Часть 6

Сначала Влад не понял, что произошло. Утром перед школой мама за завтраком вдруг заплакала, глядя в телефон. «В нашем доме... мальчик... с крыши...» Влад не стал слушать. У него была контрольная по алгебре, да и вообще — чужие трагедии его сейчас не волновали. В школе стояла странная, приглушённая атмосфера. Шёпот в коридорах. Учителя с покрасневшими глазами. Он шёл на урок, когда его догнала Алина. Лицо её было бледным. — Влад, ты слышал? Про Глухова... Что-то холодное и тяжёлое сжало ему грудь. — Что с ним? — Он... вчера вечером... спрыгнул с крыши своего дома. Мир не замедлился и не остановился. Он просто накренился, потеряв все привычные ориентиры. Влад прислонился к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Что? — это было всё, что он смог выжать из себя.

***

Он не пошёл на уроки. Он дошёл до пустого спортзала, до их туалета, зашёл внутрь и заперся. Та же кафельная стена. Тот же запах хлорки. Тот же тусклый свет. И тут его накрыло. Он вспомнил Димины глаза в последний раз, когда они были здесь. Полные доверия. Любви. Вспомнил, как тот шептал его имя. Вспомнил свой собственный голос, говоривший: «Это ненормально». «Забудь, Дима. Двигайся дальше». И последний звонок. «Это была не ошибка. Для меня это не было ошибкой». А он... он отмахнулся. Поспешил к Алине. К нормальной, лёгкой, правильной жизни. Влад медленно сполз по стене на пол. Кафель был холодным, как лёд. Он сжал голову руками, пытаясь заглушить нарастающий рёв в ушах. Это не был плач. Это было нечто большее — выворачивающий наизнанку звук чистой, беспросветной вины. — Прости, — прошептал он в тишину. — Прости, прости, прости... Но было поздно. Слишком поздно. Слова, которые он говорил так легко, теперь обожгли его, как раскалённое железо. «Ошибка». «Глупость». «Ненормально». Он не думал, что Дима воспримет это всерьёз. Он думал, тот просто поймёт, что игра окончена. Он не понял, что для Димы это никогда не было игрой.

***

Жизнь Влада разделилась на «до» и «после». Теперь, когда он смотрел на баскетбольную площадку, он видел не только свои победы, но и Димин сосредоточенный взгляд, когда тот страховал его. Когда он забивал мяч, в ушах у него стоял не только рёв трибун, но и сдавленный стон Димы в такт его толчкам. Алина пыталась его утешить. «Это ужасно, но это не твоя вина». Но её прикосновения стали чужими, её слова — пустыми. Она была частью того «нормального» мира, ради которого он предал единственного человека, который видел его настоящего. Он перестал ходить в «Качалку». Не мог. Каждый угол, каждый звук напоминал ему о Диме. О том, как тот учил его правильной стойке, как молча слушал его жалобы, как смотрел на него — не как на звезду баскетбола, а просто как на Влада. Он пытался злиться на Диму. За то, что тот так поступил. За то, что сделал его виноватым. Но злость не приходила. Только всепоглощающее, тошнотворное чувство вины. Он был тем, кто назвал их любовь ошибкой. Он был тем, кто оттолкнул его, когда тому было больнее всего. Он сломал что-то хрупкое и прекрасное, даже не поняв его ценности. И теперь ему приходилось жить с этими осколками. Они впивались в него каждый раз, когда он закрывал глаза и видел Димино лицо. Лицо того, кого он больше никогда не увидит.