ни слова. Деревня вымерла — то ли от пожара, то ли от болезни, то ли еще черт знает от чего, но свидетелей не осталось, а вот хорошая плодородная земля… Но мы отвлеклись, это уже совершенно другая история, которая теперь совсем неинтересна. Деньги решают многое: открывают все двери и как по волшебству закрывают глаза. И глуп тот, кто говорит, что они не правят жизнью. "Чудом выживший" маркиз продал землю и приобрел новую. Новую прислугу, новую жизнь. Вот только денег покойного маркиза ему оказалось мало. Жадный, азартный, он попытал счастья в картах. Были взлеты, были падения. Благо вспомнил: у сына маркиза была невеста. Красавица, умница, из богатой семьи и, о какое везенье!, с которой сына покойного маркиза обручили еще при рождении и с которой они ни разу не виделись. Дальше — все банально. Влюбил. Привязал. Использовал. А когда обвенчались, почувствовал абсолютную власть и полную безнаказанность. Ни Валтор, ни Огрон долго не могли понять, что за мистическая удача сопутствовала этому человеку. И только по счастливой случайности, благодаря преследовавшим свои цели Блум и Рокси, справедливость наконец восторжествовала. Осталось дело за малым. Маркиза — всего лишь жертва. Людям графа не составит труда доказать это присяжным. Отвратительная история. История, которая началась с украденного имени и закончилась украденными жизнями. А та крошечная слезинка на щеке Рины — единственное, что осталось от настоящей любви. И от настоящей семьи, которую сожрало чудовище в человеческом обличье. Рина побледнела еще сильнее, до той самой прозрачной, почти восковой бледности, когда под кожей уже не видно ни кровинки, ни живого розового румянца. Губы, еще недавно сжатые в тонкую, бледную линию, предательски задрожали. Душераздирающий рассказ, ее собственное признание, вырвавшееся наружу после стольких лет молчания, в конец обрушило возведенную ей же самой стену. Слезы наворачиваются на глаза, сначала робко, потом все смелее, все больше, стекая тоненькими, прозрачными ручейками по щекам, оставляя на них влажные, блестящие дорожки. Она не помнит, кто из мужчин предложил ей белоснежный кружевной платок. Опомнилась только тогда, когда ткань уже была влажной от ее слез, а в груди, где только что клокотала острая боль, вдруг стало… тихо. Пусто. И в этой пустоте зародилось что-то новое. Решено. Завтра же и ни днем позже она поедет к себе домой, в поместье, где ее ждут маменька и батюшка, обнимет их так, как не обнимала уже долгие годы, уткнется лицом в родное плечо и все-все расскажет. О том, как сильно любит их, расскажет всю правду, что замужем была за мерзавцем, что он — убийца, что она, глупая, слепая, ничего не замечала, а если и замечала — молчала. Ее обязательно расцелуют в щеки, как маленькую девочку, которую любят просто за то, что она есть, немного поругают, но, разумеется, больше для вида, а у самих будут слезы на глаза наворачиваться, которые маменька будет спешно утирать платком, а батюшка отвернется и смахнет рукавом, и усадят за большой, щедрый стол, где будет пахнуть свежим хлебом и сладким пирогом. И она наконец-то достанет свои любимые платья — те, что годами пылились в дальнем шкафу, и начнет новую жизнь. Ту, где не будет места страху, унижению, приказам, от которых сводит зубы. Ту, где она будет сама себе хозяйка. От этих мыслей уголки ее губ дрогнули. Сначала робко, неуверенно, а потом все шире, все свободнее. Легкая, лучезарная улыбка — первая настоящая улыбка за долгие годы, засияла на ее прекрасном, заплаканном лице, озаряя его изнутри каким-то новым, незнакомым светом. — Благодарю, — прошептала Рина, и в этом шепоте было столько чувств, что воздух вокруг, казалось, стал теплее. Она крепко, почти по-родственному обняла сначала едва сдерживавшую слезы Рокси, в фиалковых глазах которой плескалась неподдельная радость, а следом и Блум. — Теперь я свободна, — а затем, Рина вдруг отстранилась, схватила Блум за руки, прижимая их к своему сердцу так сильно, так жарко, словно хотела передать через это прикосновение всю свою признательность. — Эти деньги теперь ваши, — кивнула она в сторону подноса, где горой лежали цветные бумажные купюры и ее чек. — Прошу вас, не отказывайтесь! Это самая малость, что я могу для вас сделать! — и, смущенно опустив глаза, добавила с заигравшим на щеках легким, трогательным румянцем. — Я буду молиться за вас… — Это лишнее, — едва не скривилась Блум, но все-таки взяла себя в руки, и вишневые губы, пусть и с трудом, растянулись в ответной, чуть снисходительной, но искренней улыбке. — Скай, — спокойным, размеренным тоном приказал Валтор, вполоборота повернувшись к мужчине, замершему в ожидании за его спиной, — проводи, пожалуйста маркизу до кареты. Распорядись, чтобы ее сегодня одну не оставляли. И пусть подготовят все к завтрашней процедуре. Скай склонил голову в легком, почтительном поклоне, приложив правую руку к сердцу. Затем, с той самой безупречной, врожденной учтивостью, которая отличала его от простых слуг, предложил Рине локоть. Она, чуть помедлив, с робкой, стеснительной улыбкой приняла предложение, и тонкие пальцы несмело коснулись его рукава. Тихое шуршание платья, неловкий, но уже уверенный цокот каблучков. Дверь бесшумно открылась и закрылась за ними, и гостиная опустела. Как будто ничего и не было. Не было гостей, чьи голоса недавно звенели от негодования и восторга. Не было спектакля двух актрис, которые разыграли эту партию с таким мастерством, что даже искушенные зрители поверили. Не было игры, перевернувшей две жизни с ног на голову. Только тишина. Только спокойствие. Только легкий, едва уловимый аромат духов, смешанный с запахом горячего воска и дорогого дерева. Даже мужчина в черном, этот безмолвный, невозмутимый то ли свидетель, то ли палач, куда-то незаметно проскользнул, растворился в тени, оставив после себя лишь легкое ощущение чужого, беспристрастного присутствия. Однако в воздухе будто застыли недосказанные слова, невесомые, но осязаемые, как первый морозный узор на стекле. Валтор проводил Рину взглядом, но мысли его были не с ней. Он медленно, точно через силу, повернулся к Блум. Смотрел долго, тяжело, так, будто видел ее впервые. Не ту, что сидела за карточным столом в дорогом платье, не ту, что разыгрывала спектакль, а ту, что стояла за всем этим, ту, что выиграла не просто партию, а войну. А потом… ничего не сказал. Только протянул руку. Блум лениво, без интереса, скользнула взглядом по его ладони и… ничего. Ни тепла, ни холода. Только тишина. Только легкая, едва заметная усмешка, застывшая в уголках вишневых губ. Не просто не взяла его руку, она даже головы не повернула. Огрон, наблюдавший за этой немой сценой с ленивым, почти сонным интересом, устало потер переносицу большим и указательным пальцами. С виду он казался абсолютно расслабленным, даже слишком, но этот жест выдавал его с головой: где-то внутри, под слоем напускного спокойствия, тлело напряжение. Он уже было собрался что-то сказать Валтору, вставить какую-нибудь колкость, отшутиться после весьма будоражащих событий, чтобы разрядить повисшую в воздухе тишину, но граф даже не взглянул на него. Он ждал. Ждал ее ответа. И в этом ожидании чувствовалась та самая хищная, застывшая перед прыжком неподвижность, которая не предвещала ничего хорошего, что Огрон понял: сейчас не время для шуток. Однако терпение Валтора лопнуло. Пальцы его дрогнули — едва заметно, почти неуловимо, словно он сдерживал себя из последних сил. Коротким, тихим движением он кивнул другу на дверь. Огрон усмехнулся — краешком губ, с той ленивой, уверенной насмешкой, от которой у Рокси всякий раз перехватывало дыхание, и она не могла понять, от страха или от чего-то другого. — Пойдем, мошенница, накормлю тебя. Рокси уже открыла рот, чтобы возмутиться, кого этот наглый выхухоль назвал мошенницей?, но не успела. Крепкая, горячая рука с осторожностью, но весьма требовательно легла на ее талию, пальцы чуть сжались, притягивая ближе, а другая мягко, но решительно взяла ее ладонь. От этого прикосновения по телу Рокси пробежала такая волна, что она на мгновение забыла, как дышать. Легкий румянец проступил на женских щеках, но ноги против воли, точно по рефлексу, сами уперлись в пол. Огрон, однако, этого словно и не замечает. Он чуть ли не на руках несет ее к выходу, вздыхая про себя и закатывая глаза на это ненужное, но такое трогательное упорство. Надо будет — подхвачу на плечо и так понесу. Отчего-то эта мысль особенно понравилась Огрону. Было в ней что-то первобытное, будоражащее, отчего внутри разливался теплый, тягучий жар. Он почти видел, как она брыкается, как ее длинные пряди разлетаются, как она шипит, но не может вырваться, а потом — сдается и сама тянется навстречу его ласке… И от этой картины в груди сладко сжалось. Но если его маленькая царица хочет поупрямиться… он почему-то не против. Наоборот, Огрон вдруг поймал себя на мысли, что ему это даже нравится. Это сопротивление, эта искра, этот блеск в глазах, который она пытается спрятать, но получается весьма скверно. А Рокси обуяла паника. Мало того, что Огрон точно каменный, ему хоть бы что на все ее упорство, а ведь она столько сил приложила! Она вскинула обеспокоенный взгляд на Блум. Дураку понятно, что ее уводят — графу приспичило остаться с Блум наедине, и, судя по выражению ее лица, та тоже не в восторге. Вот только голубые глаза в лукавом прищуре, вздернутые уголки губ в полуулыбке-полуухмылке и легкий кивок головы говорили яснее слов: «Иди». Рокси, тяжело вздохнув, нахмурилась, но все-таки позволила Огрону себя вести. Однако ей это быстро надоело. Как только за ними с глухим, тяжелым стуком захлопнулась дверь, отсекая их от мягкого света гостиной, она тут же начала извиваться змеей, с каким-то особым, почти отчаянным упоением пытаясь скинуть с себя его так по-хозяйски вцепившуюся лапищу. — Не устала еще? — усмехнулся Огрон, наблюдая за ее потугами с ленивым, почти снисходительным интересом, продолжая вести по темному коридору. Не по тому, по которому в тронный зал вели всех гостей, а по тому, где они шли с Блум и были пойманы гвардейцами, что уже само по себе заставляет насторожиться. Так в добавок в его голосе не было ни раздражения, ни злости — только спокойная, твердая уверенность мужчины, который знает, что рано или поздно получит свое. Накрутив себя и не на шутку перепугавшись, Рокси с еще большим рвением начала скидывать с себя его железную руку. Ей Богу, как тиски! Ни сдвинуть, ни вывернуться. Она дернулась, пытаясь отстраниться, но его пальцы лишь сжались чуть плотнее — не больно, но настойчиво, давая понять, что она никуда не денется. — Может, уберете уже свои руки? Не под конвоем все же ведете! — Ты злишься, потому что голодная. — невозмутимо ответил Огрон. В голосе его по-прежнему не было ни тени насмешки, только спокойная, твердая уверенность, которая сводила ее с ума больше, чем любая грубость. — Вот покормлю тебя и подобреешь. Его пальцы на талии сжались чуть сильнее, скользнули по ребрам, щекоча, дразня, оставляя за собой горячие следы, от которых по коже бежали мурашки. От неожиданности Рокси взвизгнула, негромко, скорее испуганно, чем возмущенно, и… со всего маху наступила мужчине на ногу, неосознанно вложив в этот удар все свое раздражение, всю свою злость на него, на себя, на эту странную, непонятную дрожь, которая разливалась внутри. Сзади послышалось сдавленное шипение. Рокси замерла, испуганно распахнув глаза, и медленно, очень медленно повернулась. В полумраке коридора Огрон смотрел на нее так… У Рокси перехватило дыхание. В голубых, почти прозрачных в этом тусклом свете глазах не было злости. Было что-то другое. Что-то, от чего сердце сжалось, а потом забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. — Ты… — начал он, и голос его, низкий, с хрипотцой, вдруг стал тихим, почти ласковым. — Ты даже не представляешь, как мне это нравится. Он сделал шаг вперед, а Рокси, сама не понимая как, шагнула назад, но уперлась спиной в холодную стену. Огрон остановился в нескольких сантиметрах от нее, нависая, заслоняя собой и без того слабый свет от канделябров. — Что вы делаете? — прошептала она, и голос ее дрогнул, выдавая страх или то, что она принимала за страх. Рокси едва успела вскинуть руки, как ладони уперлись в его крепкую грудь. — Ничего, — так же тихо ответил Огрон. — Просто смотрю на тебя. Он поднял руку медленно, осторожно. Пальцы коснулись ее щеки, скользнули по скуле, по губам. Рокси вновь затаила дыхание. Стоит неподвижно, как кролик перед удавом, и не знает, хочет ли она убежать или… Нет, никаких или! — Ты невыносима, — сказал Огрон плавно склонив голову набок, словно рассматривая, в то время как губы его растянулись в ухмылке. А Рокси стоит, и не знает, что сказать. Да и тело предательски не слушается. Губы приоткрылись в судорожном вдохе, но слова так и не пришли. Только его пальцы, все еще касающиеся ее лица. Только его дыхание, смешанное с ее. Он близко. Слишком близко. И с каждой секундой вдавливает своим горячим телом в каменную стену. Господи, маменька, наверное, даже представить не могла, что когда-то ее дочь будут прижимать в темном коридоре королевского дворца с явно недвусмысленными намеками. — Вы сами виноваты, — взглотнув ком в горле, наконец пролепетала Рокси, и чуть ли не зажмурилась от досады, когда вместо уверенного тона, голос против воли спустился почти до полушепота. — Не поверишь, но кажется, я уже как-то привык к этому, — Огрон подался вперед, наклонившись к ее уху, и уголки жестких губ дерзко взметнулись вверх. Его дыхание горячее, прерывистое, опалило нежную кожу, и Рокси вздрогнула, будто ее пронзило острой иглой. — Упрямство тебе идет, — прошептал он так тихо, что она едва расслышала. —Только я все равно добьюсь своего. — Когда это вы успели привыкнуть?.. — начала было Рокси. В ее голосе должен был прозвучать вызов, та самая дерзкая, уверенная колкость, которой она так лихо орудовала за карточным столом. Но слова, приготовленные для удара, вдруг растворились в шепоте. В голове стало пусто. Только его баритон, низкий, с хрипотцой, этот жар, исходивший от мужского тела, только его рука, сжимавшая тонкую талию так, будто она была не просто очередной девушкой в темном коридоре, а… чем-то ценным. И на мгновение, всего на мгновение, Рокси позволила себе утонуть в этом новом ощущении. Ей казалось, что воздух стал гуще, что время остановилось, а сердце колотится где-то в горле, растекаясь сладкой истомой по всему телу. Но вдруг что-то внутри неприятно царапнуло. Резко. Отчетливо. Как холодный ветер, гуляющий по каменным подземельям. Очередная. Опомнись. Что ты делаешь? Внутренний голос прозвучал так отчетливо, что Рокси чуть ли не вздрогнула, словно ее окатили ледяной водой. Она моргнула раз, второй, и сладкий туман, застилавший глаза, начал рассеиваться. Господи, что же это я? Мысли, мгновенно вернувшие ясность, ворвались в голову с пугающей стремительностью. Я веду себя как ослепленная дурочка! И все потому, что… Она чуть ли не зарычала от собственной глупости и наивности. Потому что впервые в жизни мужчина так… Это просто неожиданность, вот и все. И, безусловно, это чертовски приятно, но… это просто реакция на необычность, а не на него самого. Тем более так он ведет себя со всеми. Не успела эта мысль проскользнуть, как другие, словно сами по себе вернули ее в начало вечера, снова и снова напоминая, как Огрон смотрел на тех девиц на балу, как те вились вокруг него, как он улыбался им той же самой, ленивой, опасной улыбкой. Как он брал их под руку, как шептал что-то на ухо, отчего они краснели и таяли, как воск на солнце. Он привык получать не просто женское внимание. Он привык получать их самих. Рокси почувствовала, как щеки заливает предательским румянцем — не от смущения, а от злости на себя. Она не имела права разомлеть. Не имела права позволить ему думать, что он так легко может сбить ее с толку. Да, она действительно моложе, не так опытна по сравнению со взрослым мужчиной, но она и не наивная девочка, которая падает в объятия первого встречного, даже если этот «первый встречный» смотрит так, что румянец разливается по щекам густой краской все больше и больше. — Отпустите… — голос ее прозвучал тихо, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. Короткая пауза, в течение которой она успела склеить разбитое достоинство, вдохнуть полной грудью и стряхнуть наваждение. И когда она заговорила снова, в ее тоне не осталось и следа прежней растерянности. Ни дрожи, ни неуверенности. Только сталь. Холодная, звонкая, отточенная. Даже если внутри все еще трепетало, даже если сердце колотилось о ребра, она уже взяла его под контроль. По крайней мере, Рокси хотела, чтобы это было так. Однако чувство легкого смущения все еще не отпускало ее. Рокси не знает, куда деть глаза — в пол, где плясали тени от свечей, на его руки, которые все еще сжимают ее талию, или на крепкую мужскую грудь, вздымавшуюся в ровном, спокойном дыхании. Взгляд метался, не находя опоры, и только когда Огрон чуть наклонился, так, что его дыхание вновь опалило ее щеку, Рокси замерла и, кажется, перестала дышать. — Ты боишься меня? — прошептал Огрон, а в бархатной хрипотце было столько самодовольной неги, что Рокси едва не скривилась. Он ведет носом от ее щеки к виску и обратно, как довольный кот, который нашел самое теплое место в доме, щекоча нежную кожу, так, что мурашки забегали по телу. От страха мурашки. Больше не от чего. — А как вы думаете, — зацепившись за эту чертовски правильную и так вовремя проскользнувшую мысль, Рокси вдруг нахмурилась, дернув головой в сторону, уходя от его настойчивых губ, которые все равно успели легким, почти невесомым поцелуем мазнуть по ее шее. — Меня прижимает к стене в потаенном темном коридоре, закрытом для простых гостей, где нет ни души, кроме гвардейцев, мужчина, что в два раза больше и сильнее меня. Что еще мне остается, как не бояться? — Откуда ты знаешь, что это закрытый коридор? — прищурился Огрон. Брови его тут же свелись к переносице, отчего лоб встревожили крупные морщины. По лицу пробежала холодная настороженность адмирала. — Догадалась, — судорожно пожав плечами, тихо проговорила Рокси и сразу же опустила глаза, чтобы он не заметил в них даже намека на панику. А про себя едва не застонала от собственной неосмотрительности. А что, если он догадался, что они с Блум собирались пробраться на совещание? Что встретили гвардейцев, которые их чуть не арестовали по подозрению в шпионаже в этом же самом коридоре… Господи, какой ужас! От стыда Рокси захотелось спрятать лицо в ладонях. И если бы Огрон не удерживал ее, она непременно так и сделала. Еще и смотрит так пристально, словно чует, что она врет. Ну точно! Вон и глаза прищурил. — Предположим, я поверил тебе, — выдохнул Огрон, и низкая, бархатная хрипотца обожгла ее кожу горячим шепотом. По позвоночнику пробежала дрожь отнюдь не от страха, а от того странного, почти болезненного напряжения, которое возникало каждый раз, когда он оказывался так близко. — Хотя, — тут он усмехнулся, и в полумраке, рассекаемом редкими отблесками свечей, его глаза сверкнули хищным, теплым огнем, — судя по сегодняшней игре, логика и дедукция у тебя работают потрясающе. Так что, возможно, ты и вправду просто догадалась. Он снова склонился к ней, и его дыхание, горячее, прерывистое, вновь опалило ее кожу, заставляя девичье тело предательски напрягаться. Она не могла дышать. Не могла думать. Только чувствовать — его близость, его жар, его присутствие, которое заполняло собой все пространство, вытесняя воздух и здравый смысл. Но она заставила себя фыркнуть. С вызовом. С той самой язвительной насмешкой, которая всегда спасала ее, когда нужно было спрятать растерянность за обликом дерзости. Щеки горят от прилившей к лицу крови, кончики пальцев начинают дрожать. Но она улыбнулась. Лениво, снисходительно, будто происходящее было ей совершенно безразлично. Будто его близость, его голос, его крепкие и такие горячие руки, сжимающие ее талию, не заставили ее забывать, кто она и где находится. — Мужчины… — протягивает Рокси, и каждое слово приторное и тягучее, как мед, с легкой, почти, если не брезгливой, то презрительной ноткой. — От вас одни обещания. Сначала напоить, накормить, удивить, а в итоге, — она забавно сложила губки и демонстративно щелкнула ими с таким красноречивым звуком, словно лопнул мыльный пузырь, заставив Огрона от полного недоумения и неожиданности вскинуть брови, — пустой звук. Слова, которые так и остаются словами. Ничего, кроме воздуха. Она хотела, чтобы это прозвучало уверенно. Чтобы он поверил, что ей все равно. Чтобы он не заметил, как дрожит ее голос, как сердце колотится о ребра и дрожат пальцы, как она боится, что провокация не сработает и он не отпустит ее. Огрон не ответил сразу. Он просто смотрит на нее долго, пристально, изучающе, будто пытается понять ее мысли. И пока ему не нравится то, к какому умозаключению он пришел. А затем мужские губы растянулись в странной, почти пугающей ухмылке, от которой у Рокси вновь пробежали мурашки. Он медленно наклонился к ней, нависая, и тень его большого, массивного тела накрыла маленькое и такое нежное девичье, заставляя невольно вжать голову в плечи. — Ну-ка, расскажи, — приблизился он так близко, что Рокси почувствовала его горячее дыхание на своих губах, — кто и что тебе еще предлагал? Пальцы на ее талии чуть сжались — не больно, но возмутительно требовательно, с тем особым напором, который не оставляет сомнений: это не вопрос, это допрос. Тихие оранжевые блики свечей в канделябрах скромно лизали острые скулы серьезного лица, отчего темная плотная тень устрашающе ложится на другую его сторону. Невероятный жар, от которого у Рокси сбилось дыхание, с новой силой прокатился по всему телу. Осознание медленно просачивалось, отражаясь в широко раскрытых глазах, уступая место неожиданно охватившему ужасу. Внутри как по щелчку взбурлило негодование. Ох как захотелось дать пощечину по этому самодовольному, но, зараза, по-мужски красивому лицу — так, чтобы ладонь горела! Но, черт возьми, она должна дойти до конца! Взгляд его темный, глубокий, горящий чем-то страшным и жутким, отчего хотелось сжаться еще сильнее. Но вместо этого Рокси, назло ему, назло себе, гордо вскинула подбородок. — Мне никто и ничего не предлагал, — пожала она плечами как ни в чем не бывало, и в голосе ее зазвенела невинная беззаботность, которую она так мастерски научилась применять, когда батюшка ее уж больно настойчиво начинал сватать. — Просто пообещали. Для Огрона этот невинный жест сработал как красная тряпка для быка. Голубые глаза, только что темные и опасные, налились густой, почти черной кровью. Мощная грудь заходила ходуном, крылья носа разлетались так, что казалось, вот-вот повалит пар. Мышцы напряглись, словно у каменной статуи, проступая под весьма плотной тканью кафтана. Он смотрел на нее так, будто решал, что с ней делать, и Рокси неосознанно облизнула пересохшие губы, ибо решение его было явно не в ее пользу. — Так кто и что, — уж больно приторно прошипел он сквозь зубы, вот только за обманчивой мягкостью бархатного голоса зазвенела сталь, от которой, признаться честно, Рокси стало не по себе. Огрон придвинулся еще, уничтожая меж ними малейшее расстояние, которого и так практически не было. Его тело прижалось к ней, и Рокси чувствует, как его дыхание участилось, как его руки скользнули с ее талии чуть выше, почти к ребрам, сжимая так, что она не может двинуться. — Давай, не томи. Кто посмел обещать тебе то, что должен был обещать только я? По позвоночнику пробежал холодок. И ведь хочет стоять на своем, хочет продолжать эту игру, но его голос, взгляд, его тело, прижатое к ней, давят на нее, вжимая в стену, заполняя собой все пространство. И Рокси вдруг почувствовала себя такой маленькой по сравнению с ним, такой… Нет, и все-таки врать она не умеет. — Скай, — выдохнув, наконец, сдалась она, чувствуя, как слова застревают в горле. — Скай приглашал нас в Зеленую гостиную и обещал накормить. Господи, и почему она краснеет? Это все он виноват! Каким-то волшебством заставляет ее испытывать чувство вины, как будто она позволила себе что-то чрезмерно неприличное. Но ведь это не так! — Чем? — прохрипел Огрон. — Шоколадом, —добавила Рокси, по-прежнему отвернувшись, но даже не смотря на него, чувствует его тяжелый взгляд. — И вином. Ну и обещал нас развлечь в этот вечер. И тут же поняла, что последнее слово было лишним. Огрон едва заметно повел плечом, и в этом коротком движении было столько сдерживаемой ярости, что ей захотелось провалиться сквозь землю. Он молчал. Секунду. Две. А потом его губы растянулись в той самой, опасной ухмылке, от которой у Рокси сердце рухнуло в пятки. — Шоколадом, значит, — протянул он, и Рокси сама не поняла, от чего у нее загорелись щеки. — И вином. И, кажется, развлечениями? Огрон склонил голову набок, взгляд его стал еще более пристальным, еще более глубоким и пугающим, отчего Рокси не удержалась и взглотнула. Пальцы на талии сжались крепче, вынуждая Рокси тихо вскрикнуть, и прижал ее к своему телу так, что она почувствовала каждый мускул — твердый, горячий, напряженный. Согнутой в локте рукой он уперся в стену прямо над с ее головой, будто контролирует свою силу, дабы ее попусту не раздавить. — И ты пошла с каким-то незнакомым мужчиной, а меня, значит, боишься? — спросил он, едва не сморщившись. Ишь, как задело его! И голос стал ниже, почти спустился на шепот, но в этом бархатном шепоте было больше угрозы, чем в шипении ядовитой змеи. — Ты хотела сидеть с ним в уютной гостиной, пить вино, есть шоколад и… развлекаться? Рокси чуть не задохнулась от возмущения. Хотелось сказать что-то острое, колкое, что-то, что поставило бы его на место. Уж больно не нравился ей его тон. Да и в глазах, в его ухмылке, в том, как он смотрит на нее, читалось что-то такое, от чего она чувствовала себя раздетой. И одновременно с этим желанной. А вот тут ей стало по-настоящему страшно. — Я… — начала она и вдруг запнулась. — Я просто хотела попробовать шоколад, — выдохнула она наконец, чувствуя, как щеки заливаются предательским румянцем. Стоп. А почему она еще и оправдывается перед этим… мужланом?! — Сладкого захотелось? — говорит он с ухмылкой. — Я сделаю тебе так сладко, что предложения от других уже не сможешь принять. Рокси-и, — протянул он тихим голосом и уткнулся ей в шею, — ты сама пахнешь как самый сладкий шоколад. Рокси слабо дернулась, потому что, черт возьми, это оказывается так приятно. Он едва касается губами, а потом языком. Еще его щетина, вроде и колет, но не больно, а, скорее, наоборот… Но Рокси все равно пытается оттолкнуть его. Бесполезно. Он просто прижимает ее всем своим телом. — Не думала, что простой шоколад вызывает у вас столько эмоций! — возмутилась она. — Простой шоколад? — повторил он, хриплым, почти рычащим голосом. И смотрит вдруг так зло, исподлобья. — Ты знаешь, что мужчины, которые приглашают девушек в уютные гостиные пить вино и есть шоколад, обычно не останавливаются на шоколаде? — Фу! И как вы умудряетесь опошлить самые простые и обыденные вещи, — едва не поморщившись, выдохнула она, пытаясь сохранить остатки самообладания, упираясь ладошками в его грудь. — Он просто хотел исправить неприятный вечер. И с Блум мы были вдвоем. Он пригласил нас обеих. — Маленькая, наивная девочка, — не без удовольствия протянул Огрон, проводя костяшками пальцев по ее щеке и не сдерживая широкой усмешки, — если бы он приглашал только тебя, я бы уже свернул ему шею. Он говорит легко, обманчиво мягко, даже ласково, но от такого ярого диссонанса между тоном и произнесенными словами у Рокси по позвоночнику пробежали липкие мурашки. — Ты хоть понимаешь, что своим поведением могла найти на свою очаровательную… — тут он сдержался, цыкнул и нахмурился, — приключения? — Я?! — голос получился хриплым, отчего Рокси закашлялась. — Неужели не учили, что нельзя доверять незнакомцам, — склонив голову набок, впиваясь красивыми голубыми глазами, как когтями. — А я и не доверяю! — чуть ли не выкрикнула Рокси и изо всех сил толкнула ладошками в каменную грудь. От неожиданности Огрон отступил всего на полшага, но даже от этого маленького пространства она все равно почувствовала себя увереннее. — И вообще! Между прочем Скай очень галантный и достойный мужчина, — и смотрит на него снизу вверх, гордо вскинув подбородок, — он не зажимает девушек в темных коридорах. Он учтив и обходителен и уж точно ведет себя как настоящий джентльмен, — выпаливает Рокси и тут же мысленно бьет себя по лбу. Дура! Что я несу? Зачем! Зачем злит его? Вон как дышит часто. Но, раз уж начала, отступать некуда. — Так что, да, Скаю я доверяю намного больше, чем мужчине, которого я едва знаю, но который уже зажимает у стены и распускает свои руки, как будто я — портовая девка! — и вновь вложив всю свою злость, толкнула ладонями в мускулистую грудь. Огрон улыбается. Но как-то опасно. Хищно. — Ты правда так считаешь? — спрашивает, приподняв бровь, и уперся согнутыми в локтях руками по обе стороны от ее головы. — На кону моя репутация. Ты вынуждаешь меня показать, что ошибаешься. — Да что вы! — протягивает Рокси, нахмурившись. — Похитили, держите на цепи как декоративную собачонку, и даже шагу не даете ступить, в то время как сами развлекаетесь! Нет, я все понимаю, Бога ради, это ваша жизнь и ваши болезни в будущем, но зачем меня принуждать на это смотреть? Что за извращение такое?! — Так ты ревнуешь? — Огрон приподнял бровь, а пальцами осторожно коснулся ее щеки, но Рокси дернулась, как от огня, и фыркнула. Так забавно. — Зря. Расслабься, они мне неинтересны. — Не интересны, значит? — горько хмыкнула она, опустив голову. — Зачем мне кто-то, когда передо мной такая царица, — говорит, а сам ведет рукой по спине все ниже. — Это что-то наподобие комплимента? — Почему наподобие, — усмехнулся Огрон. – Хорошо, — тяжело вздохнув, продолжил он, — я действительно повел себя, назовем это так, некорректно… Да повел себя как полный идиот. А все оттого, что как какой-то щенок хотел посмотреть, что она будет делать. Посмотрел, бл… — Некорректно? — приподняла бровь Рокси, скривившись как от кислого лимона. — Это было унизительно. Или вам это кажется забавной шуткой? Ух, а взгляд-то какой! Девочка действительно оказывается темпераментная. Все-таки чутье у него отменное! — Нет, Роксана, сейчас я абсолютно серьезен, — сказал он, хотя губы сами растягиваются в ухмылке. — Давай признаем, что в этот вечер мы оба совершили ошибки. — Да с какой это стати?! — возмутилась Рокси. Нет, ну это уже откровенная наглость! Она опять хочет возразить. Упертая. Не успела Рокси ничего ответить, как Огрон резко наклонился и накрыл ее рот своими губами. А Рокси… даже не знает, как реагировать. Господи, это ведь ее первый поцелуй!.. И надо же — с этим наглым выхухолем. Судьба, определенно, издевается! А меж тем мужские губы словно исследуют ее. Впиваются, мнут, не дают вздохнуть. Пальцы сжимают волосы на затылке, чуть тянут, не больно, но и не давая отстраниться. А вторая ладонь… впивается в талию и идет выше. Мамочки… Это все явно плохо закончится. В голове сразу возник план. Да, пусть уже предсказуемый, но это единственное, что она может сейчас сделать. Словно почувствовав, что Рокси хочет потянуться к канделябру, Огрон вдруг ослабил напор, вводя ее в еще больше в замешательство. Она не понимает, что с ней. Она ведь не хочет этого поцелуя? Не хочет. Должна не хотеть. Но это легкое касание путает все мысли и вызывает трепетные мурашки по всему телу. Его губы теплые, мягкие и одновременно жесткие и требовательные. Огрон целует ее нежно, без напора, словно показывая разницу. Кончиком языка проводит по ее губах. И Рокси, вся зардевшаяся стыдливым румянцем, наконец сделала жадный вдох. Грудь ходит ходуном в попытке отдышаться. Голова кружилась… А он смотрит так пристально, самодовольно, с такой довольной ухмылкой, что Рокси просто не могла это вынести и стыдливо опустила голову вниз, уткнувшись в его плечо. Только сейчас до нее стали доноситься отдаленные звуки бала. И как же она раньше этого не слышала? Хотя, какое это сейчас имеет значение. Господи, что же я натворила? Поцелуй, всего лишь поцелуй, но для Рокси это было чем-то таким возвышенным, таким интимным, что можно было разделить только с любимым человеком. Но ведь, это Огрон ее поцеловал, так почему же ей так стыдно? Может, от того, что ей… понравилось? — Я принесу тебе шоколад, — тихо хрипит Огрон, прерывая поток спутанных мыслей, в то время как крепкая рука поглаживает мягкие волосы. — Самый лучший. Я принесу тебе столько, сколько ты захочешь. Но обещай мне одну вещь. Никогда больше не позволяй никому приглашать тебя на шоколад и вино. Ничего не ответив, Рокси выдавила сдержанный кивок. И что же мне сейчас делать? Как поднять глаза? Как быть дальше? — Пойдем, — зачем-то шепчет Огрон, а затем одной рукой он подносит ее ладонь к своим губам, оставляя жаркий поцелуй, а второй крепче сжимает тонкую талию, подталкивая дальше по темному коридору, туда, откуда слышны голоса и музыка бала. — Нас наверняка уже заждались. Рокси так и не подняла на Огрона глаз, но каждой клеточкой чувствовала его довольную ухмылку. Она сжала пальцы в кулак, пряча руки в складках юбки. Ногти впились в ладонь, оставляя болезненные полумесяцы, чтобы боль отрезвила и хоть как-то привела ее в чувства. Мысли путались, сердце все еще колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, пульсирующим эхом в висках. В ушах все еще звучал его голос, низкий, с хрипотцой: «Я сделаю тебе так сладко, что предложения от других уже не сможешь принять». И этот шепот, этот жар, эта бархатная угроза, которая была одновременно обещанием, — все это впилось в нее, как острая игла. А этот паразит как будто специально напоминает о себе, то сильнее сжимая пальцы на талии, то, поглаживая, вел руку вверх, почти до груди, дразня, распаляя, то обратно спускаясь к талии, не переступая рамки дозволенного. Рокси зажмурилась, чувствуя, как щеки заливает предательским жаром, а Огрону кажется это забавным вплоть до тихих смешков с довольно растянутых в усмешке губ. О-о, как же ему нравится ее смущать! А ее реакция заводит сильнее, чем пошлые разговоры. И это так… невинно, так чисто, но от того еще более возбуждающе. Хотя, по сути, он не делает ничего такого. А хотелось бы! Как варвару закинуть на плечо и увести ее к себе в пещеру. Смять, сжать, повалить. Чтобы она выгибалась под ним, кусала губы, сдерживая стоны, а он бы смотрел, как ее фиалковые глаза застилает пелена сладострастия, и знал: она его. И никакая Блум, даже самая черная ведьма, если б они существовали не только в сказках, конечно, не вырвет ее из его рук. Но нет. Огрон понял, что нахрапом и грубостью ничего хорошего, для него, разумеется, он не добьется. Тут надо действовать хитрее. Усыпить бдительность не только Рокси, но и Блум, которая, как богиня Артемида, разорвет его и глазом не моргнет за свою Керинейскую лань. От одного воспоминания у Огрона пробежали липкие мурашки по позвоночнику. Нет, и все-таки пока у него нет проблем с головой как у его друга, и он отчетливо осознает, что вместо прекрасной богини, рядом с ними настоящая Горгона. Черт знает, что у Валтора в башке, но… Огрон, как ни странно, его понимает. Более того, для него же это отличный шанс, прям подарок с выше! Пока Валтор отвлекает ведьму, он сможет завладеть этой красоткой. Нужна просто выдержка и терпение. Просто… Нихуя это непросто! Хотел ее засмущать этими невинными, по сравнению с тем, что я действительно хочу с ней сделать, прикосновениями, а вместо этого самому приходиться сцепить зубы до скрипа. Член неприятно упирается в ткань брюк. Быстро оттягиваю ткань и поправляю, пока не вошли в бальный зал, чтобы было не так больно. Но это ни черта не помогает. Все мысли только об этой маленькой вредине, которая вот уже в моих руках. Но нет, нужно продержаться оставшийся вечер и вести себя хорошо. Сам усмехаюсь про себя и понимаю, что не быть мне принцем из сказки. Какой к херам принц, когда хочется немного побыть медведем и заграбастать эту красоту. Смять, сжать, повалить. А когда хочется — надо делать. Всегда так было. И будет. Но не сейчас. А вот вечером… — Мы разве никуда не спешим? — спросила Рокси, вскинув бровь, буквально выдергивая мужчину из собственных мыслей. Огрон не ответил, только уголки его губ взмылись вверх в уж больно самодовольной ухмылке. В его завораживающих в свете свечей голубых глазах плескалось нечто, от чего у Рокси пересохло в горле. Почему-то ей захотелось прикрыться, обхватив себя руками, особенно в области декольте. Как-то не по себе от этого его взгляда. Стоявшие во всем белом мужчины, что так напоминают мраморные статуи, распахнули перед ними тяжелые дубовые двери, и музыка накрыла с головой — теплая, живая, почти осязаемая. Она ворвалась в уши, в грудь, в самое нутро, заставляя кровь пульсировать в такт скрипкам, которые плакали и пели одновременно. Виолончели вторили им низким, грудным стоном, а над всем этим парил звонкий, переливчатый смех, смешанный с шелестом шелка и цокотом каблуков. Пары кружились в вальсе, их платья распускались, как цветы, осыпая паркет кружевными лепестками, переливающимися в огнях. Сотни свечей в люстрах. Сотни лиц, смазанных в единый калейдоскоп красок. И все они, казалось, плыли в каком-то едином, завораживающем танце, подчиняясь музыке, которая рождалась из самого воздуха. Хрустальные люстры, отражаясь в бесконечных зеркалах, множили свет, создавая иллюзию бесконечности — будто зал не имел ни стен, ни конца, будто он растворялся в золотом сиянии, уходящем в вечность. Золото. Огонь. Зеркала. И в каждом отражении — чья-то улыбка, чей-то взгляд, чья-то жизнь, сплетенная в единый, бесконечный узор этого бала. Рокси вдохнула — глубоко, жадно, будто только что вынырнула из воды. Грудная клетка ее взметнулась и рухнула вниз, воздух горячий, густой, пропитанный запахами воска, духов и чего-то сладкого, почти приторного. И вдруг, среди этого водоворота звуков и света, она почувствовала странное, необъяснимое спокойствие. Здесь, под сотнями взглядов, под блеском люстр и шепотом сплетен, она была в безопасности. Огрон не тронет ее здесь. Не сейчас. Это была иллюзия, она знала, но она цеплялась за нее, как за спасительную соломинку. Она все еще боялась его, боялась его рук, его голоса, того, как он смотрел на нее. Но самое главное — она боялась, что больше не сможет сопротивляться. Рокси подняла голову, и ее взгляд зацепился за высокую величественную фигуру в темно-бордовом платье. Императрица. Она стояла в окружении придворных, тех, кто имел право находиться к ней ближе, чем остальные. Тех, чьи имена знали все, чьи лица были на портретах. Они кланялись, что-то говорили, улыбались, но Императрица смотрела не на них и, казалось, вовсе их не слушала. Она смотрела вдаль, сквозь толпу, сквозь танцующие пары, сквозь золото и огонь, и в ее взгляде, в слегка вздернутых уголках губ, было столько ледяной, непроницаемой отстраненности, что Рокси невольно поежилась. Рядом с ней стоял тот самый мужчина в черном камзоле. Тот, что вел их карточную игру. Он был неподвижен, как изваяние — высокая, сухая фигура, застывшая в тени Императрицы. Его черные глаза, острые, как бусинки, скользили по лицам танцующих, выхватывая детали, запоминая, оценивая. Он не моргал и, казалось, не дышал. Лишь немного склонившись к Ее Величеству, что-то говорил ей, едва шевеля губами, иногда прикрываясь рукой, дабы информация не попала в любопытные уши, а она слушала, не отрывая взгляда от зала, лишь изредка склоняя голову набок, как будто услышанное ее чрезмерно порадовало. Огрон слегка сжал ее локоть, привлекая внимание, отчего Рокси вздрогнула. Он наклонился к ее уху так близко, что его горячее дыхание опалило ее щеку. Его губы почти касались ее кожи, и Рокси почувствовала, как по шее вновь пробежали мурашки. — Этот человек, — прошептал он, и голос его был низким, вкрадчивым, полным той самой опасной, бархатной хрипотцы, — личный наблюдатель Императрицы. Он везде. Он видит все. И сегодняшняя игра не была случайной. Рокси замерла. Ее глаза широко распахнулись, продолжая рассматривать мужчину в черном, словно она увидела его впервые. В голове зашевелились мысли, пролетая шелковой лентой, завязываясь друг с другом в единый сплоченный узор. Она снова и снова проигрывала все события этой действительно странной игры, а теперь, многие вещи встали на свои места. Мужчина стоял по-прежнему неподвижно, как статуя, и смотрел прямо на Рокси, продолжая что-то нашептывать Ее Величеству. — Императрица… — прошептала Рокси дрогнувшим голосом на ухо Огрону, по-прежнему не в силах отвести от них взгляд. — Она все это подстроила. — Умница, — прошептал Огрон, не без удовольствия целуя ее кисть. Неизвестно, сколько бы Рокси так простояла, едва ни раскрыв рот, если бы не заметила, как из-под длинный черных ресниц на нее устремились морозные, обжигающие холодом глаза. Она не повернула головы и даже не шевельнулась, ни на мгновение не потеряв своей гордой величественности. Лишь едва уловимо вздернутые уголки губ и хитрый лукавый прищур, который Рокси показался уж больно знакомым, заставил ее судорожно сесть в глубоком реверансе, а Огрона почтительно склонить голову, приложив правую руку к сердцу. — Она довольна, — расплывшись в ухмылке, как кот на солнце, прошептал Огрон, а затем, всего одни легким движением, ловко развернул Рокси к себе за плечи. Тихие смешки слетели с его губ, когда в широко распахнутых фиалковых глазах заблестел ужас и страх. Конечно, кто в здравом уме смеет поворачиваться к Императрице попой? — Расслабься, — однако его, кажется, это ничуть не смущало. Наоборот, даже забавляло. В каких же они отношениях с Императрицей раз позволяют себе явно больше дозволенного? — Сейчас — мы всего лишь гости, которые хотят танцевать, — словно прочитав ее мысли, ответил Огрон, ведя руки с ее плеч ниже к локтям, пока горячие ладони не обхватили тонкую талию. — Если вы собрались пригласить меня на танец, это неправильная позиция, — усмехнулась Рокси, гордо вскинув подбородок. — У вас руки неправильно стоят. — Не только руки. И улыбается, засранец, а Рокси вспыхнула как спичка, на этот раз боясь опустить глаза и увидеть то, чего видеть не должна. Он наклонился, явно собираясь сказать что-то еще, что-то очень пошлое и смущающее, вот только Рокси вдруг встрепенулась, нахмурилась и развернулась так резко, что юбки взметнулись, ударив по ногам с шелковым шуршанием. Огрон не дрогнул, лишь прикрыл глаза, когда вместо нежной кожи коснулся ее волос. Он вытянулся не сразу, лишь тогда, когда с неожиданным для него самого порывом и упоением вдохнул легкий цветочный аромат. — Рокси! На мужском лице промелькнула тень досады — всего на мгновение, почти незаметно. Но в голубых глазах, когда он перевел взгляд на ту, кто окликнул Рокси, мелькнуло что-то острое. Настороженное. Как у хищника, который почуял угрозу, но пока не может определить ее источник. Как оказалось зря. Перед ними предстала очень миловидная девушка. Хрупкая и нежная как цветочек. Русые волосы убраны в простенький, но элегантный пучок, украшенный только небольшими розовыми цветами. Да и платье ее было уж больно скромно: без вышивки, без блеска драгоценностей, даже кружево у ворота скромное, почти незаметное, в цвет украшений в прическе, словно она выбрала его второпях, словно у нее не было другого, но подобрано явно со вкусом, в тон ее глаз цвета только распустившейся листвы. Ни жемчуга на шее, ни бриллиантов в ушах, ни даже тонкого браслета на запястье. Только серебряный крестик на тонкой цепочке — единственное украшение. Однако, несмотря на всю простоту, эта девушка притягивала к себе восхищенные взгляды мужчин и, как это обычно бывает, ядовитые женские. — Флора! — умильно и даже в некотором смысле по-детски воскликнула Рокси, расплывшись в улыбке. — Здравствуй, родная, — сказала с улыбкой Флора, крепко обнимая, как полагается при долгожданной встрече. — Как же я рада тебя видеть! Столько всего произошло с нашей последней встречи… А далее состоялся обыденный и даже традиционный разговор. Флора натура очень тихая, скромная, но очень чувствительная, поэтому едва сдержала слезы, говоря, как волновалась, когда узнала о нападении и похищении. Но соболезнований высказывать не стала, ибо как никто знала, какие у Рокси были отношения с отцом. Да и сама Рокси не без удовольствия кинула фразу о том, что наконец она может жить полной жизнью, чему она безмерно рада. — Флора… — вдруг отстранилась Рокси, беря ее за руки. — Что случилось? Ты бледная, как призрак. Она действительно выглядела бледнее обычного. Ее пальцы слегка подрагивали, а взгляд зеленых глаз был не просто тревожным или обеспокоенным, а почти отчаянным. А Флора словно утопала в своих мыслях, то и дело переводила глаза с ее лица на плечо, на руки, на платье — проверяла, цела ли она, не ранена ли, жива ли вообще. Что, в целом, само по себе в порядке вещей. Флора и Рокси были давними подругами чуть ли ни с детства. Она действительно всегда была как цветочек: нежная, хрупкая, застенчивая, но искренняя. Всегда переживала, волновалась больше, чем за себя, и старалась окружить заботой и любовью. Вот такой добрый и действительно светлый человек. Рокси не помнит, чтобы Флора когда-то на кого-то злилась, повышала голос, грубила или ерничала. Она — словно воплощение чего-то возвышенного, того, что многим людям просто не понятно в силу того, что они от этого слишком далеки. Но в то же время, про Флору нельзя сказать, что она излишне мягка, податлива или же боязлива. У нее — стальной характер. Все конфликты она решает не хуже имперских дипломатов. Она с легкостью может переубедить даже самого настырного и упорного человека. Даже сейчас, в такой трудный жизненный период, Флора стоит и улыбается так искренне, с такой любовью, что Рокси просто не может не улыбнуться в ответ. Она недавно осиротела. Из семьи у нее осталась только младшая сестра Миели, над которой она со всей ответственностью взяла опеку, в столь юном возрасте. Более того, взвалила на себя утопающее дело семьи — цветочную лавку, которая приносит гроши, а долгов — больше, чем она может выплатить за несколько лет. А ведь когда-то они были одной из богатейших семей дворянства. У них были целые оранжереи, приобретенные цветы из которых стояли в каждом поместье, дворце и даже во многих дворцах монархов по всему миру. Совпадением ли были пожары, а может делом рук конкурентов, уже не столь важно. У них осталась всего одна небольшая лавочка, маленькая, но уютная. И Флоре предстоит много работы, дабы восстановить дело всей ее семьи. Однако дела, видимо, идут не очень хорошо. Фиалковые глаза в легком прищуре вдруг устремились за спину девушке, туда, куда она неосознанно бросала обеспокоенные взгляды, словно от кого-то только что бежала и боялась, что ее найдут. И Флора вновь оглянулась через плечо — резко, нервно, как зверь, который чует опасность. Рокси проследила за ее взглядом, но в толпе, за ее спиной, никого не было. Только танцующие пары, смеющиеся дамы, важные кавалеры, чьи лица казались одинаковыми в этом водовороте движений и огней. Что-то Рокси это все не нравится. Ее определенно что-то тревожит. Если же это так, Рокси просто не может остаться в стороне. Однако есть некоторая сложность. Сейчас из Флоры под страхом смерти не вытрясти ни слова. Но надо же что-то делать! — Флора, — тут Рокси мягко сжала ее дрожащие ладони, развернувшись к Огрону. Тот сразу вытянулся во весь свой громадный рост, расправил плечи, и губы его растянулись в мягкой, но сдержанной улыбке, — позволь представить тебе. Огрон… — и вдруг задумалась. А какое у него вообще точное звание? А может, оно и не нужно? «Спутник» было бы слишком громко. «Спаситель» — слишком пафосно и откровенная ложь. «Похититель» — наоборот слишком честно. — Мой… знакомый! Идеально! Нейтрально и, главное, безопасно. Довольная своей маленькой победой, Рокси аж вся разулыбалась. А вот Огрон почему-то тяжело вздохнул, отчего плечи его сразу упали вниз. Мужчина приподнял бровь, услышав это слово, словно съел что-то кислое или, что намного хуже, услышал какое-то оскорбление в свой адрес. Но в глазах мелькнула насмешка, дескать, «Знакомый? И как часто ты целуешься со знакомыми в темных коридорах?». Фу, Рокси прям услышала его голос в своей голове и едва сдержалась, дабы не передернуть плечами. Огрон усмехнулся уголком губ, явно давая понять, что мысли Рокси в правильном направлении. Вот только дальше произошло нечто, что вогнало Рокси в полнейший ступор, заставив от полного удивления широко распахнуть глаза. Огрон сделал шаг назад. Он не просто поклонился — он совершил почтительный поклон, какой совершают настоящие аристократы, когда представляют их даме. Его спина выпрямилась, плечи расправились, и он склонил голову в том самом, безупречном, отточенном до совершенства жесте, который требовал этикет. Мужчина не разгибался, пока Флора не ответила на приветствие. Рокси смотрела на него, на этого человека, который буквально несколько минут назад зажимал ее в темном коридоре, который шептал ей на ухо непристойности, который держал ее так, будто она была его собственностью, и видела перед собой истинного аристократа. Человека, который знал свое место и чужое. Который мог быть и хищником, и, черт возьми, джентльменом. Он не просто знал этикет. Он жил в нем. И это было так… странно. Непривычно. И отчего-то безумно привлекательно. — Рад нашему знакомству, — произнес Огрон, и голос его был совершенно не тем, которым он шептал ей в ухо. Он был ровным, почти официальным, но в нем чувствовалась та самая, едва заметная, теплая нотка. Он взял руку Флоры и, не дожидаясь разрешения, коснулся ее губами — легко, почти невесомо, опять же, как того требовал этикет. Не интимно, не вызывающе. Просто как знак уважения. Флора вздрогнула от неожиданности. Ее щеки, и без того бледные, покрылись легким румянцем смущения. Она явно не ожидала такого жеста от человека, о котором слышала лишь как о «суровом адмирале» и «правой руке генерал-адмирала». Она перевела на Рокси удивленный взгляд, и Рокси едва заметно кивнула, подбадривая. — Я тоже, адмирал. Простите… — она сделала реверанс, немного неуклюжий, но вполне приличный, — я не ожидала… Вы так известны… Я слышала о вас. — Надеюсь, только хорошее, — усмехнулся Огрон, и Рокси едва сдержала вздох облегчения. Он снова был собой — насмешливым, опасным, но — вежливым. — Мой друг часто говорит, что моя репутация оставляет желать лучшего. Флора попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, почти болезненной. Она все еще дрожала. Огрон заметил это. Его взгляд на мгновение стал тяжелее, но он не сказал ни слова, только отошел на полшага, давая женщинам пространство для разговора. Очень кстати подошел мужчина во всем белом, предлагая игристое. И пока Флора брала бокал, Огрону хватило этих нескольких секунд. Горячая ладонь сжала локоть, вплотную притягивая Рокси к себе. — Ну разве, я не прелесть? Видишь, как хорошо я себя веду. — Похвально. В ваши-то годы уже пора бы научиться. — Мне полагается награда, — прошептал он чарующей бархатной хрипотцой, губами задевая мочку уха, отчего у Рокси сразу же по шее и плечам побежали мурашки. — Как все запущено, — как бы сожалеюще покачала головой Рокси. — Если вы идентифицируете себя лабрадором, добрый дядя в белом халате обязательно погладит вас по головке после приема таблеток. — Гадость какая, — скривился Огрон, представляя явно не то, а затем губы его растянулись в широкой ухмылке. — Я, знаешь ли, предпочитаю, когда меня треплют нежные женские руки, — тут он забавно заиграл бровями, на что Рокси закатила глаза, старательно пропуская грязные пошлости мимо ушей. — Хотя, можно начать и с этого. Но только после поцелуя. — Со знакомыми не целуются, — прищурилась она, упрямо сложив руки на груди и демонстративно вскинув подбородок. — Вот видишь, ты уже понимаешь меня без слов! — губы его еще довольнее растянулись, а руки подозрительно стали спускаться ниже по позвоночнику прямо к… Легким движением Рокси шлепнула его по ладони. И весьма вовремя, ибо ничего не подозревающая Флора уже развернулась, предлагая ей бокал, однако отчего-то ойкнула, устремив красивые глаза им за спины.

***

Зеленая гостиная, наконец, опустела, оставив их наедине. Двери с глухим стуком захлопнулись, и в комнате воцарилась та самая звенящая тишина, которая всегда предшествует буре. Свечи качнулись, отбрасывая на стены пляшущие тени, и Блум, даже не обернувшись, кожей чувствовала его взгляд на своем затылке. Тяжелый. Жаркий. Она стояла с поистине королевской осанкой, слегка склонив голову набок, и смотрела на поднос с деньгами так, будто на сокровища, доставшиеся после абордажа очередного графского корабля. И в этой позе, в этом показном равнодушии было столько вызова, что у Валтора свело скулы. Как же хотелось ринуться к ней, к этой нахальной, маленькой девчонке, схватить за волосы, да натянуть хорошенько, чтобы больше не смела отводить от него глаз. Припугнуть громким голосом, что всегда и со всеми работало отменно. Но только не с Блум и не сейчас. Он уже достаточно натворил. Хотя, какой уж там. Он особо ничего и не делал. Вернее, он всегда делал как привык и его все устраивало. Менять свои привычки ради кого-то — никогда! По крайней мере, Валтор так думал. А сейчас… Господи, как же он устал. Черт дернул его удариться в мальчишество и назло Блум устраивать спектакль с Виолеттой. И зачем? Вызвать ревность? И это не может не вызвать болезненной и ироничной усмешки над самим собой. Молодец, смиренно шепчет про себя мужчина, массируя большим и указательным пальцами переносицу. Блум — гордая строптивица, умная, до скрежета зубов вредная, но чертовски сексуальная. Просто до одури. До дрожи в груди. До пылающего огня по всему крепкому мужскому телу, в котором хочется гореть. И ведь, сучка, знает об этом и нагло пользуется. А он… Да ничем он не лучше. Все бьется, бьется, и как только, казалось, уже все, вот-вот и Блум — поддастся, расслабиться, ослабит, уступит. Сама прикоснется к нему, упадет в его объятия, точнее, позволит самой себе оказаться в плотном кольце его сильных рук, так обязательно происходит что-то такое… Одним словом — дурость! И ведь он все равно добьется своего. В этом Валтор уже ничуть не сомневается. Это уже дело принципа. Либо он ее возьмет, либо… Никаких либо. И, что более важно, Блум сама это понимает, оттого так и сопротивляется. Но с Виолеттой он действительно перегнул. — Котеночек, — бархатный голос разорвал тишину. — Ты была бесподобна. Не знал, что ты умеешь играть. Блум не шевельнулась. Только слегка склонила голову, лениво переводя на него свои голубые глаза. — Благодарю. И снова молчит. Черт… — Мне, наверное, стоит признать, что поступил… не совсем благородно. Он уже ждал, что Блум ответит ему очередной дерзостью, начнет спорить, однако она всего лишь вскинула бровь. Господи, уж лучше она брызнула б в него ядом. Но она не проронила ни слова. Все смотрит на этот проклятый поднос, сложив руки на груди. — Так и будешь молчать? — его голос стал жестче. — А знаете, — наконец, произносит Блум ровно, почти лениво, по-прежнему не удосужившись полностью повернуться к нему, — я вот думаю, и никак не могу понять, в какой именно момент вы поступили не совсем благородно? — Она стояла все так же спокойно, с присущей ей ледяной надменностью и наконец подняла на него свои прекрасные глаза. — Может, в тот момент, когда вы обманом похитили меня, подсыпав что-то в вино? Нет? Или, может, когда вы решили держать меня взаперти, как зверя в клетке, боясь, что я сбегу? — ее голос стал тише, но от этого только жестче. — Когда наказывали весьма изощренным образом… эту… как ее… Ай, неважно. Не она первая и не она последняя. А-а… Или может, когда как варвар растоптали подаренную мне розу? — продолжила Блум, и ее голос стал еще холоднее. — Когда вы просто… сломали ее. Не потому, что она была подарена другим мужчиной. А потому что вы не выносите мысли, что кто-то может дать мне то, что вам не под силу. Но, знаете, да черт с ней с розой, — постукивая пальцами по столу, плавно говорит Блум, по-змеиному ведя головой, а глубокие смешки непринужденно слетают с ее жутко изогнувшихся губ. Однако затем уголки ее губ резко рухнули вниз. Скулы заострились, желваки загуляли по прекрасному лицу. — Вы разбили мое сокровище. — Сухо говорит она стальным голосом, когда потемневшие почти до черноты глаза сверкнули исподлобья, и в этом коротком предложении было столько острой боли, что Валтор на мгновение замер. Сокровище? Поначалу Валтор даже не понял о чем речь. А затем… память, как предатель, услужливо подкинула картину: хрупкая ракушка в его кулаке, ее глаза, полные ужаса, и тихий треск перламутра, рассыпающегося в пыль. Он помнил, как смотрел на нее тогда. Как видел в ее глазах что-то такое… что предпочел не замечать. Желваки забегали по мужскому лицу, ледяные глаза заискрились обжигающим холодом, а воздух вокруг него словно пропитался жгучей яростью. Он начал угрожающе медленно приближаться к ней, не потеряв при этом присущей ему грациозность, и с каждым его шагом Блум еле сдерживала себя, вот только сама не понимала от чего: чтобы не отступить, чтобы не поддаться инстинктам самосохранения и не сделать ни единого шага назад, либо же наоборот чтобы не накинуться на него и не раскромсать ногтями это красивое самодовольное лицо. О-о, она безусловно чувствовала его опасную ярость, уверенность и чувство, что он все же сделает так, как он хочет, и его ничто не остановит. Как же это наивно и глупо. — Ту ракушку тебе подарил другой мужчина, — четко и внятно проговорил он холодным тоном, сцепив руки за спиной в замок, вытягиваясь во весь свой громадный рост, будто этим все было сказано. — Я уничтожил ее не как твое сокровище. Я уничтожил напоминание о нем. И будь уверена, сделаю это снова. — Какая к черту разница, кто ее подарил, — тихо прорычала она, оскалившись, метнув злобный звериный взгляд, словно острый клинок своей любимой сабли, который, если бы он был сейчас в ее руках, она непременно использовала, рубанув от самого плеча. — Это было мое. Очень ценная и дорогая для меня вещь, которую вы раскрошили в порошок. Это был единственный раз, когда я вас умоляла. Но больше такой ошибки я не потерплю. — Я забрал и я отдал, — в ответ ей прорычал Валтор, делая еще один шаг, — и отдал лучше. Я подарил тебе украшение из этих… ракушек. Я выполнил твой каприз. И подарил не одно украшение, от которых ты воротила нос в силу своего стервозного характера. Он остановился в метре от нее, нависая, заслоняя собой свет. — Я не повторяю дважды, хотя, для тебя, милая, сделаю исключение. Ты — моя. И никаких подарков от других, — тут он скривился, сверкнув в огнях свечей налившимися кровью глазами, — у тебя не будет. Блум смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах не было страха. Только холодный, просчитывающий интерес. А затем… тихо хмыкнула, прикрыв глаза, левый уголок ее губ резво взмылся вверх, растягиваясь в хищной ухмылке. Вместо ответа эта лисица с кошачьей грацией, плавно развернулась и проплыла обратно к подносу, на котором было целое состояние. Лукавый прищур голубых глаз явно не предвещал ничего хорошего, но Валтор определенно был готов ко всему. Ох, знал бы он, чем закончится сегодняшний вечер… Но а пока граф выжидал, не спуская с нее глаз. И тогда произошло нечто, отчего его сердце пропустило удар. Тонкие пальчики подцепили колье с серебряного подноса, осторожно, подушечками коснулась камней, словно самозабвенно рассматривая, вот только в ее случае прикидывая цену. Что сказать, глаз у нее наточен на такие вещи. Поэтому, раз уж теперь это ее, было бы глупо отказывать себе в этом удовольствии. Тем более, что теперь это не его подарок, а ее выигрыш. Так что Блум просто забирает то, что теперь ее по праву. Вот только граф, кажется, расценил это по-своему. Черты лица сразу же смягчились, плечи расслабились и с выдохом опустились вниз. Ничего. И до него скоро дойдет, не без удовольствия съязвила про себя Блум, отчего легкая улыбка коснулась его губ, вынуждая Валтора затаить дыхание от обманчивого ощущения собственного триумфа. Ах, она уже предвкушает эту сладость его бешенства! Затем медленно, с той самой кошачьей грацией, от которой у Валтора перехватывало дыхание и против воли губы растянулись в широкой улыбке, полной довольства, она поднесла руки к своей шее, слегка склонила голову в попытках застегнуть колье. Но это оказалось труднее, чем она ожидала. Ее тонкие пальцы нервно возились с хитрым замком, и это было так… так неожиданно, так интимно, так по-женски, что Валтор забыл, как дышать. — Дай помогу, — сказал он, и голос его был низким, мягким, почти ласковым. Она пыталась надеть его обратно. Сама. И это значило больше, чем все ее слова. Он уже сделал шаг к ней, но Блум вскинулась, словно ошпаренная. Резко отступила на шаг, прижимая ожерелье к груди. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы слегка дрожали — от злости ли, от его близости, она и сама не разбирала. — Еще чего! — фыркнула Блум и отвернулась, продолжая возиться с застежкой. Валтор смотрел на ее тонкую шею, на то, как ее пальцы дрожали от злости. Он хотел схватить ее, притянуть к себе, застегнуть это проклятое ожерелье самому. Но сдержался. Стоял и смотрел. — Не нужна мне ваша помощь, Ваше сиятельство. Я, знаете ли, и без вас обойдусь. Тем более, — она усмехнулась той самой ледяной улыбкой, — теперь это мой выигрыш. Хорошее настроение графа сразу же улетучилось. Уголки губ сползли вниз, хмурые брови непроизвольно напряглись и свелись к переносице, тревожа и морща лоб. — Чего уставились? — спросила Блум, вскинув бровь. — Или вы все еще ждете, что я упаду в ваши объятия, как та самая Виолетта? Так вот, ваше сиятельство, — слащава протянула она эти слова, продолжая возиться с застежкой и посматривая на него горящими дьявольским огнем глазами в лисьем прищуре, — я не из тех, кто падает. Я из тех, кто заставляет падать, — Блум улыбнулась той самой, дьявольской улыбкой, от которой у Валтора внутри все загоралось. — Черт, — пробормотала она себе под нос, — ну и застежка… Блум с непринужденным видом продолжила возиться с замком, но тонкие пальцы никак не могли справиться с хитрым механизмом, скользили, не попадая в нужное положение, и она все больше злилась на себя. Нахмурилась, закусила губу, и это было так… так невинно, так по-девичьи беспомощно, что губы Валтора непроизвольно растянулись в улыбке, и злость начала уступать место мягкости и щемящей нежности. Она, кажется, сама не ожидала, что у нее не получится с первого раза. — Знаете, я все не могла понять, что ж вы так взбеленились, когда вошли в эту гостиную… — Ты была среди тех, кто смотрел на тебя как голодная собака смотрит на мясо, — перебил ее Валтор, но не успел продолжить. — Неправда, — спокойно перебила Блум, продолжая пытаться застегнуть колье. И таким будничным тоном, будто обсуждает с Маргарет, какой чай лучше заварить сегодня. — Знаете, как я это поняла? А все просто. Вы даже не допускаете мысли о том, что что-то может пойти не так, как вы запланировали. Вас это раздражает и задевает раздутое эго. Но больше всего вас выбесило то, что карточная игра была не просто игрой, а торгом за мою свободу. Вы ведь именно поэтому не хотели, чтобы я играла? — прищурилась она, усмехнувшись, и в этой усмешке было столько презрения, что Валтор почувствовал, как внутри поднимается что-то темное. — Во-от, я вижу, что я права. А знаете, что самое смешное? Вы так и не поняли, что это я выигрывала. Не вы, когда раскопали компромат на маркиза, за что вам, конечно же, спасибо, но меня это, если честно, волнует мало. Однако, я выиграла не потому, что знала каждую карту, знала про блеф, — тут она усмехнулась, как будто мысль о своем карточном триумфе доставила ей удовольствие. Но они давно уже говорили не про карты. — Блум, — предостерегающе произнес он. — Вы испугались, что я выиграю и в этом случае перестану зависеть от вас. Вы проиграли, ваше сиятельство. Вы проиграли, когда решили, что можете мной владеть как вещью. Валтор смотрел на нее, и его глаза потемнели от ярости. Он чувствовал, как внутри закипает ярость, но сдерживал ее. Пока сдерживал. — Все сказала? — спросил он, приподняв бровь. — А теперь послушай меня очень и очень внимательно, — голос его стал тише, наполнился рычащими нотками. Он шагнул к ней, и она на мгновение замерла, но не отступила. — Я делаю для тебя все. Лучшие платья. Лучшие украшения. Драгоценности, которым позавидовала бы сама Императрица. Лучшая комната дворца вместо подземелья с кандалами и цепями за все то, что ты совершила против Империи, — и с каждым словом голос его становился все громче и громче. — Захотела на море — я устроил тебе прогулку на море. Я исполняю любой твой каприз! Нанял тебе учителя, чтобы ты на балу чувствовала себя увереннее, а не как в наш первый завтрак, когда ты не знала, какую вилку тебе брать! Я дал тебе все, что могла пожелать женщина. Что тебе еще надо?! Он почти рычал, и от его голоса, казалось, вздрагивали свечи. Но Блум… Блум вдруг засмеялась. Тихо, грудным смехом, от которого у Валтора внутри все перевернулось. Она засмеялась ему в лицо, и в этом смехе было столько насмешки, столько презрения, что он готов был взорваться. — А для кого вы это все делали? — усмехнулась Блум, вскинув бровки домиком. Вот только одним яростным движением она чуть ли не скинула с себя колье, которое ей так и не удалось застегнуть. Звон драгоценностей о серебряный поднос для ставок прозвучал в тишине, как выстрел. — Вы это все делали для себя! — сказала она с той самой язвительной улыбкой, от которой у Валтора закипала кровь. — Что б глаз ваш радовался и не только, — кивнула она на его ширинку. — Я это все делаю, чтобы тебе было приятно! — процедил он сквозь зубы. — И ты наконец… — Раздвинула б перед вами ноги? — засмеялась она. — Называйте, граф, все своими именами. Вы просто пытаетесь меня купить. С таким же успехом вы можете идти в бордель. Как вы там сказали? Не повторяетесь дважды, но ради меня сделаете исключение? Так вот повторюсь и я. Я никогда не буду спать с вами. Чисто из принципа. — Тут она цокнула языком, вскинув брови, словно сожалеет. — Неприятно, да? Когда шлюха отказывает. — Не говори так о себе. — Да как к черту не говорить, когда вы уже так называли меня? Я всего лишь повторяю Ваши же слова. — Не сравнивай, тогда это была моя несдержанность и я сожалею о том, что сказал! — Да чхать я хотела на вашу несдержанность, — хмыкнула Блум. — Ну хорошо, не нравится вам слово шлюха, будет другое. Рабыня, например. — Хватит! Перед рабынями не скачут, исполняя прихоти, — прищурился он. — Их просто трахают и спускают в них, хочет — не хочет. А я считаюсь с твоими желаниями и бл… чувствами! — Не надо мне говорить про то, что с ними считаетесь! — взъерепенилась Блум, оскалившись. — Вы просто хотите меня взять просто более гуманным образом! Ни уйти, ни одеться и даже разговаривать или танцевать с кем-то я не могу! Так чем я отличаюсь от рабыни? Валтор смотрел на нее, и его глаза потемнели от ярости. Скулы заострились, желваки заходили под тонкой кожей. Он стиснул челюсти так, что, казалось, еще немного — и зубы треснут. Внутри него бушевало пламя — голодное, злое, ненасытное. Граф делает глубокий вдох, дабы успокоиться. Он уже едва не позволил себе лишнее, что позволяет себе только при мужском разговоре. Но успел вовремя себя одернуть. Глубокий вдох и… — Сколько? Этот вопрос заставил Валтора распахнуть глаза. Он не сразу понял к чему этот вопрос. — Что сколько? — Сколько стоит себя выкупить? — гордо вскинула она подбородок. Осанка ровная, как натянутая струна. А в глазах — чистый вызов. — Все, Блум, довольно, — отрезал Валтор, чеканя каждое слово. — Ты думаешь, это вопрос денег? — спросил он, и голос его был низким, почти ласковым, но в этой ласке слышалась сталь. Но Блум его больше не слушала. Развернувшись на каблуках, Блум в мгновение ока оказалась у проклятого подноса. Ее движения были резкими, но точными как у хищника, который наконец-то решил нанести удар. Легкое движение кисти, тихое бряцанье камней и… Она швырнула содержимое подноса прямо ему в лицо. Тихий шелест наполнил комнату вместе с оглушающим звоном яростно откинутого в сторону серебряного подноса, лязгнувшего при столкновении с подножьем мраморного камина, как гром из самой черной свинцовой тучи. Разноцветные бумажки вместе с выписанным чеком разлетелись по комнате, как стая диковинных бабочек. Они кружились в воздухе, падали на пол, на мебель, на его кафтан, задерживаясь на бархатных плечах и медленно опадая на пол к его сапогам. Валтор даже не шелохнулся. Только прикрыл глаза, когда бумаги коснулись его лица, и в этом коротком, почти неуловимом движении было столько сдерживаемой ярости, что воздух вокруг них, казалось, загустел, превратившись в вязкую, обжигающую массу. Блум стояла и смотрела на него с тем же холодным, непроницаемым спокойствием, и в этом взгляде было столько же противодействующей и равной силы. А затем, раздался первый неспешный и слишком громкий в диссонансе с тихим шуршанием купюр и поэтому режущий его шаг, сопровождаемый небольшим цокотом. Она поравнялась с ним, но не лицом к лицу, а почти касаясь его левого плеча своим. Никто из них не опустил головы и не повернулся. Блум, гордо вскинув подбородок, смотрит на дверь, а граф — не меняя положения, смотрел, как в окне, словно в зеркале, отражаются последние парящие в воздухе купюры, на эту бесстыжую копну рыжих волос и на себя. — Надеюсь, этого хватит, — сказала Блум. В ее голосе не было ни торжества, ни победы, только ледяная, беспощадная решимость, и язвительно добавила, — Ваше сиятельство. — А затем голос ее стал низкий-низкий, с хрипотцой. Блум еле справляется с тем, чтобы ее дыхание оставалось неизменно ровным. Глаза очерствились, лицо озверилось в оскале. Сморщился нос, а верхняя губа слегка дрогнула вверх, слегка щерясь. Челюсти стиснуты чуть ли не до скрежета. — Теперь мы квиты. Валтор не сдвинулся с места. Он просто наблюдал в отражении, как она твердым шагом направляется к двери, тянет за ручку и… — Блум, — его голос был низким, почти ласковым, но в этой бархатной ласке слышалась такая угроза, от которой у любого гвардейца затряслись бы поджилки. — Ты можешь швырять деньги и ломать украшения. Но это ничего не изменит. Ты — моя. И ты сама это знаешь. Блум замерла. Но так и не повернулась к нему. Никто из них не обернулся. Ее глаза, темные, почти черные, горели в полумраке гостиной. В них не было страха. Только вызов. Только насмешка. Только ледяная, беспощадная уверенность. Входная дверь захлопнулась с грохотом, чуть ли не разлетается на щепки, едва не слетев с петель. Мужчины во всем белом, перестав, наконец, походить на мраморные статуи, вздрогнули, провожая взглядом по коридору эту пугающую рыжеволосую гостью, и, с перепугу перекрестившись, кинулись придерживать разваливающиеся на глазах двери, пока третий бежит за мастером. А Валтор… Валтор тяжело дышал, пытаясь побороть разъедающую его изнутри ярость. Только после того, как Блум покинула комнату, ледяные, пронзительные глаза медленно опустились на пол, усеянный разлетевшимися купюрами. Бумаги лежали повсюду: на паркете, на ковре, на его сапогах. Одна из них замерла на бархатном плече его кафтана, другая — на подлокотнике кресла, словно насмехаясь над ним. Но среди этого хаоса… среди всех этих бумаг, чеков и купюр… не было колье. Забрала. Она его забрала… Не просто украшение. Возможность. Мысль ударила его, как удар кинжала, вонзившийся ровно между ребер. Медленно. Болезненно. Он помнил, как она стояла перед ним, как ее тонкие пальцы нервно возились с застежкой, как она закусывала губу, пытаясь надеть его подарок, как резко в запале ударила камнями о поднос, и упорно не понимал, когда же она успела? Ярость всклокотала в нем похлеще, чем в жерле вулкана. Кровь прилила в голову, отчего та, кажется, вот-вот разорвется от пульсирующего гула в ушах. Широкие плечи высоко и глубоко вздымаются то вверх, то вниз. Пальцы сжимаются в кулаки до побеления костяшек, до хруста и чуть ли не до крови впиваются сквозь ткань перчаток. Баритон так и хочет разорвать глотку вырвавшимся хриплым ревом. Идиот. Его попусту обвели вокруг пальца. Он думал, что она уже начала привыкать. Что колье, которое она пыталась надеть своими руками, было знаком. Знаком того, что она принимает его. А она просто прикидывала цену! Лицо его исказилось в небывалом жутком оскале. Ноздри раздувались, жадно хватая воздух, но воздуха не хватало. Грудная клетка содрогалась от каждого вздоха, но легкие точно отказывались принимать кислород. Он задыхался от бешенства. Глухой удар. Треск. Вместе с жутким хрустом и грохотом. Стул на красивых белоснежных резных ножках чуть ли не в щепки разлетелся о деревянный пол. Дерево застонало, разлетаясь на куски, и один из обломков отскочил, больно ударив его по голени. Валтор не почувствовал боли. Он смотрел на разлетевшиеся обломки, на разбросанные купюры, на пустой дверной проем — и внутри него поднималась волна, черная, удушающая, готовая снести все на своем пути. Блум слышит, но даже не оборачивается, продолжая идти по коридору. Каждый шаг отдается в груди глухим, победным эхом. Она делает глубокий вдох, и в легкие врывается аромат воска, старого дерева и чего-то сладкого — духов, что доносятся из бального зала. Звуки бала: музыка, смех, шелест шелка, — становятся громче с каждым шагом, но где-то внутри нее звучит совсем другая мелодия. Свобода. Она почти осязаема, почти на вкус — соленая, как морской бриз, и сладкая, как первый глоток элитного рома после долгого плавания. Блум свернула не в тот коридор, по которому их вывел Скай, и не в тот, куда Огрон уводил Рокси. Она выбрала главный — широкий, залитый светом, где у каждой двери замерли белоснежные слуги, словно живые факелы, указывающие путь. Они даже не поднимают глаз, когда она проходит мимо. И сейчас ей казалось, будто у нее выросли крылья. Не за спиной — в груди. Они расправляются, трепещут, и каждое движение дарит ей то, чего она не чувствовала уже давно. Она почти летит по коридору, а внутри все пылает бешеным триумфом. Довольно ли она? Еще бы! Все-таки Маргарет была права — не стоит держать все в себе. Надо выплескивать, бить, ломать, а потом — дышать. Впервые за долгие дни она дышит полной грудью. И это так легко… так правильно… как будто огромный камень, что давил на плечи, раскололся и рассыпался в прах. Однако расслабляться нельзя. Рефлекторно поправляя декольте, Блум чувствует в корсете тяжелые камни колье. Сапфиры теплые, живые, словно пульсирующие в такт ее сердцу, приятно касаются кожи. Но дело не в камнях. Дело в том, что это — ее. Она не украла у него украшение. Она украла у него право обладать ею. Пальцы на мгновение задерживаются на краешке колье, чувствуя, как драгоценности перекатываются под тканью, и губы сами собой расплываются в той самой, опасной, кровожадной улыбке. Если бы граф видел ее сейчас — он бы понял, что проиграл. Сердце пропускает удар, но не от страха. От предвкушения. Блум ускорила шаг. К черту документы, к черту военные тайны, все к черту! Сейчас нужно убираться отсюда. Граф уже, скорее всего, понял, что колье у нее, а поскольку дураком его, к сожалению, не назовешь, время до погони у нее осталось мало. Но и этого ей будет достаточно. План был прост: забрать Рокси и быстро покинуть дворец и исчезнуть, избавившись от гнета этих… похотливых волчар. Разумеется, Огрон не отходит от Рокси и, скорее всего, трется рядом с ней, пытаясь пристроить свой озабоченный хвост. Но это не проблема. Она уже придумала, как от него избавиться. Мысли летят со скоростью молний, искрятся, выстраиваются в четкую структуру. Отступит ли теперь Блум от своей цели, ради которой столько терпела? Вовсе нет. Она получит всю стратегически важную информацию, прежде чем вернется на корабль, только немного иным способом. Деньги теперь есть, а благодаря сегодняшнему приему, она достаточно обросла связями, что невероятно важно в этом деле. А информатором может выйти, допустим, тот же самый Георг. Безусловно он поможет им и, что наиболее вероятно, увидя так удачно устроенное графом представление, без лишних вопросов оставит это дело чисто между ними, не привлекая в это Ская. Признаться честно, Георг произвел на Блум весьма сильное впечатление благородного человека. Да, у него не высший чин, но раз уж у мальчика взыграло рыцарство и геройство в одном месте, он в лепешку разобьется, но не оставит «дам» в беде. Просто грех этим не воспользоваться! Однако все вышло совершенно не так, как Блум распланировала, но, справедливости ради, все равно действенно. Погруженная в собственные мысли, Блум не заметила, как уже ступила на паркет бального зала. Ее больше не интересуют ни люди, ни лица, ни величественная красота сердца Империи — все слилось в одно яркое, шумное марево. Где-то слева звенел хрусталь, кто-то громко смеялся, перекрывая оркестр, а в воздухе витал густой, приторный аромат роз и апельсиновых цветов, смешанный с запахом пота и дорогих духов. Бал жил своей жизнью, и никто из этих людей не знал, что в следующую минуту здесь может разразиться буря. У нее есть цель. Рокси. И, заметив знакомую макушку в толпе, Блум ринулась туда и даже довольно усмехнулась, увидев Огрона — очередное доказательство ее правоты. Он слишком близко к ней, слишком настойчиво касается ее локтя, слишком низко наклоняется к ее уху. Но Рокси, кажется, даже не замечает этого — ее взгляд устремлен на кого-то другого. На девушку. Хрупкую, бледную, с зелеными глазами, в которых плескается что-то отчаянное, почти молящее. Она говорит что-то Рокси, и та, слушая, хмурится, сжимает ее руку. Что-то в ней — в ее позе, в том, как она прячет руки в складках платья, в том, как она оглядывается через плечо, будто ждет удара, — отзывается в Блум чем-то слишком знакомым. Она видела это в глазах Рокси, когда впервые спасла ее. Она часто видела его у девушек, которых вытаскивала из грязи и отчаяния или из трюмов работорговцев. В том, как они сжимались в комок, когда кто-то подходил слишком близко. В том, как они боялись дышать полной грудью, потому что привыкли, что каждый громкий звук — это удар. Или же у новых сирен… А девушка красивая. С зелеными глазами, которые при виде Блум широко распахнулись, и она инстинктивно сделала шаг назад. Неужели напугалась? Хах, забавная. Приняв бокалы от Флоры, Рокси и Огрон повернулись. И, если Рокси вся разулыбалась, засияла, чуть ли не кинувшись к Блум с радостным возгласом, вцепившись в ее руки, Огрон напротив нахмурился и непонимающе уставился на нее, словно пребывая в некой растерянности, но затем по его лицу пробежала тень понимания, и крупные морщины взволновали его лоб. — Красотка, ты же его не убила? — в своей манере попытался отшутиться Огрон и даже ухмыльнулся судорожно дернувшимся уголком губ, что, несмотря на беспечный тон, выдало его напряжение. — Даже не знаю, — как бы задумчиво протянула Блум, а затем натянула на лицо ту самую, опасную, кровожадную улыбку, от которой у Огрона пробежали холодные липкие мурашки по позвоночнику. Мужчина взглотнул, пока воспоминания услужливо подкидывали ему весьма красочные картинки, когда и где он видел этот жуткий оскал. Корабль, таверна, бой, этот же оскал — и он, почти стоящий на коленях. — Хотя очень на это надеюсь, — тут лицо ее снова меняется, расслабляется, а на вишневых губах появляется очаровательная улыбка. Вот только глаза недобро заблестели дьявольским огнем в лукавом прищуре. — Мне кажется, вам стоит проверить. У Огрона сперло дыхание. Он дернул уголком губ, пытаясь сохранить лицо, но тревога уже проступил в расширенных зрачках. Наконец-то, знакомые страх и ужас, от которых Блум едва не облизнулась. — Дамы, позвольте оставить вас, — тут мужчина сделал легкий почтительный кивок все с той же непринужденной улыбкой. И, слишком резко развернувшись на каблуках, быстрым шагом, почти бегом, направился прочь из бального зала. Ну вот, чуть ли не мурлычет Блум от удовольствия. Как я и думала. Все идет как по маслу! Осталась самая малость… — Блум, — вдруг схватила ее за руку Рокси, сильнее обычного. И смотрит так жалобно, словно о чем-то моля, что Блум пока не понимает. — Я очень, очень, — специально выделила она это слово с нажимом, - хочу вас познакомить! Это — Флора, моя давняя и очень хорошая подруга, — тут она мягко улыбнулась девушке, и та ответила чуть скромнее, даже покраснев. — Флора, это — Блум! Единственный человек, которому я доверяю больше, чем себе! — Очень приятно… — начала было Блум, сделав легкий кивок, но не успела договорить. — Я слышала, как только что вы разгромили маркиза и вскрыли целый заговор! — выпалила Флора, и тут же смутилась своей напористости, но глаза неумолимо искрились неподдельным искренним восторгом и восхищением, как смотрят на того, кто может сделать что-то поистине невероятное — на что у самой не хватает смелости. — Неужели поползли слухи? — изумленно вскинула брови Рокси. Нет, она знала, что слухи расходятся быстро, но чтобы с такой скоростью? — Еще какие, — тихо засмеялась Флора, прекрасно осознавая, что не все услышанное ею было правдой. Но факт остается фактом. — Ну, — усмехнулась Блум — могу сказать, это было забавно. — А затем голубые глаза заискрились в лукавом лисьем прищуре. — Так что у тебя случилось? — не став тянуть, перешла она сразу к делу. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять, что Флора из себя представляет. И ей она определенно понравилась. — Раз уж ты не хотела обсуждать это при Огроне, значит, дело очень личное? Флора тут же вспыхнула, как спичка, и даже стыдливо опустила голову. Слова точно застряли в горле. Она сжала руки в кулаки, и Блум увидела, как побелели ее костяшки. Ей вдруг стало очень неловко от того, как это должно выглядеть. Как будто она выпрашивает… — Фу, выкинь эту дрянь из головы, — сморщилась Блум, словно попробовала что-то горькое. От неожиданности Флора даже вскинула голову и часто-часто заморгала, пыталась убедиться, что ей не показалось и она не ослышалась. — Привыкай, — с тихим смешком сказала Рокси. — Понимаете, — сконфужено улыбнулась Флора, — мне действительно неловко, что мы только с вами познакомились… — Во-первых, ты, — Блум по-доброму хмыкнула, прикрыв глаза, и пухлые губы ее изогнулись в мягкой ухмылке. — А, во-вторых, раз Рокси так переживает за тебя и считает своей подругой, значит, и я тоже. Поэтому, дамы, — тут она уж больно похоже изобразила Огрона, передав не только мимику и жесты, но и гротескную интонацию, чем вызвала задорный девичий смешок, — раз уж мы все за одно, предлагаю помочь друг другу! Потом объясню, — тихо шепнула она Рокси, которая дернула ее за рукав, ожидая пояснений. — Так что случилось? — Дело в том… — неуверенно начала Флора, как вдруг ее перебили. — Дело в том, что за ней ошивается тут один наглый хам! — раздался звонкий голос, и из-за спины Флоры, как будто из ниоткуда, возникла Стелла. Она появилась так внезапно, что Рокси вздрогнула, а Флора едва не вскрикнула. — А ты, — тыкнула она указательным пальцем в плечо Флоры, — все никак не можешь научиться просить помощи у других! Вот она и трясется, ибо боится пересечься с этим кабелем! Блондинка воинственно вскинула подбородок, и в ее медовых глазах заплясали черти. Она была яркой, острой, бесстрашной — и она определенно была «своей». — Стелла… — сконфужено протянула Флора, словно в мольбе, и на ее щеках выступил предательский румянец. — Я не… — Прости, — выдохнула блондинка уже спокойнее, уже стылее. — Цветочек, я не хотела тебя обидеть… — взяв Флору за руки, Стелла поспешила ее обнять, и Флора мило улыбнулась, даже весьма резво кивнула, показывая, что вовсе не обижается. В этом коротком жесте было столько тепла, что Блум невольно улыбнулась. — Но ты всегда так делаешь, — все же не удержалась блондинка, вздохнув, но звонкий голос ее значительно смягчился. — Ты пытаешься справиться сама, даже когда не можешь. Даже когда это тебя убивает. — Скажешь тоже… Видимо, они тоже достаточно давно знакомы и состоят в весьма хороших тесных отношениях. — А ты сама почему тут, а не среди кавалеров? — вскинула брови Рокси, часто заморгав от неожиданности и переполнявшего ее любопытства. — Да тоже, знаете ли, — недовольно закатила глаза Стелла, вновь сложив руки на груди. — Думаю, как бы побыстрее ретироваться отсюда, — едко усмехнулась она уголком губ. — В общем устала я от этих кобелей, сующих свой хвост куда не следует! Блондинка явно что-то не договаривала, более того, уж больно смешно насупилась, но по-прежнему горделиво держала высоко поднятую голову. И это было так забавно, что Рокси прыснула, прикрыв рот ладонью. Блум едва сдержала улыбку. Даже Флора, несмотря на свое состояние, тихо засмеялась. — Дело принимает интересный оборот! — довольно ухмыльнулась Блум и широким жестом раскинула руки. — наша шайка растет, а это значит, наш план обречен на успех! — В народе такое сборище обычно называют шабашем, — хихикнула Рокси. — Именно, дорогая! — подхватила Стелла, и ее глаза загорелись азартом. — Только есть одна маленькая проблема, а точнее громаднейшая, — саркастически вскинула она бровь. — Мы не сможем покинуть сие мероприятие, ибо Императрица ой как заинтересована в вас на этот вечер после вашего триумфа. Стелла перевела взгляд на Блум, и в глазах ее мелькнула острая, понимающая искорка. — Но я вижу, что у тебя уже есть план, — добавила она с неприкрытым уважением. Блум усмехнулась, но ничего не сказала. Ее глаза заблестели в лукавом прищуре, и Стелла, уже предвкушая уже нечто интересное, одобрительно кивнула. Она понятие не имеет, что задумала Блум, но ей это уже определенно нравится! — Стелла, — тихо ойкнув, взглотнула Флора, кивком головы указывая куда-то в сторону, и Блум заметила, как побелели ее костяшки, нервно теребившие складки зеленого платья. — У нас не одна проблема… В голосе Флоры было столько страха, что Рокси инстинктивно сжала ее руку, будто пытаясь передать ей часть своей уверенности. Но даже сама Рокси чувствовала, как по спине пробегает холодок. Все как одна перевели взгляд туда, куда указывала Флора. И, честное слово, лучше бы этого не делали! Хотя, Блум и поворачиваться не стоило. Она почувствовала его раньше, чем увидела. Спину словно прожгло ядовитым огнем. Он проник под кожу, под мышцы, до самых костей, заставляя каждую клетку напрячься, приготовиться к чему-то неизбежному. Это было то самое ощущение, которое появлялось у нее перед боем, когда она стояла на палубе и смотрела на приближающийся корабль. Звериное чутье, которое невозможно обмануть. Сквозь плотную толпу, расступающуюся перед ними, как море перед килем корабля, к ним пробирались двое. Оба хмурные, взвинченные до предела. И в их походке не было ни спешки, ни сомнений — только абсолютная уверенность хищников, которые знают, что добыча никуда не денется. Лицо графа было бледным, почти восковым, и на этом бледном лице горели глаза — ледяные, пронзительные, полные едва сдерживаемой ярости. Он не смотрел ни на кого, кроме нее. Только на нее. Валтор шел так, будто весь этот зал принадлежал ему. Будто каждый, кто стоял здесь, был лишь очередной помехой. Она была его наваждением, его точкой невозврата, и он готов был сжечь весь этот зал, лишь бы добраться до нее. Блум видела, как желваки ходят под его кожей, как его грудная клетка высоко вздымается от каждого тяжелого вдоха, как он стискивает челюсти так, что скулы заостряются. В его взгляде не было ничего человеческого. Только голод. Только ярость. Только обещание. И если Валтор был бурей, то Огрон был пожаром — не менее опасным, но направленным на другую цель. Его глаза, прищуренные и темные, были прикованы к Рокси, будто только сейчас понял, что она — не просто капризная девчонка, которая сопротивляется для виду. Она действительно хочет уйти. От него. И это заставляло его сжимать кулаки до хруста. Он не пытался образумить Валтора. Уже нет. Голос разума замолк, когда он увидел подтверждение собственных мыслей. Увидел, как она стоит, вжавшись в плечо Блум, готовая уйти, но в то же время не отпуская руки своей давней подруги. Более того, еще и прячет ее за себя! Рокси, почувствовав его взгляд, вздрогнула. Ей казалось, что она горит под этим взглядом. Что он прожигает ее насквозь, выворачивает наизнанку. И вдруг страшная мысль заставила все внутри сжаться от ужаса. Они все поняли. — Блум… — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Тихо, — ответила Блум, не оборачиваясь. — Я вижу. Она действительно видела. Она видела, как Валтор приближается. Медленно. Неумолимо. Как бой часов, отсчитывающих последние секунды перед казнью. Она видела, как Огрон смотрит на Рокси, и в его взгляде — ярость. Личная. Жгучая. Черт… — Ты все-таки его довела? — с усмешкой спросила Стелла, но в голосе ее не было прежней легкости. Она нервно взглотнула и неосознанно отступила на шаг назад, прижимаясь плечом к Флоре. Ибо если граф в таком расположении духа… быть беде. — Я надеюсь на это, — ответила Блум, вот только голос ее был низким, почти мурлыкающе довольным. Она сжала в кулаке край платья, чувствуя, как в такт сердцу пульсирует тяжесть сапфиров. А затем резко сорвалась с места. — За мной! Они рванули прямо в толпу — как через настоящий живой, дышащий лабиринт, не успевший осознать опасность, точно стайка рыб, уходящих от хищника, — мягко, бесшумно, почти невесомо. Они не толкались, не расталкивали локтями, просто струились между плеч, кружев и шелковых камзолов, оставляя за собой лишь легкое дуновение и сбитые с толку взгляды. Блум вела — низко пригнувшись, выбирая самые узкие промежутки, просачиваясь туда, куда, казалось, невозможно протиснуться. Рокси изо всех сил старалась не отставать и держать под контролем сбившееся дыхание. Флора сдержанно шептала извинения, а Стелла еще и умудрялась отвечать с легкой непринужденной улыбкой и смешками: то вежливо, попутно извиняясь, то жалила ядом в ответ на грубые высказывания. Их движение было плавным, текучим, почти танцевальным, и ни один бокал не дрогнул, ни одна туфелька не оступилась. Они проходили сквозь бал как сквозь воду, не поднимая волн, но создавая легкую рябь, которая собиралась и смыкалась за их спинами, не оставляя следа. А следом, с той же ловкой, но совсем иной грацией, двигались Валтор и Огрон чуть ли ни в ровном, синхронном шаге, будто всю жизнь шли так, загоняя жертву в угол по давно отработанной стратегии. Они не бежали и почти не толкались, но там, где девушки просачивались, мужчины властно рассекали. От их движения по толпе пробегала нервная дрожь, словно по воде расходились круги от брошенного камня: кто-то торопливо отступал, кто-то сдавленно ойкал, прижимая руку к груди, кавалеры сдерживали недовольные проклятия за зубами, а где-то справа послышался отчаянный звон разбитого бокала — чья-то рука дрогнула от неожиданности, когда Огрон, не сбавляя шага, прошел слишком близко. Валтор двигался иначе — с той поджатой, звериной сосредоточенностью, которая не оставляла сомнений: он не преследует, он заканчивает то, что начал, и даже самые бесстрашные кавалеры отводили взгляд, а их дамы, не сдерживая испуганного вздоха, торопливо отступали с его пути. Они шли вровень, словно рыбаки, накидывающие сеть, как два хищника, привыкшие действовать сообща, и эта слаженная, почти бравая неумолимость была страшнее любой бешеной погони, потому что в ней чувствовалась не звериная ярость, а холодная, просчитанная уверенность, что добыча уже не уйдет. И каждый раз, когда казалось — протяни руку и схвати, — эти девицы ускользали, оставляя в пальцах лишь шелест кружев и призрачный запах духов, дразнящий, неуловимый. Валтор ускорил шаг, и в этом ускорении не было ни капли азарта — только спокойная, жестокая собранность, ибо ни Рокси, ни Блум попусту пока не понимали: их бегство — всего лишь иллюзия свободы, и каждый их шаг приближает их к тому краю, где сеть сомкнется сама собой. А оркестр, словно в издевательскую насмешку, вместо торжественного полонеза, взвизгнул, рухнул, обрушиваясь на гостей мазуркой. Шутники, бл… Так часто делали в тавернах, когда начиналась драка: скрипки, под безудержный гогот и грохот, задавали темп мордобою. Не отстает, засранец, хмыкнула про себя Блум и прибавила темп. Острые локти, плечи, скользящие мимо, запах духов, смешанный с потом, — все слилось в единый гул. Блум рванула вперед, чувствуя за спиной тяжелое, яростное дыхание Валтора. Еще секунда — и его пальцы сомкнутся на ее локте. — Вы куда-то торопитесь? — голос раздался откуда-то слева, но в нем не было вопроса. Это была констатация. Как будто Императрица стояла здесь всегда, просто ее не замечали, и только сейчас она решила обозначить свое присутствие. Блум замерла. Она развернулась, и в этот момент, когда Валтор был уже почти у нее за спиной, когда она чувствовала его дыхание на своем затылке, тяжелое, сбитое, почти звериное, — перед ней, окруженная свитой, выплыла фигура в винно-бархатном платье. Императрица стояла так близко, что Блум видела каждую морщинку у хитро прищуренных глаз, каждый блик от драгоценных камней. Словно она ждала самый подходящий и интересный момент, чтобы появиться. И в тот же миг лицо Блум переменилось. Не кардинально, всего на долю секунды. Но уголки ее губ дрогнули, приподнявшись в хищной полуухмылке-полуулыбке, которую она прятала за личиной смирения. Глаза ее темно-синие, с вытянутым в нитку зрачком, сверкнули исподлобья быстрой, острой искрой. В этом взгляде было все: и вызов, и признание, и насмешка над тем, что она знала то, чего другие не знали. И легкий, едва заметный наклон головы, плавный, змеиный, отчего по спине Валтора пробежал холодок. Погибла, почему-то промелькнула в его голове страшная мысль, распалившее внутри нечто похожее на… ужас? Дикий, необузданный, животный ужас, сковавший все его тело. Он не мог вдохнуть. Не мог… Господи, эта дикарка сама того не ведая собственноручно отправит себя на виселицу! Всего один неверный жест, всего одно неправильное брошенное слово, и она все поймет, а он… не сможет ей ничем помочь… Однако это были первые мысли, промелькнувшие быстрее, чем свет молнии. Следующие же разительно отличались, отрезвляя затуманенный мороком ум и освобождая скованное тело, уступая место раздражению и очередной ироничной насмешки над самим собой. Про себя, разумеется. Блум слишком резко присела в реверансе — вовсе не изящном, а в таком, какой только могла изобразить, в отличие от Рокси, Флоры и Стеллы, чей реверанс в неоспоримом благоговении кардинально отличался своей плавностью, грациозностью и неспешной размеренностью, будто они вовсе не бежали, а выплыли из полонеза. Императрица не шевельнулась. Но в ее морозных голубо-серых глазах, под тенью четко очерченных бровей, мелькнула ответная искра. Она видела, смекнула про себя Блум, удерживая губы, дабы те не растянулись в развязной ухмылке. Она все видела. И ее собственный взгляд изучающий, пристальный, с легким прищуром, который делал ее похожей на кошку, наблюдавшую за людской суетой с высоты дерева, был зеркальным отражением того, что Блум только что продемонстрировала. — Однако чудно. Впервые вижу, чтобы на балу бегали как греческие марафонцы вместо того, чтобы танцевать. продолжила Императрица, и голос ее, бархатный и тягучий, прокатился по внезапно обрушившейся тишине. Кто-то из окружающих ее фрейлин тихо засмеялся, приняв слова Ее Величества за шутку, над которой непременно стоит посмеяться, вот только Императрица, резко вскинула на нее голову, а на лбу вздулась тонкая венка. — Хватит, — сухо отрезала она. Однако стоило ей перевести голову обратно к Блум, в легком прищуре светлых глаз вновь засветился хищный, заговорческий огонек, который, если честно, Блум ждала столь же сильно, как хотела убраться от графа. — Как вам ваш первый бал? — спросила Императрица, и левый уголок ее рта заманчиво растянулся, почти игриво дернувшись вверх. Ледяные глаза смотрят прямо на нее в тихом прищуре, отчего мелкие морщинки растянулись в уголках тоненькой паутинкой. В них не было ни удивления, ни недовольства. Только спокойное, просчитывающее любопытство. Она словно знала, что произойдет нечто очень интересное. И не ошиблась. — Благодарю, Ваше Величество, — Блум вновь присела в реверансе, на этот раз более изящном, более плавном, но в этом движении все еще чувствовалась непокорная грация, которая делала ее непохожей на других придворных дам. Она опустила глаза, но уголки ее губ приподнялись в едва заметной, лукавой ухмылке, которую Императрица уже видела в саду. А затем подняла голову, и в ее взгляде было столько дерзкого любопытства, столько вызова, что Валтор, стоявший позади, сжал кулаки до хруста. — Ваш бал поистине великолепен. Я никогда не видела ничего подобного, — продолжила Блум без тени подобострастия — только низкая глубина, обволакивающая мороком, от которой мужчины забывали о долге, а женщины невольно настораживались. Умница, девочка, быстро учишься. Императрица приподняла бровь — всего на долю дюйма, но в этом коротком, почти неуловимом движении было столько иронии, что Блум едва сдержала ответную усмешку. Она заметила, и она довольна. Оркестр начал сбавлять темп. Все движение в зале словно замедлилось в ожидании. Однако главный советник, что почти всегда был подле Императрицы, уже стоял вполоборота к оркестру, и в руке его, откуда-то из глубин камзола, словно по волшебству, появился накрахмаленный платок. Он взмахнул им коротко, резко, как дирижерской палочкой, и зачмокал губами, беззвучно, но так выразительно, что музыканты, даже не видя его лица, поняли: это не просто просьба. Это приказ. И в этом чмоканье было все — и укоризна, и отеческое снисхождение, и та привычная властность человека, который привык, что его слушаются, даже когда он молчит. Оркестр, словно ошпаренный, грянул с новой, лихой силой, заливая зал торжествующими аккордами, пары закружились в танце, и зал снова наполнился привычным шумом, а советник уже спрятал платок и, чуть прищурившись, отошел на шаг, принимая вид невозмутимого вельможи, который только что сделал одолжение всему этому балу. — Так все же мне удалось вас развлечь? — спросила Императрица, и уголки ее губ едва дрогнули в почти неуловимой усмешке. — Более чем, — ответила Блум. Лукавый прищур лисьих глаз, приподнятые уголки губ. — Вашими стараниями, — все же не удержавшись, добавила она, вовремя осекшись и усмирив дрогнувший оскал. — Карточная игра вышла… занятной. Особенно ее финал, — она перевела взгляд на знакомого мужчину во всем черном, что стоял за спиной Ее Величества. Тот, не меняя позы, едва заметно склонил голову, подтверждая ее догадку. — Признаюсь честно, — тут тон Императрицы понизился, насытился неоспоримой, стальной плотностью, став почти заговорщическим, и Блум почувствовала, как ее собственная кровь заиграла в жилах, подхваченная этим опасным, пьянящим ритмом, — я давно уже хотела разобраться во всей этой запутанной ситуации, но руки все никак не доходили, — по-доброму, но с непререкаемой твердостью усмехнулась она, слегка прищурившись, впиваясь морозными пытливыми глазами в откровенно усмехающиеся лисьи. — Благодарю вас за помощь маркизе. Справедливость, наконец, восторжествовала. — Я дала ей выбор, Ваше Величество, — в ответ улыбнулась Блум краешком губ, — и она его приняла. Как будет дальше, — голова ее по-змеиному плавно склонилась набок, — уже зависит от нее самой. За спиной Блум раздался сдавленный, почти звериный выдох. Лицо Валтора, только что бледное, теперь налилось краской — не от стыда, а от глухой, бессильной ярости, что не знает выхода. Даже Огрон, обычно невозмутимый и насмешливый, напрягся, и его лицо утратило привычную легкость. Императрица перевела взгляд на Валтора, и в хитром прищуре блеснуло что-то похожее на приятное удивление, смешанное с любопытством. — Так как же вы хотите продолжить этот вечер? — поинтересовалась Императрица, но в голосе ее вдруг зазвенела лукавая искорка. — Обычно после таких приемов разъезжаются по гостям, продолжая веселиться и сплетничать. Или же собираются в более тесном кругу, чтобы обсудить то, о чем нельзя говорить в полный голос. Рокси тихо выдохнула, прижимая ладонь к груди. Она еще никогда не была так близко к Императрице. Это ощущение — ощущение того, что ты стоишь перед самой властью, — заставляло ее сердце биться быстрее. Честное слово, кружится голова. Стелла, напротив, казалась совершенно спокойной. Она даже осмелилась улыбнуться Императрице своей привычной озорной улыбкой, которая делала ее похожей на кошку, нашедшую банку со сметаной. Флора же, напротив, вцепилась в руку Стеллы с такой силой, что та тихо охнула. — Я бы с большим удовольствием, — протянула Блум, однако вдруг ее низкий, обволакивающий голос наполнился искусной скорбью. — И, более того, скажу, что меня пригласили. Но, увы, к сожалению, мне пришлось отклонить приглашение. — Отчего же? — Императрица приподняла бровь, и в этом коротком, едва заметном движении было столько иронии, что Блум едва сдержала улыбку. — Граф, — сказала Блум тихо, почти печально, с такой покорностью в голосе, что Рокси едва не подавилась воздухом. Она опустила голову в жесте, полном театральной беспомощности: брови жалобно взметнулись вверх, хотя Блум держалась изо всех сил, чтобы не рассмеяться в голос, а уголки губ предательски дрогнули, грозя растянуться в хищной усмешке. Но когда она вновь подняла взгляд на Императрицу, в глазах мелькнула быстрая, острая искра, от которой Валтор до скрежета стиснул челюсти. — Он так… настойчиво относится к моей безопасности, что просто не отпускает меня ни на шаг. Я очень хотела бы провести остаток вечера в приятной компании, но боюсь, что Его сиятельство нам не позволит. - Граф, - низкий, насыщенный смех шел из самой глубины груди, вибрируя в разгоряченном воздухе и смягчая стальную выдержку голоса. Темные брови слегка приподнялись вверх точно в небывалом изумлении, а развеселившиеся морозные глаза впились в Валтора, который сразу же сделал легкий поклон головой, - она что же вам, жена? Право слово, что за варварские устои? – Все еще тихо посмеиваясь и изо всех сил сдерживая смешки, Ее Величество плавно ведет головой. - Боюсь, дорогая, ваша тревога напрасна, - с тихим прищуром обратилась она уже к Блум, справившись с приступом веселья, но в глазах сверкал живой, почти озорной огонек. — Ваше Величество… — начал было он, но был остановлен всего одним взмахом руки. И граф замолчал, вновь стиснув челюсти до скрипа, отчего желваки сдерживаемой волной прокатились по лицу, мышцы напряглись, забугрились под плотной тканью, точно он натянул поводья и с тяжелым трудом остановил вставшего на дыбы коня. – А знаете, я вас прошу, - не отрывая от Блум своего холодного, пристально-морозного взгляда, продолжила она, оставив без внимания слова мужчины, точно вовсе их не заметив. Губы ее медленно, с бархатной неторопливостью, от которой у придворных холодело внутри, растянулись в игривой, почти озорной улыбке. Но в следующее мгновение лицо ее изменилось явно под влиянием какой-то чересчур заманчивой идеи. Улыбка стала глубже, глаза чуть прищурились, а голос, все такой же ласковый, вдруг наполнился сталью — ледяной и неумолимой, не оставляющей места для сомнений. – Нет, я приказываю, - протянула она. И в этом протяжном, обманчиво-бархатном тоне было столько власти, что Валтор, стоявший за спиной Блум, замер. Не сломленный, не побежденный, а приостановленный на миг, как зверь, что узнал руку, имеющую над ним власть, и принял это не как унижение, а как данность. Челюсти его свело до скрипа, желваки заходили под тонкой кожей, кулаки сжались с такой яростью, что костяшки побелели до синевы под тканью перчаток. Он не шагнул вперед, не проронил ни слова, ибо перед этой женщиной он, генерал-адмирал, чье имя заставляло трепетать целые флотилии, признавал единственную власть, которой был готов подчиниться добровольно, не из страха, нет — из глубокого, почти инстинктивного уважения к той, кто держала в руках судьбу всей Империи, и перед кем смирялась даже его хищная, непокорная натура. - Поезжайте и хорошо проведите вечер. Выпейте чаю, посплетничайте, все-таки не дело томить молодость в четырех стенах, – по-доброму, но с непререкаемой твердостью усмехнулась женщина, слегка прищурившись. — А потом, — тон ее стал жестким и твердым, даже гордым. Женщина вдруг склонила голову немного ниже обычного, словно настаивая, исподлобья впиваясь морозными пытливыми глазами в хитро прищурившиеся темно-синие, где по кромке зрачка сверкнуло что-то бесовское, — расскажете мне за чашкой чая, как вы провели сегодняшний вечер. Я хочу знать все до последней мелочи. За спиной Блум раздался тяжелый, сдавленный вздох, полный сдерживаемой ярости, отчего воздух вокруг, казалось, загустел и наполнился запахом пороха. Лицо графа осталось неизменным, только бровь его судорожно дернулась, словно его ударили. Огрон, стоящий чуть поодаль, побледнел и сжал кулаки. Они оба знали: это не просто приказ. Это была игра. И они проиграли. — Ваше Величество, — склонив голову в легком поклоне и приложив правую руку к сердцу, начал Валтор полнившимся глубокой, бархатной силой голосом, — позвольте мне хотя бы сопровождать их. Не дело юным девушкам одним бродить по темным, полным опасностей улицам. Я не могу позволить… — Граф, Бога ради, не вынуждайте меня повторяться, — перебила его Императрица, и на этот раз она медленно повернулась к нему. Лицо ее словно непроницаемое полотно осталось холодно и беспристрастно, не дрогнул ни единый мускул, но над переносицей, едва заметно, собралась тонкая складка, что появлялась у нее в минуты глубочайшего недовольства. Светлые, будто покрытые изморосью всевидящие глаза, в которых мелькнула тень усталости, смотрят на Валтора в упор, и в этом взгляде столько силы, что он на мгновение замешкался, чувствуя, как его собственная ярость наталкивается на стену, которую не пробить. Голос прозвучал тихо, почти ласково, отчего был страшнее любого крика, ибо в нем не было ни сомнения, ни жалости — только железная, непоколебимая решимость, за которой чувствовалось утомление человека, привыкшего нести на своих плечах тяжесть целой Империи. Взгляд графа, тяжелый и неподвижный, перешел с Блум на Императрицу, — всего одно почти незаметное движение, в котором читалось все: и гнев, и понимание того, что он проиграл этот раунд, и холодная решимость взять реванш, но не сейчас, не перед ней. А Императрица стоит, словно высеченная из мрамора, и лишь едва заметно приподнятая бровь выдавала то, что скрывало бесстрастное выражение лица: холодную волю, перед которой даже генерал-адмирал вынужден был склониться. — Как прикажете, Ваше Величество. — Валтор снова склонил голову в почтительном поклоне, но каждое слово давалось ему с трудом. — Ну, чего же вы стоите? Идите, —Императрица чуть склонила голову набок, а в тихом хитром прищуре, в едва заметном изгибе губ чувствовалась бархатистая, чуть насмешливая глубина, от которой по венам разливалась сладкая будоражащая кровь волна с грандиозным привкусом азарта. И все же определенно интересная женщина! Блум, не заколебалась ни на миг. Не отводя глаза, она почтительно склонила голову, принимая то ли вызов, то ли приглашение в новую заманчивую игру, которая им обеим явно пришлась по душе, с очаровательной, а главное искренней улыбкой вишневых губ, дрожь которых она пыталась изо всех сил сдержать, и присела в неспешном реверансе. За ее спиной тут же склонились Рокси, Флора и Стелла в более глубоком поклоне, не смея поднять головы. — Благодарю Вас, Ваше Величество. Мы обязательно встретимся, — сколько же усилий стоило Блум сохранить лицом непроницаемый покой. И только едва заметно приподнятые уголки вишневых губ и острый, по-кошачьи хищный взгляд выдавали взаимное любопытство, что тем же задорным огнем искрилось в довольных светлых глазах, покрытых изморосью. — За чаем. Им обеим нравится эта затеянная, будоражащая кровь игра. Блум не смотрела на Валтора. Даже не повернула головы, но слышала его дыхание — тяжелое, рваное, чувствовала его обжигающий взгляд на затылке. И от этого внутри разливалось странное, почти запретное тепло сладкого триумфа. Она снова победила. Императрица коротко кивнула с тихим прищуром в уголках глаз, в которых блестело и одобрение, и стальное предупреждение и обещание новой захватывающей игры. Неосознанно Блум кивнула еще раз, будто соглашаясь и принимая правила их совместной партии и, более не оглядываясь, они двинулись к выходу под тихие перешептывания фрейлин и слетевшие с пухлых губ главного советника любопытные смешки, чей взор провожал ее с заинтригованным жаром внимательного наблюдателя, свидетеля этого… перфоманса, да и, чего греха таить, самого любителя двойных слов и подтекстов. Впрочем, что не осталось не замеченным Валтором, хотя, справедливости ради, советник даже не пытался этого скрыть. Она ушла, не оглядываясь, с гордо поднятой головой, как когда-то увела свой корабль, разгромив два его. А он остался стоять посреди бального зала. Хмурые брови свелись к переносице, взволновав лоб крупными морщинами. Желваки ходят под бледной кожей, грудь высоко вздымается от каждого сдерживаемого вдоха, подавляя в груди голодную, требующую крови клокочущую ярость, что зажала горло своими костлявыми руками, перекрывая воздух. — А вы, граф, сейчас нужны мне здесь, — будто бы усмехнулась Императрица, вот только уголки ее губ лишь слегка вздернулись вверх в иронии. — Дайте девушкам отдохнуть. — произнесла она, размеренным голосом, в котором слышалась едва уловимая насмешка. — К тому же, нам с вами многое предстоит обсудить. Она развернулась на каблуках и направилась из зала, зная, что тот, кто должен, проследует за ней без лишних слов. Императрица шла вперед, не оборачиваясь. В ее походке, отточенной и размеренной, чувствовалась ледяная неоспоримая власть. Каждый шаг отдавался мерным цокотом каблуков, оглушая своей твердостью и непоколебимой величественностью. Винно-бархатное платье тяжело струилось по паркету, и казалось, сами стены расступались перед ней. Валтор молчал, ибо знал, она должна заговорить первой и непременно тогда, когда сочтет нужным. И наконец, дождался. — Любопытная девочка, — перевела она голову в сторону, впиваясь морозными глазами в Валтора, отчего тяжелые серьги покачнулись, — мне понравилась. Красива, умна, с характером… Не справляетесь? — вдруг спросила Императрица, слегка прищурившись. Голос стал тише, интимнее, сбросив все слои светской театральности, оставив только жгучее любопытство. Вот только на мраморном лице изобразилось наигранное, почти комическое удивление под тихие смешки и хитрый прищур, будто только что разгадала мудреную головоломку. — Справимся, Ваше Величество, — уже начал было Валтор, и даже позволил себе короткую усмешку. Но в следующее мгновение Императрица остановилась. Резко. Так, что ее юбки тяжелой волной колыхнулись и замерли. Каждая ее фраза, каждое слово впивалось в него, как когти, вонзаясь в плоть. Но он не подал виду. Ни одним мускулом. Ни одним движением. Он стоял, как скала. И в этой неподвижности, в скупом, тяжелом молчании читалось то, что она, без сомнения, заметила: он не отступает. Он ждет. — Утешаете себя самообманом? — спросила она, и голос ее, еще минуту назад бархатный и насмешливый, теперь зазвучал ровно, без лишних эмоций. — Напрасно. Это ни к чему хорошему не приведет. — Она не ждала ответа. Лицо ее, только что живое, вдруг окаменело, утратив всякую игривость, на лбу вздулась тонкая венка, а уголки губ, секунду назад приподнятые в иронии, опали, оставляя лишь беспристрастную, твердую линию. — Главная мужская ошибка — привычка, выбирать себе ярких женщин, с которыми сложно справиться, и пытаться перекраивать их под себя, — сухо продолжила она. — Вы ей пока не муж и тем более не отец, а помыкаете ею, словно имеете на это полное право. Которого у вас, смею заметить, нет. А затем Императрица величественно вскинула подбородок, и губы ее так слащаво и от того так ужасающе растянулись в милейшей, почти материнской улыбке. Лукавый прищур вцепился в мужчину, а в коротком, почти неуловимом движении бровей, было столько опасной, игривой провокации, что Валтор невольно сжал челюсти до скрипа. — А может, — вдруг плавно ведет она головой, — мне стоит выдать ее замуж? За барона или за какого-нибудь герцога?

***

Свежий воздух ударил долгожданной прохладой, хлынул в легкие, вымывая из них духоту бального зала, тяжесть чужих взглядов и приторную сладость духов, что, казалось, въелась в кожу и даже в волосы. Тонкий, но терпкий запах ночных цветов безжалостно вытеснил аромат разгоряченного воска, пота и того душного месива стойких ароматов, которым был пропитан дворец. Блум остановилась, запрокинула голову и вдохнула глубоко, жадно, почти с болью. Ночное небо, бархатное, усыпанное звездами, казалось бесконечным, и в этой бесконечности, в этой тишине, нарушаемой лишь стрекотом сверчков и шелестом листвы, было больше свободы, чем во всех бальных залах мира. Пьянящая, хмельная, почти осязаемая — она дрожала в воздухе, переливалась в звездном свете, заставляла сердце биться ровнее и глубже, как когда-то на палубе. Ночной ветер коснулся ее лица, и Блум улыбнулась. Ей казалось, что она слышит, как где-то там, в темноте, шумят волны, слышны крики чаек, скрип мачт и запах соли. Она еще не была на корабле, но она уже чувствовала его: как палуба дрожит под ногами, как ветер надувает паруса, как команда гогочет и поет хриплым басом, а впереди — ничего, кроме бесконечного, соленого, свободного моря. Блум показалось, будто с плеч свалилась тяжесть. Холод совсем не чувствовался, хотя ночной ветер, игривый и прохладный, коснулся ее открытых плеч и обнаженной шеи, овевая кожу свежестью. Рокси тоже остановилась. Она не смотрела в небо. Просто стояла, прикрыв глаза, и глубоко дышала, будто после долгого плавания. Плечи ее дрогнули, опустились, и вместе с ними ушло напряжение, которое она так старательно прятала за улыбками и реверансами. — Мы выбрались, — тихо произнесла Рокси почти шепотом, в котором было столько чуда, столько удивления, будто она сама не верила в это. — Мы действительно выбрались… Облегчение накрыло приятной прохладой. Даже Флора, стоявшая рядом, неслышно вздохнула, прижав руки к груди, и с ее губ сорвался тихий стон. Вот только Стелла, казалось, взбудоражилась еще сильнее. — Мы выбрались? — переспросила она сорвавшимся на нервный фальцет голосом, который бывает только у людей, оказавшихся на грани паники. — Мы не выбрались! Мы просто сменили место, где нас будут ловить! — Блондинка схватила Блум за руку, пальцы впились в ткань рукава с такой силой, что побелели костяшки. — Нам нужно быстрее убираться отсюда! Вы не понимаете, в какой мы опасности! — Стелла, — Рокси попыталась успокоить ее, положив ладонь на плечо, — мы вышли на задний двор. Они сейчас с Императрицей… — О, моя дорогая, — перебила Стелла, нервно хохотнув, а в голосе сквозь панику проскользнула сдавленная горькая усмешка, — ты плохо знаешь Валтора! Граф землю будет грызть, но достанет нас! Блум молчала. Но пальцы ее, сжатые в кулак, едва заметно дрогнули. Она знала — Стелла права. Граф не отступится. Что-то холодное и противно-липкое скользнуло по позвоночнику, заставляя мышцы напрячься. Но она не подала виду — ни одним мускулом, ни единой тенью на лице, лишь пальцы на мгновение сжались чуть сильнее в кулак и тут же разжались, возвращая ледяное спокойствие. — Да и Огрон… — тут голос Стеллы вдруг стал тише, в нем тонкой нотой проскользнуло что-то, чего Рокси не слышала в ней никогда прежде. Настоящий, животный страх. Она сглотнула, всматриваясь медовыми широко распахнутыми глазами куда-то в темноту, будто она уже видела его там. — Думаешь, он такой беззаботный дурачок? Ты видишь его ухмылку, ленивые подколки, манеру подшучивать над всеми… И думаешь, он — просто безобидный весельчак? Рокси нахмурилась, в то время как побледневшее лицо ее точно свело болезненной судорогой. Флора, заметив это, попыталась мягко улыбнуться и прикоснулась ладонью к плечу блондинки, дабы осторожно усмирить ее пугающие откровения, пока Рокси не грохнулась в обморок. Но Стелла дернулась, скидывая руку, и развернулась к Рокси, впиваясь в нее взглядом. — Стелла, что ты… — А то, что этот веселый адмирал в одиночку топил флотилии! Он — с одного фланга, а Валтор — с другого! — не дала она договорить, сделав шаг к Рокси. — И черт с ним, если бы только топил. В свое время они с Валтором нанесли достаточный урон населению, сокращая его в дуэлях! Мне кажется, Императрица, в частности, из-за них и запретила их! — Она ткнула пальцем в грудь Рокси, будто в попытках отрезвить еще не готовый к подобным играм разум. И в этом жесте, в этом коротком, резком движении, было столько отчаяния, что Рокси невольно отступила на шаг. - Огрон рубит с одного удара насмерть с той самой улыбкой, которую ты видишь, когда он прижимает тебя к стене! Он тебя не дразнит! Он тебя оценивает! Как охотник оценивает дичь! Уверена, за глаза он называет тебя ланью… — Стелла! — Рокси почувствовала, как щеки заливаются предательским румянцем, но внутри все похолодело. Она вскинула обеспокоенный взгляд на Блум. Брови ее сосредоточено сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию. Она стоит с тихим прищуром, вглядываясь в темноту, явно занятая другим, а может, просто делала вид, ибо если бы Стелла узнала о том, что Блум с таким же упоением, если не в сто крат сильнее, рубит саблей, за что ее и называют Дьяволом… — А между прочим, я видела, как он на тебя смотрел! — не унималась Стелла, оборвав уж больно путанные мысли Рокси, и даже схватила за плечи, встряхнув ее, будто пытаясь достучаться до нее и принудительно заставить понять. — Это был взгляд человека, который уже выбрал себе жертву! И он не отступит, пока не получит свое! И вообще, я уверена, что у него дома есть специальная комната, где он хранит портреты всех своих жертв и коллекционирует их пряди волос! — Стелла, ты читаешь слишком много любовных романов! — возмутилась Флора, забавно нахмурившись. Вот только голос ее предательски дрогнул. — Я читаю ровно столько, сколько нужно, чтобы знать, чем это все заканчивается! — парировала Стелла, воинственно сложив руки на груди и вскинув подбородок. А Блум все молчала. Она не слушала их перепалку — она просчитывала. Взгляд ее, холодный и оценивающий, скользнул по мраморной лестнице, по тенистым аллеям, по едва заметному просвету между деревьями, двум мужским теням в другой стороне двора — и внезапно остановился. У подножия лестницы, в тени старых лип, стояли телега и повозка. Пестрая. Яркая. Донельзя неуместная в этом мире мрамора и золота. На мгновение пальцы ее вновь по привычке сжались в кулак, как сжимаются вокруг рукояти сабли. А затем разжались. Она уже видела план. — А это еще что? — проследив за ее взглядом, спросила Рокси с широко распахнутыми от удивления глазами. — Пока вы обличали маркиза, — осторожно и как можно мягче начала Флора, с интересом рассматривая повозку, — Императрице преподнесли подарок. Цыгане выступали, даже медведь танцевал. Ее Величество любит всякие необычные диковинки. — Медведь? — переспросила Рокси, вскинув бровки домиком то ли от переполняющего ее ужаса, то ли от искреннего детского восторга. — Настоящий? — Настоящий, — кивнула Блум. Уголки ее губ дрогнули, растянувшись в хищный оскал. — И, судя по всему, очень голодный. Я, по крайней мере, на это надеюсь. — Но цыгане, они же уедут? — спросила Рокси, уже понимая, о чем думает Блум. — Уедут, — Блум перевела взгляд на пеструю повозку, на лошадей, на тени, мелькавшие вокруг костра. — Так что нам делать?! Блум не ответила сразу. Она смотрела на повозку, на цыган, которые суетились вокруг, собираясь, на лошадей, на медведя, сидевшего в углу с таким видом, будто он был здесь главным. Острые почерневшие глаза скользнули по кучеру, державшему вожжи, по его широкой спине и явно недружелюбной физиономии. И на ее губах заиграла опасная дьявольская улыбка, от которой Рокси взглотнула. — Мы возьмем эту повозку, — сказала она спокойно, будто речь шла о прогулке. — Но сначала нужно убрать мужика с вожжей. — Что значит «убрать»? — под стать Рокси взглотнула Флора с широко распахнутыми глазами. — Оглушить, — просто пожала плечами Блум. — Туфлей. Или локтем. Я еще не решила. — Туфлей?! — воскликнула Стелла, вскинув брови. — Ты опять хочешь оглушить человека туфлей?! — А у тебя есть другие варианты? — Блум приподняла бровь в ответ. — В прошлый раз с графом я промахнулась, но больше не допущу подобной оплошности. Стелла закатила глаза, но вместо прежнего ужаса в них уже блестело любопытное предвкушение. — Мужик отключится, мы запрыгнем, — с тихим оценивающим прищуром продолжила Блум, — повозка покатится под аккомпанемент медвежьего рыка, и они нас не догонят. А медведь, — она кивнула в сторону зверя, — поедет с нами, потому что он уже устал после выступления и нам легче увезти его с собой, чем пытаться сдвинуть с места. Или нам придется его тоже успокаивать. Флора испугано охнула, забавно приложив ладошки к губам, точно пытаясь сдержать громкий восклик, и сразу же вцепилась в руку Стеллы от искреннего неподдельного ужаса, на что блондинка вдруг не выдержала и расхохоталась. — Нет, — отрезала Стелла, пряча смешки и даже для пущей строгости уперев руки в бока, — отставить кровожадность! Не хватало еще, чтобы хранители заповедников и егеря тоже объявили на нас охоту! — Тогда действуем быстро и тихо, — сверкая яркими глазами, по кромке которых играючи пылает дьявольский огонь, отчеканила Блум, пряча выступающие белые клыки под хищным оскалом. — Вы запрыгиваете в повозку и прячетесь. Все остальное я беру на себя. Все ясно? — Шкура медведя уже не в моде, — все же не выдержав, рассмеялась Стелла, поборов минутную слабость, и в голосе ее зазвучал безумный, пьянящий азарт, от которого у нормальных людей подкашиваются колени. — У меня есть более гуманный план! — Стелла сделала глубокий вдох, и на ее губах расцвела заманчивая лукавая улыбка, которая делала ее похожей на кошку, нашедшую банку со сметаной, и одновременно на заговорщицу, готовую на все. — Дамы, держите свои панталоны! Ловко подхватив подол платья, она ринулась вниз по лестнице первой. За ней, без колебаний, бросилась Рокси. Флора, которая, казалось, ничего не понимала, но покорно бежала за ними, придерживая юбки и тихо молясь всем известным ей святым, дабы их безрассудство удалось в лучшем виде. Блум сделала шаг, но на мгновение замерла, обернувшись на дверь, готовая в любой момент дать отпор и прикрывать тыл. Проверила. Убедилась, что за ними никто не следует. И только тогда сорвалась с места — с легкостью, словно на ней не было тяжелого бального платья и не предназначенных для бега бархатных туфель. Она не бежала — она летела, и в каждом ее движении чувствовалась завораживающая звериная грация необузданной дикой и прекрасной богини Артемиды. Однако вся спесь поубавилась, едва бархатные туфельки коснулись вымощенной дорожной плитки. Перед ними как по чарующему волшебству возникла пышногрудая женщина с длинными как смоль черными волосами, крупными волнами струящимися до поясницы, подвязанные сверху цветастым праздничным платком как банданой. Пышнотелая, с чувственной родинкой на скуле. Воинствующе подбоченившись и сведя густые черные брови к переносице, она окинула их взглядом с ног до головы и грозно поинтересовалась, вскинув в усмешке левый уголок рта: — От кого бежим, родимые? Украли что ль чего? За ее спиной, у самой повозки, в призрачном свете далеких дворцовых факелов, кипела суета. Цыгане, коих преподнесли ко двору в качестве веселой забавы самой Императрице, уже сворачивали свой нехитрый скарб. Тяжелые пестрые ткани, еще недавно украшавшие вторую повозку, с гулким шорохом складывались, обнажая почерневшие от времени доски. Связки сушеных трав на удачу, бубны, гитары, узлы с одеждой — все это мелькало в руках ярко разодетых мужчин и женщин, двигавшихся с неповторимой лисьей ловкостью и отточенной годами кочевой жизни сноровкой. Кто-то из мальчишек уже взбирался на облучок, мешая взрослым, и тут же падал, заливаясь смехом, кто-то затягивал веревки, крепя поклажу, а из-под колес, еще не остывших после долгой дороги, тянуло дымком и горячим дегтем. Где-то в глубине повозки, в клубах пара от остывающего котелка, пахло пряным мясом и чесноком. А над всем этим, смешиваясь с ароматами дворцовых роз и влажной ночной земли, витал густой, терпкий запах костра. Цыганка стояла перед ними с видом самой настоящей королевы, хозяйки не просто повозки, а своего мира. В черных, как бусинки, игривых глазах, пляшущих в свете догорающих углей, было столько вызова и обоюдного любопытства, что Блум еле сдержала дрогнувший уголок губ, дабы те не растянулись в оскал. Она почувствовала это сразу. Неуловимую странность, что расползлась по коже приятными мурашками. Блум уже открыла рот, чтобы с неподдельным восторгом и восхищением спросить, как можно научиться такому? Однако отчего-то передумала. А дело все в том, что каждой казалось, будто игривые, но чертовски опасные той магической силой и мощью, которую они не понимают, глаза впиваются непосредственно в нее саму, выкорчевывая из самых дальних уголков души каждый грех, малейшую тайну и запретную мысль, которую они прятали даже от самих себя. Цыганка вдруг усмехнулась — ярко, развязно, громко. В глазах-бусинках, прищуренных лукаво и всезнающе, блеснуло что-то древнее и пугающее. Стелла замерла, пытаясь выкинуть из головы всех мужчин, с которыми когда-либо делила постель. Бесполезно. Они лезли в сознание с наглой, непристойной откровенностью, словно цыганка залезла ей в голову и сама листала воспоминания, задорно подмигивая в одобрении. Рокси отчаянно выгоняла мысли и неожиданно взбудоражившие ее нутро порочные чувства к неправильному мужчине и, о… Боже, к тем странным и запретным желаниям, о которых даже думать стыдно! Она старалась не думать ни о Блум, ни о пиратах… К слову, это оказалось значительно легче, чем выдернуть из головы красноперого павлина, который уже успел застрять в ее сознании, как рыбья кость в горле. А цыганка все смотрит, не отводя чернющих глаз, да с таким выражением, что Рокси поняла. Она знает все. О непристойностях в коридоре, о жарких объятиях, о том самом, сбивающем дыхание моменте, когда Рокси сама не поняла, хотела ли она, чтобы он остановился. Цыганка усмехнулась — коротко, будто подтверждая ее страхи, и Рокси почувствовала, как щеки заливает предательским румянцем. А Флора… Флора вспомнила все детские шалости, все глупые проказы, все грубые слова и мысли, за которые ей теперь было стыдно до дрожи. Но главное — тот день, когда стояла у смертного одра родителей. Их глаза, уже затягивающиеся пеленой, смотрели на нее с последней, отчаянной надеждой, и она, еще совсем юная, поклялась восстановить честь и богатство их древнего рода, выйти замуж за достойного и вернуть утраченное положение. И вот теперь она стоит здесь, в ночи, перед цыганкой, убегая от потенциального жениха, которому наговорила столько неприятных слов, что их хватило бы на целый год покаяния. Она не выполнила обещание. Не вышла замуж. Не восстановила честь рода. Потому что в ней так невовремя пробудилась ее женская, непокорная гордость, которую отец, замечая сей "порок" за другими, всегда называл «слишком острой для девицы». Он с мягкой улыбкой радовался, что этакая новомодная болезнь обошла стороной его старшую дочурку, уступая место чувству чести и долга. А по итогу Флора, сама того не ожидая, переборола все дворянские устои, все голоса предков и все обязательства перед мертвыми. Она выбрала себя. Свой непростой путь и свою честь — не ту, что дается с титулом, а ту, что живет внутри, ту, что не позволяет склонить голову и закрыть глаза перед тем, кто ее оскорбил. И теперь, глядя в черные, всевидящие глаза цыганки, Флора чувствовала, как этот выбор, этот грех, эта непрощенная гордость — все выворачивается наружу, обнажаясь перед этим древним, почти пугающим взглядом. Она предала родителей. И она не знала, сможет ли когда-нибудь простить себя за свое глупое упрямство. Но не это терзало ее сильнее всего. Самая острая боль пришла от осознания, что она не справилась с последним наказом отца: стать главой рода и заботиться о младшей сестре Миели… И только Блум, казалось, забавляло все происходящее. Она не испытывала стыда или, Боже упаси, угрызений совести. Нет, вовсе нет. Она чувствовала, как дикий, первородный азарт тягучей лавой растекается по венам вместо крови — аж кончики пальцев закололо. Особенно в тот момент, когда ощутила, что ей уж больно упорно и настойчиво пытаются пролезть в голову. Блум чуть ли не рассмеялась в голос, но вовремя сдержалась, лишь тихие смешки сорвались с вишневых губ. Ей показалось это чертовски увлекательным! Потемневшие глаза с вытянутым в нитку зрачком в ответ впились в черные бусины и… Цыганка на мгновение замерла. В ее лукавом заводном прищуре, в этой бездонной черноте, мелькнуло нечто похожее сначала на удивление, а затем и смятение. Женщина вдруг нахмурилась, словно произошло нечто из ряда вон выходящее, и, тихо хмыкнув, отвела взгляд. Первой. К слову, за каждой душой есть свой грешок. Самый стыдный, тайный, темный, с которым тяжело смириться и отпустить. Особенно тому, кто не умеет врать даже в благородных целях. Вот и Флора, и без того будучи на пределе, нервно хихикнула и, сама не понимая, что говорит, вдруг выпалила, горько усмехнувшись и прервав неудобную паузу: — От жениха!.. Слово сорвалось с губ прежде, чем Флора успела его остановить. Она тут же прикусила язык, широко распахнув глаза, и сама не поняла, была ли это шутка, исповедь или просто нервный срыв. Но назад дороги не было. Стелла моргнула, точно очнувшись от морока. Медовые глаза точно остекленели, но в следующее мгновение в них вспыхнул озорной огонек, предвещающий самую отчаянную авантюру. Она растерянно, но с неподдельным восторгом, хлопнула себя по бедрам, подбоченившись, и воскликнула: — Так это… свадьба у нас! — На выдохе произнесла она и даже для пущей убедительности кивнула головой. — Свадьба? — вскинув бровь, переспросила цыганка, прищурившись. Это слово произвело магический эффект. Все вокруг замерло. Остановились сборы, только что бряцавшие какую-то залихватскую мелодию струны гитары, вдруг умолкли, точно боясь пропустить самое интересное. Не проронив ни слова и женщины, и мужчины окружили их пестрым кольцом, то ли чувствуя ложь, чего этот гордый народ на дух не переносит, то ли заинтересовавшись грядущим шумным событием молодых с той самой древней жаждой праздника, которая была у них в крови. Даже медвежонок, до этого момента дремавший в углу телеги, вдруг поднял свою мохнатую голову и уставился на Стеллу маленькими, маслянистыми глазками. Услышав слово «свадьба», он весь встрепенулся, оттопырил уши и плюхнулся на пушистую попу, с энтузиазмом захлопав массивными лапами, размашисто опуская те вниз. Он явно чуял приближающиеся угощения и, возможно, налитую рюмку медовухи, и не собирался упускать свою долю. — Именно! — вновь убедительно кивнув, продолжила Стелла, однако краем глаза с опаской поглядывала на острые черные когти медведя. А затем начало происходить нечто очень странное. То ли так подействовал адреналин в ее крови, то ли выпитое шампанское, наконец, ударило в голову, но Стелла, гордо цокнув точно в неком раздражении от того, что никто ничего не понимает, громко вздохнула, воинственно подхватила юбки, попутно сбрасывая руку Рокси, которая пыталась остановить неудержимую блондинку шепча змеей что-то о глупости, однако Стелла уже твердо решила, что возьмется за это дело, и важно потребовала какого-то паренька: — Ну-ка, хорошенький, помоги-ка тете! Парень ничуть не засмущался, наоборот разулыбался во все зубы, взмахнув черной кучерявой гривой, и, подставил на удивление весьма крепкую руку, подсадив забавную дворянку. Тихо закряхтев и выругавшись сквозь зубы, Стелла, наконец, взобралась в телегу. Выдохнула, поправила сбившиеся кружева и, развернувшись к недоумевающим свидетелям сие перфоманса, громко начала: — Я, — гордо провозгласила она, чуть ли не ударив себя в грудь, — сваха! Вот это, — тут она кивнула на Флору, стоявшую с таким видом, будто ее только что окатили ледяной водой. Глаза несчастной были распахнуты так широко, что казалось, вот-вот выпадут, а изо рта не вылетало ни звука — только нервное икание, которое она не могла остановить. — Невеста, вместе с дружками! — обвела она широким взмахом руки заморгавшую от неожиданности Рокси и ехидно скалящуюся Блум. Цыгане разразились весёлым гамом. Мужчины одобрительно закивали, разглядывая Флору с явным интересом, женщины заулыбались, а кто-то из пожилых цыганок уже прикидывал, какой выкуп можно будет запросить за такую хорошенькую ягодку. Медведь, услышав слово «невеста», тоже повернул голову и уставился на Флору с видом главного эксперта. Он важно кивнул, словно лично утверждал кандидатуру, и одобрительно фыркнул. — А дело вот в чем, дорогие мои! — гордо уперла руки в бока Стелла и продолжила. — Невеста у нас — девушка видная, статная, с приданым… Ну, почти с приданым. А жених… — тут она забавно нахмурилась, да настолько, что заболел лоб, пытаясь всех заразить своим возмущением и негодованием, — жених у нас ой какой непростой. Богатый, знатный, настойчивый, но, зараза, скупой! Это где ж такое видано, что б такую красоту получили просто так и без особых усилий? По табору пронесся недовольный гам. Мужчины постарше раздосадованно покачали головами, сведя густые брови к переносице и заворчали на своем языке явно о том, что нынче женихи совсем совесть потеряли, а молодые, с бурлящей горячей кровью, начали выкрикивать весьма нелестные высказывания в адрес неизвестного скупца. Женщины заохали, заругались, забавно надувшись и подперев бока руками. И только дети, до этого возившиеся в пыли, замерли и смотрели на Стеллу с восторгом и обожанием, как на сказочную фею из сказок. — Вот я говорю — не дело! — звонко воскликнула Стелла. — Так что без выкупа не отдам! Цыгане загалдели еще громче. Кто-то хлопал в ладоши, будто задавая ритм танцам и струнам гитары, кто-то уже выкрикивал варианты выкупа. А Флора, стоящая внизу, чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она хотела возмутиться, хотела сказать, что все это безумие, но из горла вырвался лишь очередной приступ икоты. Зеленые глаза заметались в поисках поддержки, но Блум, похоже, происходящее забавляло до глубины души, а Рокси уже вовсю поддакивала цыганам. И некому было прекратить этот абсурд! — Ишь чего удумал, паразит! — выкрикнула какая-то женщина, тряхнув серьгами. — Да что б девку замуж звать, надо подарками задаривать, да деньгами не скупиться, иначе вся жизнь, родимая, пройдет в черном теле! — подхватила другая. — А я о чем! — деловито кивнула Стелла, задрав носик. — Более того, сама Императрица, как мудрая женщина, — тут она благоговейно приложила руки к сердцу, — послала нас сюда, не дав подобной несправедливости свершиться! — То есть мы крадем невесту? — выкрикнул из толпы чей-то сильный молодой голос. Стелла замерла, на мгновение задумалась, приложив по привычке костяшку указательного пальца к губам, а затем с самым серьезным лицом громко и воинственно провозгласила: — Да! Но сейчас за нами должна быть погоня! И нам надо успеть сбежать раньше, чем жених заберет свою невесту и не потратит ни гроша! — Но-но! — строго прикрикнула черноволосая цыганка, грозно сложив руки на груди, отчего весь гам почти сразу свернулся. — Мы — честный народ, — и добавила, сверкнув черным угольком заводных глаз. — Просто так не крадет ни людей, ни лошадей! — Разумеется! — вдруг разулыбалась Стелла, то ли будто ожидая этого поворота, то ли наоборот словно цыганка ей сама подсказала ответ на вопрос, который она никак не могла решить, и, не мешкаясь ни секунды, легким движением руки ловко сняла массивные серьги с тяжелыми рубинами, словно сама давно хотела от них избавиться, но руки все никак не доходили. Цыганка, явно не ожидавшая такой щедрости, захлопала глазами, оценивая тяжесть дорогих украшений в руках. Она повертела их на ладони — и вдруг вся засияла, пряча серьги в юбку с такой скоростью, будто боялась, что Стелла передумает. Затем просияла, одобрительно кивнула и громко объявила: — Так что ж вы сразу не сказали! Айда невесту с дружками в телегу! Запрыгивайте! Медведь, услышав про телегу, оживился. Его огромные лапы захлопали с энтузиазмом, и он переводил взгляд с цыганки на Стеллу, явно ожидая, что сейчас начнутся угощения. Он принюхался, ища взглядом, где бы ему налили, и был разочарован, что пока ему ничего не предлагают, однако лапами хлопать не перестал.

***

Мягкая тишина ночного вечера обволакивает вместе с прохладой. Где-то издалека, из бального зала, доносятся музыка и смех, смешиваясь с тихим шуршанием листвы и лошадиным пофыркиванием. Звезды горят как алмазы на раскинутом черном бархатном полотне. И так спокойно, так свободно… Именно в этот момент Скай начал понимать романтиков. После разоблачения мужа маркизы он, как истинный джентльмен, сопроводил ее до поместья. Да и черт с ним с приказом. Без него Скай все равно сделал бы именно так. Все-таки бедная и несчастная девушка, о которой язык не поворачивается сказать «женщина». Теперь он искренне надеялся, что у нее все будет хорошо. И вот они с его верным другом Георгом стоят, желая сохранить еще пару мгновений вечерней магической тишины, что коконом обволакивала тело и разум. Георг после скачки закончил поить лошадей, заботливо погладил их по гриве и, отойдя, прикрыл глаза с явным наслаждением. — Да… — протянул он, уставшим голосом с каким-то тихим, почти философским удовлетворением. — Тяжелый вечер. Черт бы побрал всех этих маркизов с их карточными играми и семейными тайнами. Ну почему я не родился простым садовником? Сидел бы себе, розы поливал… — Потому что твои розы давно бы засохли, — усмехнулся Скай. — Ты даже фикус в кабинете загубил, а хочешь целый сад. — Во-первых, тот фикус был обречен с самого начала, — парировал Георг, не открывая глаз. — Во-вторых, я купил новый. И он жив. Пока жив. Не надо о грустном. Ему тоже, мягко говоря, было неприятно от всей этой заварушки с маркизом. Усталость накатилась на плечи, но ощущение выполненного долга смягчало все неприятные впечатления. Георг вздохнул, наконец открыл глаза и уставился в звездное небо. — И все-таки она прекрасная, — мечтательно протянул он, запрокинув голову к звездам. — Маркиза? — усмехнулся Скай, хотя прекрасно понимал, о ком идет речь. — Маркиза тоже ничего, — устало засмеялся Георг, — но она… — и снова мечтательно вздохнул, — с потрясающими рыжими волосами. Блум. Она… невероятная. — Даже не думай об этом, — сразу помрачнев, произнес Скай с предостерегающей сталью в каждом слове, и добавил с ядовитым смешком. — не потянешь. — Отчего же? — нахмурился Георг, хотя в тоне его послышалась обида. — Если ты имеешь в виду графа, то… — Да причем тут граф, — тяжело вздохнул Скай. — Она сама от тебя косточек не оставит. Без всяких графов. Она таких, как ты, на завтрак ест. С хлебом и маслом. Георг недоверчиво приподнял бровь, и на лице его вдруг появилось привычное озорное выражение, которое Скай знал еще со времен академии. — Нет, брат, ты ошибаешься! — засмеялся Георг, и в голосе его зазвенела знакомая мальчишеская уверенность, которая когда-то приводила их к самым безумным авантюрам. — Я все-таки чувствую тонкую женскую натуру! И, смею заметить, получше некоторых. — Ну-ну, — засмеялся Скай, не желая разбивать воздушные мечты друга. — Ты просто не знаешь, о чем говоришь. Блум — это не та женщина, которую можно «почувствовать». Она та, которая сама тебя почувствует. И, скорее всего, оставит без штанов и головы. А у самого внутри разливалось тепло от того, что именно он знал о Блум больше, чем кто-либо другой. Было в этом что-то такое… интимное. Личное. И от этого знания хотелось улыбаться и одновременно злиться на себя за свою глупую беспомощность. — Вот увидишь, — подмигнул Георг, а в хитро прищуренных глазах задорно заплясали черти, — я не только графа, но и тебя обскачу! Думаешь, я не видел, как ты на нее смотришь? Скай резко обернулся к Георгу, и в голубых глазах, еще секунду назад теплых и насмешливых, теперь горел холодный, предостерегающий огонь, но Георг, вместо того чтобы отступить, лишь усмехнулся уголком губ. Однако в следующее мгновение мужчины тихо рассмеялись, легко, по-мальчишески, сбрасывая груз прожитого вечера. — Все-таки ничего не меняется, — усмехнулся Скай. — Как будто и не прошло столько лет после выпуска. — Вот именно за это и предлагаю выпить! — Георг забавно заиграл бровями, доставая из кармана камзола небольшую серебряную фляжку. — Дурак что ли?! — громче, чем планировал, воскликнул Скай и сразу перешел на полушепот, оглядываясь и молясь, чтобы никто не увидел сие безрассудство. — С ума сошел? Ты и с ней весь прием ходил? А если бы кто заметил?! — Да ладно тебе, — вновь засмеялся Георг, откручивая серебряный колпачок и наливая в него горячительное, как в стакан. — Мы с тобой всю жизнь слишком правильные. А этот сумасшедший вечер только глупостям и располагает! Тем более, — он подмигнул, — мы слишком много работаем и слишком мало пьем. Решив, что тратиться на отпирательства и ворчание было бы кощунством в эту тихую ночь, Скай все же принял импровизированный стакан, подозрительно к нему принюхиваясь и морщась от резкого запаха, который, казалось, мог бы свалить с ног даже самого стойкого солдата. — Хватит мордой вертеть! — насупился Георг, будто этим своим недоверчивым выражением Скай нанес ему личную обиду. — Все проверено, плохого не подсуну. Ключница наша делала. Я сам видел, как она заливала эту жидкость. Там были травы, коренья и, кажется, улыбка святого. Все, хватит тянуть кота за достоинство, давай уже выпьем! Не позорь нас перед лошадьми! Мужчины по традиции ударились импровизированными стаканами — колпачком и самой флягой — и, резко выдохнув, опрокинули в себя содержимое. Однако горячительное оказалось настолько крепким, что обоим пришлось жадно приложиться к рукавам кафтанов, жмурясь изо всех сил и стараясь не закашляться. — Ну и бодяга, — не своим голосом прохрипел Скай, протягивая колпачок обратно, а в горле свербело так, будто он проглотил раскаленный уголь. — Ты уверен, что твоя ключница не пыталась тебя отравить? — Что-то действительно она переборщила, — не сдержавшись, все-таки прокашлялся Георг, и слезы выступили на глазах. — Или я переборщил с описанием ее характера. Но она хотя бы старалась, это уже повод для уважения. А дальше произошло нечто настолько неожиданное, что заставило мужчин сначала захмелеть, а затем мгновенно протрезветь. Все началось с тихого шума, разносившегося по заднему двору уже не от бала. Мужчины вскинули глаза и замерли, встряхивая головами и пытаясь проморгаться — ибо напрочь отказывались верить своим глазам. Уж больно знакомые им девушки в пышных бальных платьях сначала ринулись, как ошпаренные, вниз по лестнице, едва не сбив с ног цыганку. Затем послышались уже отдельные голоса, а не гомон табора. И все, казалось бы, невинной прогулкой, если бы блондинка, которая слишком известна в аристократических кругах, не взобралась на телегу и не начала что-то выкрикивать, активно жестикулируя руками и совершенно не чураясь медведя, что опасно захлопал массивными лапами. А ей хоть бы что! Более того, цыгане ей кивали, поддакивали и тоже что-то гневно выкрикивали. Наблюдать за сим действом было крайне странно и в то же время уморительно — даже глаз отвести сил нет, честное слово! Скай и Георг оба нахмуренные, склоняли голову то вправо, то влево, пытаясь понять, что, собственно, происходит. А затем… Эти ненормальные, включая знакомую рыжую макушку, ринулись штурмовать телегу, чуть ли не кубарем скатываясь в нее, шугая медведя, отчего задирались платья, к слову, демонстрируя не только щиколотки, и, кажется, полетели туфли. Скай заметил ее сразу. Рыжая макушка мелькнула среди пестрых юбок, и сердце его пропустило удар. Она улыбалась чарующей хищной улыбкой, от которой у других холодело внутри, а у него, наоборот, разливался жар. И весь этот безумный балаган, казалось, был для нее просто очередным приключением. — И все-таки странная бодяга, — спокойно и даже деловито констатировал Георг, заглядывая в горлышко своей серебряной фляги, черт знает что там пытаясь найти. — Что она туда вообще положила? Ставлю, что это улыбка святого… — Георг, — прохрипел Скай, не веря своим глазам. — Ты видишь то же, что и я? — Если ты о медведе, который аплодирует одной из богатейшей девушке империи, — ответил Георг с совершенно безумным выражением лица, — то да. Вижу. И, кажется, это самое нормальное, что произошло за этот вечер. Медведь — это логично. Это даже уместно. А вот то, что мадмуазель Стелла, которая при всех раскладах должна была быть на балу, сейчас пытается организовать похищение… это уже диагноз. — Они сейчас всех переполошат! — выдохнул Скай, и в голосе его послышался настоящий, неподдельный ужас. — Они уже всех переполошили, — философски заметил Георг, но голос его дрогнул в скрываемой тревоге. — Осталось только понять, кто кого похищает: они цыган или цыгане их. Или, судя по происходящему, они похищают друг друга. А мы просто сидим и смотрим на это великое переселение. Скай смотрел на Блум, и внутри него боролись два чувства. Одно — восхищение ее бесстрашием, ее умением превращать любой хаос в приключение. Другое — леденящий, животный страх. Потому что он знал: Валтор… — Твою ж мать! — взревел Скай, резким рывком вскакивая на коня и сразу же натягивая поводья. Конь заржал что есть мочи, встав на дыбы. — Мне Валтор голову оторвет! — и ринулся к табору. Признаться честно, Георг растерялся. Он видел страх в глазах друга — настоящий, животный страх, которого не было даже в самые опасные моменты их службы. Еще раз встряхнул головой, быстро убрал в карман злосчастную флягу и, вскочив на коня, помчался вслед, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

***

— Ну, девки, — расхохоталась цыганка своим низким, хрипловатым голосом, отчего золотые массивные украшения на ее груди забрянчали, словно вторя хозяйке. — Затейницы вы! Вот только, — тут голос ее вдруг стал глубже и серьезнее, однако рот лукаво ухмылялся, — вижу я, что правду вы мне говорите, хоть сами этого еще не понимаете. Она перевела взгляд на Блум. И вдруг, неожиданно для всех, резким рывком протянула руку и крепко схватила ее за ладонь. Пальцы цыганки были горячими, сухими, и в этом прикосновении чувствовалась такая древняя, такая всезнающая сила, что воздух вокруг, казалось, на мгновение загустел, превратившись в невидимую, но осязаемую ткань. Глаза, как угли, — черные, маслянистые, с задорной, хитрой искоркой, встретились с темно-синими, где по кромке пылает дьявольский огонь. И в них не было ни вопроса, ни сомнения. Только спокойное, всезнающее утверждение. — Так ты наша, — протянула цыганка с явным удовольствием. Ее низкий и одновременно бархатный голос прозвучал как приговор, как благословение, как древнее пророчество, которое наконец-то сбылось. А Блум не дрогнула. И даже позволила, забавы ради, цыганке держать свою ладонь. — Только что-то противишься все… — недовольно покачала головой женщина, тихо цокая языком. — Ну ничего! И твое время настанет! Море-то ждет, вот только не все дела ты тут пока сделала, рано тебе туда. И трудно будет, и горько, и тоскливо, но свое получишь. Не торопись. Она отпустила руку Блум так же внезапно, как и схватила, но в этом коротком прикосновении осталось что-то, что не отпускало — какая-то тонкая, почти невидимая нить, связавшая их. Блум опустила глаза на свою ладонь, словно проверяя, не осталось ли там чего-то, а левый уголок вишневых губ резво подпрыгнул, растянувшись в лукавую усмешку. Блум почтительно кивнула. Она не спросила, что это значит, как избежать этих трудностей и страшных горестей. Она просто приняла это как данность — ту, через которую ей непременно стоит пройти. — Ну, девоньки, — снова расхохоталась цыганка, — гадать не стану, ибо есть у вас тут своя. — кивнула она на Блум под непонимающий взгляд Стеллы и Флоры, которым ой как хотелось получить все объяснения сразу, причем непременно от Рокси. Но та всего лишь закивала головой, дескать, объяснит все потом. — Только одно скажу. Перестань винить себя за то, что выбрала свою гордость. Все к лучшему. А от жениха ты, — тут она указала пальцем в тяжелых перстнях на Флору, заставив ее вздрогнуть, — не сбежишь, да и бегать не захочешь, — с усмешкой добавила она, вот только Флора, наоборот, вся нахмурилась, сведя бровки к переносице, ибо была совершенно уверена в том, что цыганка, если не врет, то точно ошибается. Но цыганка, казалось, нисколько не обиделась, задорно хмыкнула, усмехнувшись уголком рта, и гордо вскинула подбородок, всем своим видом обещая, что Флора еще вспомнит ее слова. — Эй, сваха! — воскликнула она, взмахнув рукой, привлекая внимание Стеллы. — Счастье свое сама от себя отворачиваешь, но ничего, — одобрительно подмигнула женщина, а Стелла, напротив, отчего-то вдруг вся зарделась, — мужик-то хороший. Ты прекращай думать и за сердцем иди. — А ты, наоборот, пока побегай, — сверкнув хитрой искрой черных углей, усмехнулась цыганка. — Оно того стоит. — Чего стоит? — спросила Рокси, но женщина лишь загадочно улыбнулась, оставив ее без ответа. В этом хитром черном прищуре, было столько всезнающего лукавства, что Рокси почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она хотела спросить еще, но цыганка вдруг насторожилась — взгляд стал беспокойным, почти тревожным. Женщина резко повернула голову сначала в сторону темноты, а затем — к Имперскому дворцу. — Пора, родненькие, запрыгивайте! — отчего-то заторопилась цыганка. — Чую скоро гостей встречать будем! Первой запрыгнула Блум. Легко, с присущей ей звериной грацией, будто она и не в бальном платье, а в своих привычных брюках и свободной рубашке, без особого труда протянула руку Стелле, помогая ей взобраться. Но Стелла, которая должна была лезть следом, вдруг замерла, схватившись за борт телеги. Она задрала ногу, пытаясь перекинуть ее через край, но платье — то самое, красное, проклятое платье, которое она так любила час назад, — намертво зацепилось за какой-то гвоздь. — Не висни на борту, как тряпка, — залилась насыщенным, грудным смехом Блум, смахивая с ресниц выступившие слезы. — Залезай быстрее! — Я застряла! — взвизгнула она. — Я не могу! Оно меня держит! Оно заодно с Огроном! Это заговор! — Стелла! — простонала Рокси, пытаясь подтолкнуть ее снизу вместе с Флорой. — Да вытащи же ее! Насмеявшись вдоволь, Блум одним рывком дернула Стеллу за руку, и та, наконец, взлетела в телегу, но с такой силой, что задрались юбки чуть ли ни до самых панталон, туфли слетели в разные стороны, прилетев какому-то невовремя оказавшемуся рядом чернявому парню в лиловой рубашке прямо в кучерявый затылок. От неожиданности тот птицей взмахнул руками, потеряв равновесие, и повалился на землю, под звонкий, сдавленный смех Стеллы. Медведь смотрел на разворачивающееся вокруг него безумие с таким выражением, будто пытался вспомнить, какая из его ошибок привела его сюда. Сначала он думал, что его привезли танцевать. Потом — что кормить. Теперь же он сидел в телеге, окруженный кричащими девушками, затянувшими свою песнь цыганами и летающими туфлями, и явно пересматривал свои жизненные приоритеты. — Господи, никогда не думала, что мой побег будет сопровождаться такой комедией! — крикнула Стелла. — Я думала, что буду выглядеть героически! А не как мешок картошки, который затаскивают в повозку! И в этот момент, словно по команде, из темноты донесся стремительно приближающийся топот копыт. Тяжелый. Ритмичный. Не оставляющий ни единого шанса на побег. Цыганка резко вскинула голову, прислушалась, и в лукаво прищуренных черных глазах мелькнула задорная озорная искра: — А вот и друзья жениха невесту отбирать пожаловали! — уж больно хитро протянула она, склонив голову набок, словно заигрывая. Легкий взмах руки, и громкий свист пронзительно влился в уши, на мгновение заглушив топот лошадей. Цыгане вокруг сразу засуетились, закружились пестрым хороводом цветастых платков и разноцветных парадных рубашек из атласа. — Ну-ка, девки, — раззадорившись, крикнула цыганка, — живо в телегу! Началась суета. Блум, закатав рукава, ухватила Рокси за руку, помогая взобраться и ей. Но Рокси, в панике и с перепугу, не могла найти опору, скользила бархатными туфельками по деревянному борту. Ее юбки, такие пышные, такие красивые на балу, теперь казались ей главным врагом. Только и делали, что путались в ногах, не давая ступить ни шагу. И все под задорные крики и напевы: «Ай-нана-нана!». — Да залезай ты! — крикнула Блум, дергая ее за руку. — Сейчас за шкирку подниму, как котенка! — Я пытаюсь! — простонала Рокси. — Это не платье, а убожество какое-то! Только моральный ущерб от него! — Моральный ущерб тебе сейчас Огрон нанесет, если мы не уберемся! — рявкнула Стелла. Медведь, сидевший в углу телеги, медленно перевел взгляд с вопящей Стеллы на икающую Флору, затем на цыган, кружащихся в безумном танце, и обратно. Его маленькие, маслянистые глазки выражали такое искреннее, почти человеческое недоумение, что казалось, он перебирал в голове все свои ошибки, которые привели его в этот момент в эту телегу. Так и сидел, не двигаясь, с выражением, которое можно было прочитать как полнейший ступор. Чувствуя, что время поджимает, Блум одним сильным рывком дернула Рокси за руку, и та, наконец, взлетела в телегу, но с такой силой, что врезалась в Стеллу, и обе повалились на ворох пестрых подушек. Флора, стоящая внизу, растерянно смотрела на эту суматоху, и с внезапной, почти обжигающей ясностью поняла: все, чему ее учили долгие годы — танцы, музыка, искусство веера, тонкости этикета, — оказалось бесполезным в тот самый миг, когда ей понадобилось просто залезть в чертову телегу. Смех да и только… И тут в голову пришла мысль настолько необычная, что она сама себе не поверила: раз уж она уже отошла от всех принятых обычаев и родительских наставлений, непременно надо будет укрепить свое тело. Раз замуж она не собирается, надо научиться все делать самой. А пока она даже подпрыгнуть толком не может, чтобы залезть в повозку. Она зажмурилась, подпрыгнула и кубарем влетела в телегу, даже не разобравшись, кого же она сбила с ног. — Без обид, дорогая, — недовольно пробурчала Стелла, пытаясь выбраться из-под нее. — Но если на меня еще кто-нибудь упадет, я буду молиться, чтобы нас догнали. А топот копыт уже гремел совсем близко. И цыгане, словно только этого и ждали, ударили в бубны, гитары запели, и над табором с особым усилием разнеслось то самое, задорное: «Ай-на-на-нана!» — Именем графа, дайте дорогу! — раздалось из темноты. Но цыгане, вместо того чтобы разбежаться, без тени страха и сомнений, а с особым древним, шальным задором ринулись вперед — прямо навстречу скачущим всадникам. Женщины, кружась в стремительном танце, взметнули пестрые юбки, заслоняя обзор. Мужчины, высоко подняв гитары, словно знамена, сомкнулись вокруг коней. Кто-то из парней ловко подхватил платок и взмахнул им прямо перед мордой коня. — Ай-на-на-нана! Скай, не ожидавший такого поворота, резко натянул поводья, и конь его, испуганный внезапным гамом и мельканием пестрых юбок, заржал, затанцевал на месте, взбрыкнув и едва не сбросив седока. — Стой! — крикнул Скай, пытаясь перекричать гам, но крепкий голос тонул в цыганской песне и пестром водовороте. — Прекратите! Это беззаконие! — Ну-да-ну-да-ну-данаай! Георг, скакавший следом, попытался прорваться сквозь живое кольцо, но цыгане, словно вода, смыкались перед ним, не давая прохода. Кто-то из девушек, высоко подпрыгнув в танце, звонко рассмеялась почти ему в лицо, кто-то взмахнул платком так близко, что тот едва не коснулся его лица, и Георг, чертыхнувшись, был вынужден осадить коня. — Это что за цирк?! — крикнул он. — Ай-на-на-нана! — Они нас задерживают! — воскликнул Скай, наконец поняв, что происходит. А Цыгане все кружились вокруг них, и в этом живом, дышащем хороводе было столько радости, столько легкости и полной свободы, что Скай на мгновение растерялся. Он хотел быть злым, хотел кричать, но вместо этого в горле застрял смех. Потому что это было самое настоящее безумие. Чистое, незамутненное безумие. Георг, тоже начал смеяться — сначала тихо, затем громче, перекрывая гул гитар. — Мы проиграли, брат, — сквозь распирающий до слез смех, крикнул он. — Ай-на-на-нана- нуда-най! — Поехали! — крикнула Блум, поворачиваясь вперед. Цыган на вожжах, мужик с густыми усами и хитрым прищуром, усмехнулся и, хлестнув по лошадям, крикнул: — Эх, пошли родимые! Удар хлыста. Резвое ржание. И телега, вздрогнув под победоносный аккомпанемент медвежьего рыка, сорвалась с места с удвоенной силой. Колеса застучали по камням, повозка подскочила на ухабе, и Стелла, влетев в спину Рокси, взвизгнула — но это был уже не панический, а восторженный визг. — Господи, я никогда не думала, что буду сбегать от адмирала на цыганской повозке с медведем! — крикнула она, прижимая к себе Флору. — А медведь?! — крикнула Рокси, глядя на зверя, который сидел в углу и с не меньшим удивлением смотрел на нее. — Поедет с нами! — рассмеялась Блум. — Он уже настроился на свою долю медовухи! Медведь, услышав заветное слово «медовуха», одобрительно хлопнул лапами, и Стелла взвизгнула, ибо то ли от очередного ухаба, то ли от его хлопка подскочила вся телега. — Черт, неужели я потеряла туфлю! — простонала Стелла, жалобно вскинув брови, а заодно пытаясь все-таки нащупать ногой пропажу. — Я хочу, чтобы обо мне говорили как о женщине, которая сбежала от адмирала и генерал-адмирала! А не как о той, у которой слетела туфля! Это позор! — Ты ее потеряла, когда залезала, — со смешком заметила Рокси. — Я не потеряла! — тут же возмутилась Стелла, а затем, немного подумав, и, рассмеявшись, с достоинством продолжила, задрав очаровательный носик. — Она пала жертвой в честном бою! Я оставила ее как знак, куда относить мешки с выкупом! — Я даже знаю, кто ее подберет, — ехидно оскалившись, мечтательно протянула Блум, будто уже наяву видит эту картину. Какие горизонты открываются для насмешек! Медведь снова хлопнул лапами, одобряя ее слова. И все, кроме разве что Флоры, которая снова начала икать, не сдержали улыбок. — И все же, — робко начала Рокси, с опаской поглядывая на уплывающий от них дворец, — вы уверены, что это хорошая затея? — А у нас есть другие идеи? — вскинула бровь Стелла, сложив на груди руки. — Или ты хочешь, чтобы Огрон снова прижал тебя к стене и начал оценивать, какая ты вкусная? — Хватит! — не выдержав, прикрикнула Рокси, чувствуя, как щеки заливаются пунцовым румянцем. — Я же знаю! — Стелла рассмеялась. — Даже не отрицай, что он тебя не просто прижал! Он тебя… изучал! Я уверена, что он уже мысленно измерил все твои параметры и прикинул…. Ну пусть будет размер обручального кольца… — Стелла! — Ладно-ладно! — хохотнула Стелла под развязный смех Блум и более скромные смешки Флоры. — Не буду тебя смущать. Я просто скажу, что, когда мы сбежим, я буду рассказывать эту историю всем своим внукам! И им будет очень стыдно за свою бабушку, которая сбегала от адмирала, таская за собой перепуганных подругу и медведя! Телега тем временем уже уносилась в ночь, подпрыгивая на ухабах. Ветер хлестал в лица, смешивая запахи дыма, свободы и цыганских трав. Блум обернулась — и замерла на мгновение, впитывая картину, которая навсегда врежется в ее память: цыгане, кружащиеся в безумном, древнем танце, гитары, взметнувшиеся к небу, как боевые знамена, пестрые юбки и платки, мелькающие в свете факелов, закрывая собой всадников, будто живая, дышащая стена. Мужчины, застывшие в растерянности посреди этого хоровода, казались не преследователями, а случайными зрителями, которых затянуло в водоворот чужого, непонятного им праздника. Губы ее сами растянулись в довольной, хищной усмешке. И, глядя на все это безумие, к Блум, наконец, пришло полное осознание: их не догонят ни граф, ни Огрон, ни кто либо еще. Наконец, позволив себе на мгновение прикрыть глаза, Блум откинула голову, подставляя лицо ночному ветру. Он играл с ее волосами, путал их, разбрасывая в разные стороны. Она чувствовала, как телега мчится вперед, как колеса отбивают свой бешеный ритм, как ночь обнимает ее со всех сторон — теплая, бархатная, бесконечная. Свобода вливалась в кровь быстрее любого рома, разгоняя по венам огненную, пьянящую волну. — Ай-на-на-нана! — разносилось в ночи, сливаясь с ветром, постепенно уносясь все дальше, пока не спустилось до тонкого, едва различимого журчания, вплетающегося в стук колес, скрежет телеги и шелест листвы, и не исчезло совсем.