48. A chest filled with diamonds and gold

Так что лучше птичку всё-таки в руках А вам бы тоже, мисс,

не стоило витать бы в облаках.

А мне бы перед тем Хотелось знать, кто вам наврал

о том, что небо не предел?

Но там вы рухнете балластом. Ах, ну кто же вам сказал, мадам,

что небо безопасно?

— pyrokinesis

      Её тело мерно покачивало на месте, а в ушах раздавался тихий металлический звук, как если бы Жоан безмятежно дремала в купе под стук колёс. В горле ворочался сдавленный ком, угрожающий тошнотой при каждом резком движении; ресницы и белки закрытых глаз нервно подрагивали.       Жоан спала и видела ужасный сон, от которого не могла очнуться.       Среди горящих обломков, дыма и гари напротив неё в боевой стойке стоял опаснейший тёмный маг — с палочкой наизготове в тонких паучьих пальцах. Взгляд его не мигал, прожигал насквозь и пригвождал к месту. Резкий изгиб побледневших от напряжения губ тронула недобрая улыбка.       Густое напряжение разливалось в воздухе: протяни руку — и утонешь, уйдёшь под плотные воды с головой, попрощаешься с лёгкими. Нездоровое вожделение, алыми всполохами заклятий играющее на выточенном лице, не имело ничего общего с эротизмом: так мог бы смотреть оголодавший хищник на обещанный ему кусок плоти к сытному ужину.       Жоан не чувствовала, что он хочет её убить. Нет, дело было не в жажде крови.        Этот человек хотел её поглотить.       Сожрать, впиться зубами в пульсирующие артерии, завладеть как причитающейся добычей. Напасть, атаковать и разметать в клочья всю её отдельность, безапелляционно снести любые границы и препятствия между ними. Лишить Жоан субъектности и даже надежд на оную — лишить её кожи, её свободы, её личного воздуха. Вобрать в себя и сделать своей частью.       В его ненасытном, больном желании, обращённом к ней, было такое затапливающее количество гнетущей ненависти и такое дикое, помешанное стремление заполучить своё, что пламя вокруг них, властно охватывающее обломки чернеющих досок, казалось продолжением того огня, что пожирал тёмного мага изнутри.       Бледные, окровавленные пальцы, минутами ранее лежавшие на древке тисовой палочки, теперь касались лица Жоан — касались столь жадно и столь интимно, будто имели на это полное право. Будто им было дозволено требовать и подчинять, уведомлять, что партия уже разыграна, проигрыш определён — и хищник ждёт свой заслуженный трофей. Чья кровь была на этих пальцах?.. Его? Её? Их?..       Тихий стук металлических колёс в ушах оставался мерным и укачивающим. Невидимый поезд нёс Жоан неизвестно куда — и она ничуть не сопротивлялась этому движению в вечность.

***

      Лорд Волдеморт ещё никогда не ненавидел свою стерильно вылощенную спальню так сильно, как сейчас. И, тем паче, он давно не проводил в ней столько бессмысленного, впустую потраченного времени.       Жёсткое основание кровати и не менее жёсткий матрас, обычно удобные и подходящие под его образ жизни, в текущий момент казались Тому сущим издевательством. Ибо как бы он ни поворачивался, как бы ни старался разместиться, уложив поверх тонкого одеяла загипсованную руку на перевязи, — ноющая, непрерывная боль систематически пронзала всё его тело. Что день, что ночь тянулись бесконечно и заунывно, и, привыкший к самым разным видам мучений и невзгод за свою долгую и далеко не самую простую жизнь, ныне Том Реддл искренне презирал буквально каждую минуту пребывания в земном, убогом, смертном и страдающем теле.       Утешало одно: если немощному Лестрейнджу после выброса магии Дю Белль все эти дни было ещё хуже, чем Тому сейчас — оставалось лишь от души позлорадствовать, исполняясь мрачным удовлетворением. Спалился в уголёк, глупый женишок.       Тем не менее, текущие обстоятельства самого Тома можно было с уверенностью отнести к искренней издёвке бытия. Ведь от последствий магии Дю Белль искалеченному Лорду Волдеморту толком не помогали ни зелья, ни заклинания, ни — даже страшно подумать! — маггловские лекарства, которые Том сквозь зубы приказал Бадуру украсть из аптекарского дворика в Лондоне. Фредерика Бэрроу, с задержкой прибывшая в подвал Барфорда и разумно не задавшая ни единого вопроса, скоро и ладно реанимировала самые тяжёлые повреждения в теле Тома, зафиксировала множественные переломы его руки и рёбер и обработала основные источники кровотечений — однако убрать многочисленные ссадины, синяки, ожоги и боль Повелителя целительница так и не сумела.       Его переломам, впрочем, также предстояло срастаться дольше, нежели при штатном лечении чарами и отварами: магическая энергия Дю Белль откровенно неразборчиво снесла на своём пути буквально всё, что попало под её залп. Пожалуй, Том всё-таки недооценил силу того разрушения, что носила в себе девица. В конце концов, даже величайший маг столетия из собственных упорства, упрямства и амбиций пострадал от бессвязной магии серьёзнейшим образом. Содержимое Дю Белль лилось в пространство без барьеров магических инструментов и без фильтров воли своей владелицы — и, увы, противостоять последствиям этого воздействия даже искусным зельям и проверенным целительским заклинаниям удавалось с трудом.       И потому, уже третьи сутки лежа в постели и нецензурно поминая всуе девицу-дрянь со всеми её проблемами и сюрпризами, Том в самом что ни на есть премерзком расположении духа третировал Кроучи и Бадура — и настырно требовал то одно, то другое, по итогу оставаясь хронически недовольным всем, что бы для него ни делали. Физически дрянное самочувствие он переносил с трудом.       Пытаясь найти хоть немного более удобное положение при своих поломанных рёбрах, Том озлобленно процедил:       — Все мои слуги передохли от лени и скуки, я понять не могу?       Бесшумно материализовался и молча поклонился хозяину грузный Бадур.       — Когда ты принесёшь мне дополнительные подушки, отродье? — выплюнул Реддл. — У меня, по-твоему, недостаточно неудобств?       — Хозяин выкинул, — рапортовал Бадур коротко.       — Когда выкинул? Они лежали в кабинете, на софе.       — Хозяин сказал, лишнее. Портит. Бадур выкинул.       Немногословностью этот эльф всерьёз напоминал Тому Антонина.       Впрочем, делать своё и без того крайне сдержанное жилище ещё более аскетичным Тому действительно нравилось… А значит, исполнительный Бадур лишь последовательно претворял в жизнь его же собственные приказы.       — А других что, нет?       — Бадур тоже выкинул.       — Бадур — идиот! — прошипел Том.       Трансфигурировать себе необходимое самостоятельно Лорд Волдеморт, увы. не мог — и то была истинная трагедия его отвратительного настроения. Ибо кроме нескольких переломов левой руки, Том заметно повредил запястье правой при ударе о защитный барьер корта. И пока его рабочая кисть не восстановилась в достаточной степени — руку не стоило напрягать заклинаниями: ни для палочковой, ни для беспалочковой магии. Что, несомненно, не добавляло Тому расположения духа: рассчитывать в ближайшее время ему приходилось не на себя, а на окружающих его неучей, бездарей и лентяев.       Не торопясь на зов и не пугаясь хозяйского гнева, в спальню, гремя чашками и блюдцами, ввалилась старуха Кроучи. Увидев на подушке чрезмерно бледное лицо хозяина, седая эльфийка обеспокоенно запричитала:       — Бедный, бедный мой господин!.. Совсем синий! И до сих пор воняет!..       За минувшие дни не первый и не сотый раз Волдеморту искренне не терпелось прибить ошалевшую от безнаказанности нахалку. Великая жалость, что сейчас он не мог замучить Кроучи чисто физически. Да и другую повариху с подходящими навыками в ближайшее время взять негде… Пресной же стряпнёй Бадура только свиней на выпасе истязать.       — Господин — горелый! — недовольно заявила Кроучи, подбоченившись и подёргав ноздрями. Голова её, сидящая на тонкой морщинистой шее, возмущённо покачнулась. — Бадур плохо помыл хозяина! Кроучи лучше помоет. Господину нужно отдыхать и хорошо кушать. Кроучи поправит господина. И отравит его обидчиков! Кроучи умеет травить!       Все многочисленные раны Лорда Волдеморта старая Кроучи из года в год воспринимала как нанесённое лично ей оскорбление и довольно систематически намеревалась кому-нибудь мстить за нездоровье господина. С ужасом представив, что многострадальную Дю Белль придётся спасать ещё и от отравления ошалелой домовихой, — после всех уже имевшихся в их шатком союзе невзгод, — Том предупредительно рявкнул:       — Заканчивай цирк, старая бестолочь! Где мои лекарства?       — Хозяин ругается, когда голодный, — авторитетно заявила Кроучи и, суетясь, раздвинула плотные гардины спальни. На улице смеркалось. — Сначала кушать. Лекарства потом. Иначе у хозяина заболит живот, и хозяин опять будет ругаться. Бадура можно ругать, он дурак и молчит. Кроучи тоже глупая, но Кроучи кормит!       С усилием выпустив воздух сквозь зубы, Том прошипел:       — Вам двоим очень сильно повезло, что я истощён настолько, что не могу вас ни изувечить, ни убить… — бледные пальцы, все в заскорузлой крови и порезах, с силой сжали ткань одеяла. — Но это пока. Как только я встану на ноги — клянусь всем богам, пеняйте на себя…       Бесхитростно сложив два и два, Кроучи подытожила:       — Тогда хозяину лучше не вставать.       Счёт до десяти про себя помогал всё хуже. Пить Успокаивающие настойки Том отказывался наотрез.       — Где еда?! — процедил он, вконец беленея от гнева и бессилия.       — Вот! — гордо левитировав к его кровати поднос в какой-то уродский цветочек, похвасталась эльфийка.       Кроме чашек со сколами, крошечных десертных блюдец и одной соусницы — иной посуды на подносе на наблюдалось. Пища лежала по маленьким плошкам маленькими же порциями нелепо и абсурдно, как если бы кормить собирались не взрослого мужчину, а игрушки в кукольном доме.       — Это дрянная шутка? Или ты выжила из ума окончательно? — остатки терпения покинули Тома стремительно.       Настенное зеркало, взвизгнув, обрушилось мелкой крошкой на жалобно скрипнувший пол. Окно с утробным гулом распахнулось, практически выбитое из рамы яростью его магии. В комнату с силой хлынул студёный горный воздух. Часть посуды слетела с подноса прочь, с дребезжащим звоном разбились об пол два блюдца; зелёный горошек сиротливо покатился по тёмной паркетной доске. Одна из треснутых чашек отлетела Бадуру в голову, оставив на ушах невозмутимого эльфа свисающие спагетти с мясным соусом.       — Я тебе дворовый щенок, из блюдец лакать?! — от резкого движения и хаотичной пульсации его магии все раны Тома заныли острее прежнего. Из глаз посыпались искры; зубы Том в бешенстве стиснул, напряжённые желваки заходили ходуном. — Ты бы ещё в кошачью миску мне наплевала из кастрюли!        — Другой посуды нет, — развела морщинистыми ручками Кроучи, нисколько не смущённая взъярённой реакцией господина, и деловито поправила фартук. — Хозяин всю разбил. Кидался в Кроучи, кидался в Бадура, кидался в пол. Магией вот взрывал… — удручённо оглядела она расплывающиеся по полу лужи из чая и супа с уныло плавающим в них горошком. — Кроучи положила в оставшуюся. А хозяин опять разбил… — эльфийка поджала губы.       — Вы двое — бесполезные, глупые, немощные лентяи! — опасно сверкнув заалевшими глазами, Том махом влил в себя стакан ледяной воды, чудом уцелевший на прикроватной тумбе. — Бадура я продам сразу же, как только окрепну. А твою безмозглую, уродливую голову прибью на дубовую доску и отправлю Блэкам на Рождество!       — До Рождества ещё много времени, — обрадовалась Кроучи с совершенно беззаботным видом. — А за Бадура много золота не дадут, он страшный, — практично напомнила старуха.       — Страшный, — согласился негорделивый Бадур. Лапша с его уха шмякнулась на пол.       — Уберите здесь всё, — выплюнул Том, с раздражением и брезгливостью оглядывая испачканную спальню. — И живо найдите в дом новую посуду. Через полчаса я жду нормальный ужин с нормальной подачей, — с трудом поднимаясь с постели, прошипел он.       Бадур молча поклонился.       — Раздобудь мне подушки, нерасторопный болван. Ты главный на хозяйстве! У тебя должно быть всё и даже больше.       Кивнув, немногословный домовик растворился в воздухе.       — Кроучи поможет хозяину! — с удивительной для её лет проворностью подорвалась пожилая эльфийка, дав хромающему Тому опереться на себя. Сама она при этом едва не сложилась пополам под весом взрослого мужчины; старые косточки домовихи без энтузиазма хрустнули, но сама Кроучи не издала ни звука.       — Я хочу помыться, — бросил Том, с брезгливым раздражением оглядывая своё перепачканное кровью и гарью тело.       После инцидента в подвале Барфорда полноценную ванну он не принимал. Бадур кое-как снял с хозяина обгоревшую одежду и наскоро обтёр покрытую копотью и сукровицей кожу Тома. Домовик осторожно убрал часть кровавых потёков и обработал открытые раны господина. Всё остальное время уязвлённый и израненный Лорд Волдеморт совершенно не величественно провёл в своей постели.       Зайдя в ванную комнату, Том, с взлетевшими от гнева бровями, обнаружил на полу кучу из своего подпаленного Дю Белль тряпья: ровно там же, где Бадур оставил его три дня назад. Мерлин, до чего же безалаберные бестолочи его убогие слуги…       Точно прочитав его мысли, Кроучи довольно ловко активировала магией подачу тёплой воды и положила на край ванной привычное Тому домашнее мыло без запаха. После чего таки направилась к изуродованным остаткам одежды господина, причитая себе под нос про «горелого хозяина».       Силы на раздражение стремительно покидали Тома: даже несколько шагов до ванной дались ему с заметным трудом. Его тело ещё никогда не было истощено до такой степени — разве что после создания крестражей?.. Уже за одно это ощущение его беспомощности и бесконечной усталости Дю Белль заслужила методичную ампутацию каждой её конечности под аккомпанемент из Круциатусов. Увы, свою полезность в таком случае девица сразу же исчерпает…       Погрузившись в воду, Том против воли зашипел сквозь зубы: повсеместно повреждённую, ободранную и обожжённую кожу безбожно щипало. Оставалось надеяться, что через пару минут нахождения в воде ему всё-таки станет легче.       Кроучи, почему-то застрявшая у двери с его обгоревшими вещами в руках, по неясной причине никуда не уходила. Морда домовихи сделалась недоброй и подозрительной: ноздри эльфийки раздулись и даже седые волоски на макушке, казалось, встали дыбом.       — Что тебе ещё? — протянул Том нехотя. — Поди прочь, посуда и еда с пола сами себя не уберут.       Игнорируя приказ, Кроучи — неожиданно разъярённая, точно дворовая кошка, — с удивительным проворством подлетела к господину и пихнула воняющие палёным тряпки прямо ему в нос. От её наглости, нахальства, самодурства — Том в первый миг натурально опешил.       — Ты, безмозглая нежить, совсем из ума выжила?! — прохрипел Том низким, вибрирующим от бешенства голосом и схватил Кроучи за тоненькую шейку, с силой притянув наглянку к бортику ванной. — Утопить тебя я, пожалуй, смогу… — пообещал он с мрачным предвкушением, намеренно причиняя домовихе дискомфорт и игнорируя собственную боль в повреждённом запястье.       — Кроучи — нюхач! — напомнила эльфийка, размахивая вещами и поразительно ловко вырываясь из железной хватки господина. Глаза её сверкали необъяснимой воинственной яростью.       Отшвырнув домовиху прочь на плитку, Том устало выдохнул и прикрыл глаза. Его сейчас, да и в целом, волновало буквально что угодно на свете кроме сумасбродных припадков его многолетней слуги — слабоватой и на слух, и на ум, и на послушание.       По-прежнему не уходя из ванной комнаты, Кроучи под шум воды продолжала настороженно принюхиваться к сожжённой рубашке Тома в заскорузлой крови. Наконец, кивнув самой себе, она развернулась к господину и мстительно процедила, будто оглашая приговор:       — Пахучая мисс…       Недобро сузившиеся глаза домовихи пылали гневом и жаждой возмездия.

***

      Напольные часы с укором отбивали знойный полдень: неприличное время для пробуждения приличных людей. Однако когда крадущаяся Бобо осторожно коснулась холодной руки своей госпожи, в лоб домовихи прилетел протестующий сонный шлепок. Жоан раздражённо заворочалась в постели и что-то тихо простонала. Отдельные слоги в её речи нескромно выдавали отборную французскую брань.       — Хозяйка!.. — дружелюбно запищала Бобо, махая ручками и магией раздвигая портьеры в спальне. — Хозяин Кристоф приказал разбудить вас и накормить, как только ваши щёки порозовеют! Хозяйка, вы уже давно порозовели! Пора кушать!       Рыкнув и проворчав ещё более нецензурные тезисы, Жоан угрюмо скрылась под одеялом с головой и пробубнила себе под нос, где она видала «хозяина Кристофа» и его приказы.       Бобо уже с энтузиазмом шерудила в её гардеробе, подыскивая что-то «подходящее по погоде», ибо начало августа требовало сочетания лёгкости и изящества в нарядах благородной дамы. В то время как самой Жоан наиболее подходящим вариантом казалась её родная пижама — притом, желательно, надетая за тысячи миль от этого проклятого местечка с его проклятыми обитателями.       Нехотя высунув разбитый нос и лохматую макушку наружу, Жоан процедила:       — Какого гоблина всем здесь надо? Оставьте меня в покое! Тут одни чокнутые! — и демонстративно скрылась под одеялом вновь.       Не обращая внимания на гнев госпожи, домовиха выудила из платяного шкафа несколько лёгких платьев и уже левитировала их на софу — для выбора. Высунув босые ступни, а потом и всю себя из постели, Жоан хмуро вздохнула и поплелась к зеркалу. Воспоминания роились в голове смазанным маревом, однако какие-то куски рассеянная память таки могла выхватить из небытия. И эти обрывочные куски подсказывали Жоан, что утро будет не добрым.       Отражение услужливо подыграло её ожиданиям.       Взлохмаченная копна волос напоминала разворошённое гнездо — точно Жоан неоднократно и с чувством проволокли головой по мелкой щебёнке. Её скулы и нос озаряли своей приметностью глубокие бордовые ссадины. Содранная кожа на подбородке и переносице покрылась коричневой коркой с застывшей сукровицей, а на локтях, предплечье и шее Жоан наливались пурпурным колером здоровенные синяки.       — Ба-а-а… — только и смогла протянуть она. — Красавица!       — Хозяйка красавица! — авторитетно подтвердила Бобо. — Только чуть-чуть побитая… Как в юности, — уточнила домовиха вежливо и зашерудила в поисках туфель. Эльфам Дю Беллей, очевидно, крайне везло, что в этой семье домовиков не было принято наказывать и пытать.       Покрутившись у зеркала с задранным подолом сорочки, Жоан с неудовольствием отметила внушительные лиловые гематомы на ягодицах, рассечённое до середины бедро, расцарапанную в хлам спину, сбитые костяшки пальцев и несколько сломанных ногтей. Мда… Оставалось надеяться, что Тёмному Лорду в отместку она поломала не только ногти. А хотя бы кости. Желательно — все… Свёрнутая шея Волдеморта Жоан, впрочем, тоже бы устроила.       Отправив тёмному магу мысленный запал из всех доступных ругательств, которые её затуманенная голова только могла породить спросонья, Жоан уныло поплелась в ванну, громко и демонстративно хлопнув дверью у Бобо перед носом.       Ей предстояло о многом подумать.

***

      Позавтракав прямо в кровати, Жоан вышла из комнаты как есть, в открытом летнем сарафане — не накрасившись и не замаскировав увечья.       Увы, ни искусные чары, ни многочисленная косметика физически не смогли бы скрыть весь урон, причиняемый её телу собственной магией. Впрочем, и её мать в минувшие годы намучилась от того изрядно — как и сама Жоан, прохлаждавшаяся после выбросов в изоляции несколько дольше, чем хотелось бы. Ну а куда бы богатая наследница вроде неё или её матушки направились с такой разрисованной физиомордией?.. На Монмартр на променад?       Наспех умывшись, Жоан отправилась искать отца: что ему высказать — у неё, право слово, накопилось. И только в холле первого этажа она запоздало сообразила, что можно было попросить Бобо найти хозяина — и пригласить Кристофа сразу в комнату, чтобы никто в штабе не любовался видами синяков и ссадин на изрядно потрёпанной гостье Барфорда.       Тем не менее, какой-то своей злорадной, мстительной частью, Жоан очень хотела, чтобы Кристофу стало совестно — за то, что свою единственную и любимую дочь он без жалости и сожалений отправил в лапы дикаря и изувера, за то, что пошёл на дурацкую сделку невесть с кем, за то, что не предусмотрел все варианты спасения Жоан из текущей ситуации, за то, что она теперь шаталась по Мэнору вся побитая, стараниями Волдеморта и его больной головы. И вот, вот к чему это привело, papa! Пусть полюбуется последствиями своих решений! И остальным продемонстрирует!..       Желание было абсолютно детским, недальновидным, на ровном месте раздутым — но, тем не менее, Жоан вышагивала по пустынным залам Барфорда с высоко поднятой головой и делать вид, что ничего не произошло, не собиралась.       Кристофа, почему-то, нигде не наблюдалось. Мэнор в целом будто бы… пустовал. Книги в библиотеке стояли на своих местах, никем не востребованные, большой обеденный стол не был сервирован на обычный объём гостей, за партией волшебных шахмат не сидели ни Нотт, ни Малфой, ни Эйвери, ни Блэк, все совещательные залы, большие и малые, не использовались по назначению, подвальная дверь с тренировочными кортами внутри вообще была опечатана, и даже любимое кресло Каркарова, где тот предпочитал глушить элитное и высокоградусное, ныне сиротливо пустовало.       На заднем крыльце под негромкий звон фарфора и щебет птиц неожиданно обнаружились лишь Нарцисса и Друэлла, чинно попивающие чай с зачастившим в Барфорд Эваном Розье. Наследник богатейшей чистокровной семьи заметно нахорохорился, выгуляв в гости к тётушке и её прелестной дочери явно лучшую из своих парадных мантий.       — Мерлин, Жоан!.. — ахнула миссис Блэк, оглядывая разукрашенную мадемуазель Дю Белль сверху донизу. — Что с тобой сталось?!       — С Волдемортом подралась, — буркнула Жоан угрюмо, и неохотно уточнила: — Отца не видели?       Нарцисса только молча округлила свои прозрачные глаза. Её донельзя очарованный кузен молниеносно отреагировал нежным прикосновением к мягкой девичьей ладони. Надо же, спелись… Лордовская вербовка новеньких в полном разгаре.       — Антонин в последнее время любит отправлять всех из штаба, — манерно повела Друэлла тонкими плечами в нежно-салатовом атласе и отрепетированно поправила шляпку. — Говорит, приказ Милорда.       — Какой приказ? — насторожившись, поинтересовалась Жоан.       — Хотят больше активности. Переговоров, тренировок в полях, политических инициатив, привлечения сторонников…       Звучало правдоподобно. Вот только с чего Пожиратели так ускорились в своей деятельности?.. Друэлла, к вящему удивлению Жоан, любезно отчиталась:       — Мой муж, Малфой, Нотт и Эйвери пропадают в Министерстве. Трэверса, Макнейра и Яксли отправили по гостевым приёмам, будут общаться с семикурсниками Слизерина: выпускной год на носу, свежая кровь и приглашение молодёжи в перспективное сообщество будет кстати, знаешь ли… Руквуд всё ещё пытается просочиться в Отдел Тайн.       Прервав этот поток новостных пожирательских сводок, Жоан поспешно уточнила:       — Да Моргана бы с ними, остальные-то где? Мэнор таким притихшим в жизни не был!..       — Ну, Аллен и Себастьян прибудут в штаб послезавтра… А дамы Бэрроу уже в Британии, — благосклонно улыбнулась Друэлла. — Кларисс с Фредерикой и Игорь временно обосновались у Беллы и Рудольфуса. Пока молодёжь тренируется, Фредерика залечивает последствия их боёв. Барфорд теперь не особо пригоден для спаррингов, знаешь ли… — миссис Блэк горько вздохнула и потянулась к крошечному пирожному на изящном блюдце.       Непрошеные муки совести деловито подняли голову из недр сознания Жоан — и, впрочем, тут же нырнули обратно. Интересно, что сталось с ухоженным садом Мэнора после её магического выплеска?..        — Как территория поместья? Приходит в норму? — из чистой вежливости вопросила Жоан. — Слышала, Барфорду, как и мне, не очень-то повезло.       — Ах, это просто ужасно!.. — подхватив светский настрой, с лёгкой нотой патетики подтвердила Друэлла. — Ещё немного — и снесли бы всё, вплоть до стен, своей дурацкой магией! Я очень, очень раздосадована последствиями! Восстановление территории займёт не один месяц… От моих растений в центральном саду вообще ничего не осталось! Про дорожки и статуи тоже можно забыть! Вся земля в трещинах!.. А сколько сгорело! Дотла!.. Даже беседки — и те превратились в пыль!..       «Так ему и надо», — мстительно подумала Жоан, вспоминая, как сильно Милорд жаловал свою ныне разрушенную обитель уединения. Её бы воля — она бы и самого Волдеморта сожгла в этой беседке. Вместе с Эринией и греками за компанию.       — В общем-то, после здешнего пожара Антонин всем дела нашёл, — подытожила миссис Блэк. — Устроили они тут с Милордом, конечно… Странно, что тебя одну в доме ещё держат, — ляпнула Друэлла и тут же поправилась: — В смысле, большая неудача, большое горе, что вас с Рабастаном задело стихийной магией! Надеюсь, вы оба вскоре встанете на ноги и полностью поправитесь. Отдыхай сколько потребуется. Ты наша гостья.       Услышав имя Лестрейнджа, Жоан скисла пуще прежнего. Солнечный свет при воспоминании о неверном возлюбленном не радовал, пение птиц — раздражало, а от душистого запаха лилий, чудом выживших в пожаре на заднем дворе, начинала болеть голова. От горечи, обиды, разочарования и опустошённости едко закислило во рту; из глаз Жоан едва не брызнули злые слёзы.       Дрянной период жизни. Дрянной и бессмысленный.       Пока была жива Кристин, в будущем маячили хоть какие-то светлые краски. Пока Жоан ощущала себя любимой Рабастаном и ждала их встреч, привязывалась к нему, доверяла — в настоящем присутствовали хоть какие-то опоры. Она была так наивно уверена в своей уникальности, женской привлекательности, очаровании!.. Как не менее наивно была уверена в том, что знает больше всех, лучше всех, сможет разводить тучи руками, решать проблемы свои и чужие, вершить судьбы, спасать с того света! И что в итоге?..       Не справляясь ни словом о Рабастане, Жоан больше формально, чем искренне, поблагодарила:       — Конечно, Друэлла. Спасибо за ваше участие. Уверена, в будущем и мне дадут новые задачи, полезные штабу.       Нарцисса, прищурившись, внимательно оглядела Жоан, о чём-то раздумывая. Эван Розье всё это время молчал и улыбался, мечтательно глядя только на объект своего обожания. Вокруг стола начинали кружить голодные августовские осы, охотящиеся на мармелад и сахар в фарфоровой менажнице.       — И всё же, — настойчиво повторила свой вопрос Друэлла. — Что с тобой сталось, Жоан? Ты же только-только была без сознания! Почти месяц лечилась, восстанавливалась, на днях встала на ноги, со слов Фредерики. А сейчас?.. — пояснять, что она имеет в виду, Друэлле не требовалось. Внешний вид Жоан говорил сам за себя.       — Сказала же, с Волдемортом подралась, — огрызнулась Жоан беззлобно.       Поняв, что большего ей не скажут, а в дела Милорда лезть в обход него — себе дороже, Друэлла вежливо покашляла в кулачок и отвела взгляд.       — Что ж… В таком случае, не хочешь ли ты… припудриться, например? — участливо намекнула миссис Блэк, поднимая брови и выразительно оглядывая синяки и ссадины гостьи. — Это было бы… уместно на людях. Может, дать тебе маскировочные мази? У меня есть несколько.       — Бессмысленно, — Жоан беззаботно отмахнулась и покачала головой. Откуда у Друэллы в запасе могли оказаться средства для сокрытия увечий, и где она могла получать оные с её-то чинным образом жизни, Жоан интересоваться не собиралась. — Потребуется немного времени, чтобы всё само зажило. Так что в ближайшие дни буду носить боевые шрамы гордо.       «Хоть какой-то будет упрёк отцу и этому взбалмошному, непредсказуемому придурку», — подумала Жоан мстительно. Если им обоим вообще есть дело до её упрёков…       — Жаль, — равнодушно посетовала Друэлла, жестом прося дочь подлить ей и Эвану свежего чая. — Леди не украшают такие… — она пыталась подобрать подходящее слово, — дефекты.       Постаравшись не выдать своих истинных мыслей нервным смехом, Жоан без попытки скрыть сарказм протянула:       — Обязательно передам Милорду!

***

      Всю неделю изуродованный и притихший Барфорд пустовал: кроме эльфов и Друэллы в поместье не наблюдалось вообще никого. Не было ни Лорда, ни Антонина, ни отца, ни Кларисс с Беллой, ни Каркарова, ни старших Пожирателей, ни тренирующегося молодняка, ни светских гостей. Аллен и Себастьян, если и прибыли в Британию — обосновались явно не в Мэноре, а где-то ещё. У Лестрейнджей?..       Создавалось впечатление, что Жоан осталась под официально не озвученным домашним арестом в намеренно созданном для неё лично одиночестве. Всерьёз её что ли тут изолировали?.. Но за что? И где тогда надзиратели?       Надзирателей, впрочем, не понадобилось. Довольно быстро Жоан обнаружила, что трансгрессировать из поместья она не может — как и выйти за его барьер пешком. Ни сама по себе, ни с Бобо. Другие эльфы мелькали едва заметными тенями и в основном работали на кухне и в саду. Патронус из поместья никуда не отправлялся, письма не уходили и не приходили. Барфорд превратился в неприступную крепость, в башню с запертой в ней принцессой. Вывод напрашивался сам собой: Жоан с приставленной к ней домовихой действительно заперли в доме, где общаться им дозволялось только друг с другом и иногда — с хозяйкой Мэнора.        Друэлла появлялась в Барфорде не так часто и в основном по делу: порушенный сад требовал женской руки и внушительного вмешательства работников-эльфов. Спрашивать миссис Блэк о запрете на трансгрессию Жоан не стала: Друэлла — человек Тёмного Лорда, а не её. Они не подруги и даже не приятельницы, миссис Блэк скажет гостье ровно то, что приказано, и лишней информации не выдаст.       Пребывая который день в изоляции, Жоан ломала голову, в чём же дело.       Волдеморт и Долохов не хотят, чтобы она выболтала кому-то новости о случившемся выбросе? Так Жоан и не собиралась: хватит и того, что о Жаклин уже узнало несколько лишних свидетелей. Посвящать дополнительных слушателей в контекст — было последним, что Жоан планировала. Как и делиться с толпой зевак подробностями об их с Рабастаном разрыве… Унижение хуже даже представить себе сложно.       Не хотели, чтобы конкретно её видели побитой и расцарапанной? Эка невидаль! В штабе таких бедолаг как она — каждый второй. То тренировки, то задания, то животрепещущие беседы наедине с Тёмным Лордом… Было бы куда более странно, не потеряй Жоан за целый год ни капли крови.       Укрывали её от Кристофа? Но отец однозначно в курсе, что выбросы у Жоан могут быть, и о последствиях он знает лучше всех. Более того, это он дал указание Бобо позаботиться о Жоан. То есть видел дочь после корта, видел её состояние. Пытать Волдеморт её не пытал — их уговор с отцом в силе: вред Жоан причинила её собственная магия. Формально отцу будет нечего предъявить.       Изолировали Жоан, чтобы она никуда не сбежала? Но куда ей бежать? И зачем? Как ни досадно признавать, Волдеморт был прав: бежать ей некуда и не к кому. Кроме отца и штаба у неё больше ничего не осталось. Да и нужным ей зельем для самосохранения владеет только Тёмный Лорд…       Жоан и рада была бы отправиться прочь, но весь её побег — до ближайшего выброса. Если её тело вновь начнёт разрушаться — а оно начнёт, — без лордовской помощи она долго не протянет. И встретится с семьёй и Кристин скорее раньше, чем позже.       Ей самой её собственная жизнь более ценна не была. Уход казался естественным и логичным — закономерным облегчением. Заслуженным. Желанным…        Что держало её на земле? Ничего, по сути. Всё, что было можно потерять, Жоан уже потеряла.       Но оставался отец — одинокий и несчастный, после всех настигших его потерь. Смерть единственной дочери будет последним гвоздём в крышку гроба самого Кристофа. И подобного эгоизма позволить себе Жоан не могла. Тем более Волдеморт дал понять чётко: жизнь Дю Беллей в рамках его отказавшего терпения висит на волоске. Кто знает, выкинь Жоан что-нибудь несносное, запретное — не убьёт ли Лорд её отца? В отместку, в наказание, в назидание?       Какая ирония… Она прибыла в Британию за помощью, за защитой. А оказалась в ещё большей ловушке.       Как он там сказал?.. «Вещь»? «Артефакт»? «Трофей»? Принадлежит ему?       Подонок. Двуличный, расчётливый, аморальный гад. Всюду извлекающий лишь выгоду. Он связал Кристофа магической клятвой, связал Жоан страхом за жизнь отца. Обязал плясать под нужную ему дудку, потому что хочет что-то получить. Выдал залп обещаний и надежд, якобы только он сможет помочь Жоан. Но чем? И какова будет цена? Надо ли оно ей — или такая помощь себе дороже?       Выбора ей никто не оставлял. И решение отца ощущалось болезненным предательством. Одним из многих за последнее время…       Они все её предали. Все.       Матис Лоран, под Империусом выведший Кристин из комы. Сама Кристин, с мягкой улыбкой убившая себя за спиной Жоан. Шаболь, не нашедший лекарства от её недуга за многие годы. Рабастан, лгавший ей так искусно и так долго; любивший другую, думавший о другой — бесплодный, бесперспективный, лживый. Белла и Лестрейнджи, какое-то время скрывавшие от влюбленной Жоан истину об её избраннике. Долохов, сдавший её с потрохами Волдеморту сразу после инцидента в саду. Сам Волдеморт, так и не принёсший результатов в поимке греков, зато требующий в ответ сполна. Обманывающий, впустую обещающий, лоббирующий лишь собственные интересы. Вот уж и впрямь, «с волками жить…»       И отец… Последний рубеж рухнувшего одного за другим домино стабильности Жоан.        Кристоф сдал её Волдеморту в бесправное пользование — в подчинение, в несвободу. Хуже, чем даже брак по расчёту! Без её мнения, без её желания! И где она теперь? С кем она теперь? Сидит запертая, на развалинах, на руинах. Ест по часам, читает книги, практикует от скуки защитные чары и новые рунические вязи, лепит амулеты. Ждёт, пока ссадины и синяки сойдут с кожи. Такого будущего Кристоф ей хотел? Такой жизни?       Они все её предали. Все лгали. Все бросили. Все причинили боль.       И, пожалуй, сейчас, наедине с собой, без наблюдающих взглядов и осуждающих причитаний извне, Жоан могла по-тихому признаться самой себе, что она всех их ненавидит. Даже тех — и особенно тех, — кого любила.       Мог ли Волдеморт именно для того запереть её в этой башне? Один на один с этой ненавистью — чтобы Жоан напиталась, отравилась ей? Чтобы стала как он? Без привязанностей, без любви, без надежд? Никому не доверяющая, ни на кого не рассчитывающая.       В этом брошенном всеми замке она была и принцессой, и драконом. Протяжно воющим по ночам от горести своей нелёгкой судьбы. Кто бы мог убить этого дракона, сотканного из сплошной боли — Жоан не ведала.       В августовских сумерках она медленно тонула в пучине своего безумия и одиночества.

***

…Он заглянул — и увидел страшный, оскаленный лик Венеры. Уже не «Vénus à la fourrure», не Венеры в мехах, а «Vénus à la fureur» — Венеры в гневе.

      Никакого желания быть первым, кто вернётся в Барфорд после инцидента и столкнётся там с очевидно взбешённой от недобровольной изоляции Дю Белль, у Антонина не было. Но штаб не мог более функционировать без штаба — как бы иронично это ни звучало, — а значит, в поместье должны были постепенно возвращаться люди. Почву для этого в отсутствие Лорда стоило подготовить не только буквально — восстановив все тренировочные площадки и ландшафт, — но и дипломатически: обозначив самой Дю Белль новые условия игры и её будущее положение в их фантасмагоричном шапито.       Почему Волдеморт отправил парламентёром к Дю Белль именно Долохова — гадать не приходилось. Во-первых, Антонин единственный кроме этих двоих, кто вообще был в курсе всей ситуации. Во-вторых, конкретно на него Дю Белль должна была быть наименее зла, в сравнении с Милордом и родным отцом. В-третьих, Антонин как никак правая рука Тёмного Лорда, а значит, это его задача — урегулировать сложные вопросы, пока Повелитель не в штабе. И в-четвёртых, именно между ним и Дю Белль парадоксальным образом сложилось странное подобие если не дружбы, то какого-никакого приятельства: а значит, доверять Антонину и воспринимать его слова Жоан будет куда лучше, чем если к ней на порог заявится сам Волдеморт с очередными ультиматумами.       Быть третьим колесом между новоявленным взрывоопасным дуэтом — было последним, чего хотел Антонин в своих размеренных пожирательских буднях. Эти двое и по отдельности были не самыми простыми людьми, доставляющими ему лично немало хлопот и треволнений. А уж встречаясь с грохотом лбами, Дю Белль и Милорд становились и вовсе невыносимы — а порой и натурально опасны — для всех, кто оказывался в радиусе поражения. Тем не менее, демократией и свободой воли в рядах Пожирателей не торговали, а потому Антонин, следуя полученным инструкциям, неторопливо направлялся ко входу в Барфорд, уже предвкушая летящие из оливковых глаз Дю Белль искры праведного гнева.       Он обнаружил её в отреставрированной части сада — на светлой скамье у неглубокого оврага, который в будущем обещал вновь стать декоративным прудом на радость Друэллы. Лицо Жоан оставалось таким же бледным, как в их последнюю приснопамятную встречу — будто августовское солнце встречалось Дю Белль нечасто, не оставляя на ней следов. Пальцы Жоан безэмоционально перебирали нити белого жемчуга на запястье, пока сама она глядела вперёд себя пустым, отсутствующим взглядом.       Услышав негромкий шелест шагов Антонина по всходящей вновь молодой траве, Жоан отрешённо обернулась. Долохов, как и ранее, ожидал увидеть на её живом, подвижном лице знакомую вспышку гнева, заслуженное возмущение, негодование, невысказанные вопросы — и жажду расправы хоть над кем-нибудь за все дни своего молчаливого заточения. Однако Жоан мазнула по гостю невыразительным взглядом — рассеянно и блёкло, точно плавая глубоко в своих мыслях в ставшем ей привычном одиночестве — и безлико кивнула. В глазах её не сверкали привычные молнии, губы не кривились ни от злости, ни от радости, ни от удивления, тонкие руки не вспархивали ввысь яркими крыльями, а в движениях не наблюдалось ни стремительности, ни жизни.       Похоже, за минувшие с момента её отъезда во Францию долгие дни, Жоан Дю Белль изменилась окончательно и до неузнаваемости.       Потеряла ли она всё то, чем бурлила и фонтанировала ранее, безвозвратно — или же то было лишь временным потускнением, обусловленным количеством пережитых ей потрясений, Антонин не ведал. Но, пожалуй, погасший переливчатый огонёк этой израненной птички ему было жаль.       — Привет, принцесса, — каркающе поприветствовал он без жестов и лишних движений. Ответом ему был повторный смазанный кивок. Говорить первой Жоан не начинала. — Обиделась? — ощерив кривую ухмылку, уточнил Долохов.       — С чего бы? — вяло дёрнула Жоан плечом. — Вы оба наплели мне с три короба, чуть не прикончили в который раз, заперли тут в одиночке, точно сумасшедшую… Ничего из того, к чему я бы не привыкла в течение всей своей жизни.       — Обиделась, — подтвердил Антонин сам себе.       Его теории противоречило то, что никакой обиды на лице Дю Белль не читалось. Злости не наблюдалось тоже — как и любых других ярких эмоций. Во всей её позе и медлительности движений сквозили скорее тяжеловесные подавленность и усталость. Привычные краски с лица жизнерадостной девицы смыло тонкой струйкой в водосток.       — Что, даже спорить со мной не будешь? Ругаться? Ногами топать? — улыбка у Антонина была мало привлекательная, но, насколько это возможно, искренняя. — И не швырнёшь ничем?       Эльфы неподалёку, поругиваясь себе под нос от уколов шипов, с переменным успехом пытались пристроить в восстановленную почву молодые кустарники с будущими розами.       — А смысл? — также равнодушно отозвалась Жоан безликим эхом.       — Если женщина прекращает скандалить, это мёртвая женщина, — заметил Долохов философски.       — А ты знаток. Игорь научил? — не дождавшись ответа, Дю Белль лишь качнула головой. — Скандал требует повода и сил. У меня ни того, ни другого. Я, если честно, просто чертовски устала.       — Устала? — Антонин приподнял кустистые брови и, насколько это было ему доступно, даже почти обиделся. — Мы же специально дали тебе отдохнуть в покое. Сидела тут как коронованная особа, одна во всём поместье, горя не знала… Пока остальных гоняли по задачам и в хвост, и в гриву.       Подняв на него пустой, совершенно потухший взгляд, Дю Белль тихо, беззлобно осведомилась:       — Как ты видишь мою теперешнюю жизнь, интересно? Как Он её видит? Чем вы оба руководствуетесь?.. Вы вообще понимаете, что я такое — и в чём сейчас оказалась?..       — А никто и не считает, что тебе позавидуешь, — невозмутимо отбрил Антонин, поднимая мелкие камешки с земли и щелчком бросая один из них в овражек. — Просто жить надо дальше. Тем более, перспективы у тебя появились поприятнее прежних.       — Поприятнее? — хохотнула Жоан нервно, впервые выдавая нечто, похожее на живое чувство. — Это ты про Волдеморта? Про хозяина своего?       — Господина, — поправил её Антонин. — Хозяева у домовиков.       — Да ты хуже домовика, — несильно ударив ему по руке, выплюнула Дю Белль. Камешки из ладони Долохова посыпались обратно в траву. — Ты преданнее и во многом безропотнее многих домашних эльфов. И по неясной мне причине привязан к Волдеморту так, будто посмертно обвенчан с ним. Я не знаю, как можно было выбрать для верной службы такого отвратительного, вспыльчивого, ненадёжного и жестокого человека.       Началось… Эдак они на перспективу каши не сварят.       — Вот что, принцесса. Нрав у тебя нынче дурной и несговорчивый, всё тебе не любо. Давай другую волынку заводить: придержи свои нападки, я не враг тебе.       — А ты посиди взаперти с моё, — глаза Дю Белль были холодны и неприветливы; ни капли иронии в них не плескалось. — После того, как пару раз тебя чуть не убили — а один раз тебе самой это даже удалось. После того, как ещё один член твоей семьи скончался, да ещё и убив себя самостоятельно у тебя под носом. После того, как ты узнала, что твой потенциальный недо-жених лгал тебе целый год. «Невеста» курам насмех… — она криво, болезненно усмехнулась. — После того, как родной отец сдал тебя буквально в рабство какому-то…       Договорить оскорбление она не успела: Антонин, стремительно приблизившись к скамье, закрыл рот Жоан ладонью и уселся рядом.       — Не стоит сквернословить. Я понял. Пойдём, пройдёмся. Наряд свой выгуляешь, — мотнул Долохов головой на светлую юбку Дю Белль в крупных цветах и кремовую водолазку. — Проветришь голову и нервы, напряжение сбросишь.       Ответом ему служила многозначительно приподнятая бровь.       — Я, по-твоему, недостаточно насладилась местным периметром за минувшие дни? Предлагаешь мне ещё раз посмотреть на каменную кладку Барфорда? Изучить ковры и люстры попристальнее? — скривив мину, Дю Белль тоскливо окинула взглядом неживописную панораму. — Всё, что я хочу видеть, Антонин, это удаляющуюся с каждой минутой платформу Кинг-Кросс за своей спиной. Можно даже без провожатых.       Жоан смотрела на него холодно и отстранённо. К диалогу и сотрудничеству между ними в этот миг не располагало ничто.       Антонин в который раз мысленно вздохнул. Всё было ровно так, как он и предполагал. Дипломатия Лорда Волдеморта много лет исправно работала на угрозах, манипуляциях, запугиваниях и шантаже. Но примирение с женщинами и установление прочных связей для взаимной выгоды — в число сильных сторон Тома Реддла не входили. В число добродетелей Антонина это не входило тоже — но из двух зол выбирать не приходилось. Свои достоинства у его господина имелись, и немалые: другое дело, что, в отличие от Антонина, Жоан Дю Белль об этих достоинствах узнать было неоткуда. Что, впрочем, немудрено… Мало кто прячет хорошие черты своей натуры столь же успешно, как Повелитель.       Хрипло крякнув от досады, Долохов поднялся со скамьи, разгладил примявшийся камзол и примирительно подал Дю Белль тощий локоть.       — В красивое место отведу, принцесса. Не капризничай.       Какое-то время Жоан рассматривала Антонина молча и задумчиво. Взгляд её блуждал и то и дело делался расфокусированным и потухшим. Она не играла и не томила нарочно, не изображала из себя оскорбленную невинность и не отталкивала намеренно. Глядя Дю Белль прямо в лицо, Антонин понимал: она действительно чертовски устала от самой себя взаперти и совершенно сникла морально. Ей дела не было ни до штаба, ни до Волдеморта, ни до каких-либо задач и планов. И, пожалуй, запереть её в Барфорде в одиночку, наедине со всеми обуревающими её мыслями и переживаниями — было абсолютно не лучшей идеей.       Вот только других способов удержать желающую сбежать от него женщину израненный и озлобленный Лорд Волдеморт не знал. И потому иметь дело Антонину приходилось с тем, что есть, а не с тем, с чем хотелось бы.       — Сделаешь для меня кое-что, — помолчав, наконец процедила Дю Белль и, развернувшись, зашагала в сторону поместья.

***

      Тихий плеск воды в реке и мягкий шелест потревоженных ветром деревьев создавал умиротворяющее впечатление. Птичьи переливы в лесной глуши звучали особенно звонко, как и стрекот разомлевших в летнем тепле цикад. В зарослях у берега резвились юркие стрекозы — прекраснейшие из хищниц. В редких соцветиях можно было обнаружить деловитых мохнатых шмелей, исправно выполняющих свою работу.       Дю Белль сидела рядом с Антонином прямо на влажных досках пирса, сбросив босоножки поодаль, и покачивала щиколотками, бередя босыми ступнями мерную водную гладь. Открытая бутылка вина, разлитая прямо на улице в обычные стаканы, трансфигурированные из речных камешков, стояла между спутниками. Вести разговоры о Волдеморте натрезвую Жоан отказалась наотрез, а стены поместья осточертели ей до такой степени, что Антонин решился на редкий для себя приступ человеколюбия и привёл девчонку в местечко, облюбованное им сугубо для него самого. Когда ему требовалось подумать и принять решение, он не раз приходил именно на этот берег именно этой лесной речушки и сидел на деревянных досках, слушая умиротворяющий плеск воды и прокручивая в голове поток мыслей.       В компании здесь он ещё не бывал, да и распивать вино из стаканов прямо посреди леса, точно они маггловские работяги, ему бы и в голову не пришло. Но рядом с ним сидела Жоан Дю Белль, которой на условности и порядки было плевать — и от этой женщины можно было ожидать чего угодно, вплоть до самого нетривиального. И потому, смирившись с неизбежным, Антонин с удовольствием пригубил кисловатый напиток, краем глаза поглядывая на спутницу.       Оказавшись вне Барфорда, Жоан выглядела куда более расслабившейся и безмятежной. Ей заметно нравилось на природе, хотя в своих жемчужных украшениях и шёлковой юбке она смотрелась в зелёной глуши несколько забавно и не особо соответствовала обстановке. Впрочем, её саму это явно не заботило — а значит, и Антонину думать было не о чем.       — Хоть бы закуску взяли… — неодобрительно покачал Долохов опытной головой. — Захмелеешь, упадёшь в воду. Доставать тебя, сушить…       Хмыкнув, Жоан иронично глянула на него исподлобья.       — Ты действительно считаешь, что это наиглавнейшая проблема, о которой мне стоит думать?       — Не главнейшая, но потенциальная, — назидательно молвил Долохов. — Ты и так в несчастьях как в жемчугах, зачем тебе добавлять неурядиц?       — Ах и с чего бы, и с кого бы я была так полна неурядиц!.. — всплеснула Жоан руками. Личико её подёрнулось заметным раздражением.       — Полно, полно! — махнул Антонин ладонью и поморщился. — Громкая ты. Громкая и суетная. И возмущаешься много. Беда, а не девка…       Послав собеседнику мрачный взгляд, Жоан залпом осушила добрую треть своего стакана и удовлетворённо потянулась.       — Хорошее место, — кивнула она на пейзаж. — Умиротворяющее. Прикопать меня под ёлочкой ты сюда вряд ли привёл. Утопить, судя по всему, тоже не планируешь. Да и не свидание у нас, — она весело оглядела их тандем и открытую бутылку белого французского сухого. — Значит, по делу обсудить что-то вознамерился. И за результат переживаешь, раз уж пришёл с пряником, а не кнутом.       — Была б ты во всём такая доходчивая и осмотрительная, — съязвил Долохов. — Мне бы, может, между вами двумя и метаться не пришлось.       — Я человек нормальный, — возразила Жоан. — Со мной всегда можно всё обсудить и о многом договориться.       — Конечно, можно, — отозвался Антонин колюче, сквозь прищур рассматривая игру двух пёстрых стрекоз над водой. — Только это работает до той поры, пока тебе на хвост не наступили. А ежели что не по-твоему — пиши пропало. Своевольная и вздорная.       — Если ты привёл меня сюда, чтобы оскорблять, толку не будет. Только время потратишь, — откликнулась Жоан прохладно. — Тебя волнует, останусь ли я в штабе? Так у меня вариантов нет. Мне это в крайний раз предельно наглядно показали: чуть станет дурно — я вся пойду трещинами от собственной магии. А защита от моей смерти только в том треклятом уникальном зелье. Которое, по иронии судьбы, принадлежит треклятому Волдеморту, — услышав столь пренебрежительный пассаж в сторону своего Господина, Антонин скривился и недобро зыркнул на Дю Белль. — Не то чтобы я была в восторге от перспектив и компании, но альтернативой для меня является лишь фамильный склеп. Притом, зная Тёмного Лорда, он туда и отца моего отправить не погнушается, шантажа и угроз ради. Я права?       Помедлив и вымерив каждое слово, Долохов проговорил:       — Ты смотришь на всё очень однобоко, принцесса.       — Да неужели? — неблагодарно хмыкнула та.       — В этом мире нет доброты без причины, как и зла без повода, — покачал Антонин головой. — Есть хорошая африканская пословица: ребёнок, которого не обнимала деревня, сожжет её, чтобы почувствовать тепло. Надо уметь разглядеть то, что стоит за намерением.       Брови Дю Белль в непередаваемом скепсисе взлетели вверх.       — Это мне в Волдеморте надо старательно искать положительные стороны, когда он угрожает убить меня или сжигает всё вокруг себя? Вот уж песня! Мерлин, надеюсь ты просто шутишь…       — Ты смотришь на форму, — настойчиво повторил Антонин. — Но по форме, коли вспомнишь, тебя совсем недавно твой Лестрейндж на руках носил. И чего стоила эта форма? К взрыву в саду Барфорда тебя привёл не Тёмный Лорд. А тот, кто «уважительно» и «со всеми пиететами» вокруг тебя круги год наматывал.       Лицо Дю Белль от его слов болезненно исказилось и подёрнулось смесью ярости и униженности.       — Я тебя, окровавленную, на руках к Милорду приволок. Ты не дышала, у тебя сердце не билось. Я держал покойницу. А тот, на кого ты так зла все эти дни, кого так презираешь — нашёл способ отвоевать тебя у смерти. Хотя дел к тому времени ты натворила немерено.       Крыть с точки зрения фактов было нечем. Но Жоан не была наивной, и потому огрызнулась:       — Мы оба знаем, что он сделал это не для меня, Антонин. В его действиях не было никакого благородства и добродетели по отношению ко мне. Лишь сухой расчёт во имя его собственных целей. Волдеморт хочет получить от меня нечто ценное для него самого, и только по этой причине я ещё жива.       — И снова ты смотришь на моральную и эмоциональную стороны вопроса. На мотивацию, на форму. Я же тебе предлагаю на действия посмотреть — на содержание.       — С точки зрения действий — и Лестрейндж образцовый жених! Вёл себя безукоризненно целый год, ухаживал, миндальничал. Загляденье! Одна беда: недотрога точно из монастыря, да другая женщина в письмах и мыслях, — в глубине глаз Дю Белль сверкала болезненная смесь разочарования, гнева и горечи. — И чем это отличается от интриг и угроз Волдеморта? Нельзя одной рукой делать хорошее, а другой — проворачивать нож под лопатку. Это не работает так. У вас у всех здесь крайне сбитый моральный компас… — отвернувшись, Жоан подняла лицо вверх, рассматривая, как птичий клин мчит куда-то прочь по безоблачному небу. На какое-то время повисла пауза.       — Разве о тебе, краса, нельзя сказать того же? — с кривой ухмылкой осведомился Антонин. — Одной рукой ты послушно служила штабу: выполняла задачи, пользу приносила. Другой — исправно скрывала ой какую важную информацию. Что насчёт рисков, а, птичка? Ты убить нас всех могла, одним махом погрести в огне под завалами. Это ли не нож под лопаткой?       Жоан передёрнуло от его слов. Ей было больно и совестно, он видел. Давил на очевидно уязвимую мозоль. Но и замолкать не намеревался.       — Глупо отрицать, что ты сама вела двойную игру, принцесса. Ещё более глупо делать вид, что она не была опасной. И ты удивляешься, почему Тёмный Лорд рассвирепел? Почему он настолько взъярён и теперь взялся за тебя всем арсеналом своих инструментов?       — Я уже вообще жалею, что приехала в ваш штаб, — выплюнула Дю Белль в сердцах. — Нужно было заплатить Волдеморту и Пожирателям как обычным наёмникам. Как мы платили всем во Франции, включая мракоборцев…       От такой наглости, нахальства, пренебрежения — Долохов поперхнулся кислым вином и в момент почувствовал острейшее желание столкнуть эту невоспитанную хамку прямо в воду. Туда, где ей самое место, чтобы проветрить и охладить свои запудренные мозги.       Его реакцию Жоан увидела — или даже почувствовала? — тут же. И быстро добавила:       — Да знаю я, знаю… Не было бы это возможно. Вы все чистокровные высокородные маги, а не нищие головорезы на пайке. Не зыркай на меня так испепеляюще… От твоего взгляда и без того всё внутри киснет.       — Ещё раз не уследишь за языком — будут последствия, — сухо и абсолютно серьёзно предупредил Долохов. — Я не давал поводов и права себя оскорблять. Думать ты можешь что угодно, но речь свою держи в узде.       Примирительно подняв ладони, Жоан слабо улыбнулась и протянула болгарину свой стакан, предлагая чокнуться.       — В знак извинения, — предложила она с лукавым прищуром.       — Ты абсолютно дурная девица, — без иронии заявил Антонин, нехотя отвечая стаканом на её приглашение. Тихий звон стекла разрезал перелив журчания воды и рассеянный шум лесной листвы.       Помолчав немного, Жоан спросила:       — Ты думаешь, у нашего с ним союза есть какие-то шансы на успех? На нормальное сотрудничество? Я мало что поняла из того, что он нёс в наших склоках. Про моё состояние, прошлое лечение, иные перспективы, истинную сущность… Если честно, всё это звучало как пустая бравада и полный бред. Я не уверена, что Волдеморт действительно знает, что со мной творится и что с этим делать.       — Он знает, — уверенно возразил Антонин. — Рассказал мне отчасти. Я впервые услышал о таком, не буду скрывать. Мне трудно уложить в голове подобные материи, я гораздо более приземлённый и практичный человек.       — Поделишься?       — Это вряд ли, — хмыкнув, быстро открестился Долохов. — На просвещение мне добро не давали. Только на дипломатию.       Сморщив нос, Жоан недовольно повела плечом и долила остатки вина в свой стакан. Алкоголь действовал на неё заметно расслабляюще: лицо в лучах нежного солнца казалось мягче, а взгляд потерял колкость.       — Ты не обычная волшебница, если говорить обтекаемо, — пояснил Антонин.       — Догадаться нетрудно, знаешь ли…       — Я не о том. Я не уверен, что ты вообще «волшебница» в общепринятом смысле. В некотором роде ты… создание? существо? В общем, некто, кто живёт для осуществления функции. И непосвящённость в эту функцию, невыполнение её и создало всю ту ситуацию, в которой ты оказалась.       — Звучит крайне странно и, прямо говоря, сомнительно, — отреагировала Дю Белль со скепсисом. — С чего бы мне быть «существом» или «созданием», если я самый что ни на есть обычный человек от самых что ни на есть обычных человеческих родителей? Ни у кого в моей семье не было такой проблемы… И я точно не приёмная. На мать я похожа как две капли воды, да и в отцовстве Кристофа сомневаться не приходится, — Жоан несколько нервно хмыкнула и с силой качнула ступней, взвивая вверх прохладные брызги воды. — Анатомических или психофизиологических отличий у меня, при всех обследованиях, выявлено не было. Я примитивнейший человек, без заболеваний и особенностей мозга или тела. Будь я каким-то другим видом — это уж наверняка выявили бы или наши целители, или маггловские врачи?       — Разболтать меня пытаешься? — ощерившись, растянул тонкие губы в усмешке Долохов.       — Заметно, да?       — Заметно. Но я тебе один Мордред ничего не скажу — потому что тут кого поумнее слушать надо.       — Понятно. А почему ко мне вообще пришёл именно ты? Я скорее ожидала, что меня Волдеморт на ковёр вызовет и опять гадостей с три короба выдаст.       — И к чему бы это привело? — возразил Антонин резонно. — Поцапались бы вновь как кошка с собакой, а толку ноль.       — То есть его темнейшество Милорд признал, что он с чем-то — например, с разговором со мной, — не может справиться сам, и поэтому направил ко мне тебя? — удивление на личике Дю Белль было миловидным и искренним. Она даже позволила себе одобрительный смешок.       — Дело не только в этом, птичка. Я уже говорил, что тебе стоит смотреть на Милорда шире. И учиться видеть и слышать между строк. Понимать суть, а не зацикливаться на форме. Ты не задумывалась, почему в штабе всё это время не было ни его самого, ни кого-то из Пожирателей?       — Просвети, — фыркнула Жоан. — Не зря же я под замком столько дней кряду сидела.       — Ты сидела, — подтвердил Долохов сухо. — Гуляла, ходила на своих двоих, наряжалась при желании, цветы по вазам расставляла. Однако Повелитель после вашего променада в подвале не мог позволить себе такой роскоши, — Дю Белль странным образом притихла, о чём-то задумавшись. — Желая помочь тебе, опустошить запасы твоей магии, разрывающей тебя изнутри, он подставился сам. Выставил себя под удар и принял всё разрушение на своё тело. И да, принцесса, за все наши долгие годы с ним вместе — я ещё ни разу не видел у него такого количества травм и увечий… Принятых им добровольно и не заживающих неделями, к тому же. И это — действие. Нравится тебе столь упрямый факт или нет. А мораль, мотивация, эмоции — это всё вторично… Бабьи пересуды да сентиментальщина.       — Но я не просила его об этом…       — Я тебя и не виню. Не говорю, что ты его заставила или что ты в ответе. Он принял это решение и совершил поступок сам. И это стоило ему длительного постельного режима и серьезных увечий: ты поломала ему рёбра и руку, сильно травмировала с головы до ног. Он не может пользоваться магией все эти дни. Представь, каково это человеку его склада. Насколько он… не в восторге.       Жоан сглотнула и опустила глаза.       — Само собой, никто в штабе не должен был об этом знать. Ни об инциденте с тобой, ни о том, что случилось с ним, ни о его текущих ограничениях. Поэтому Барфорд опустел и оказался запечатан. Поэтому всех из штаба в срочном порядке отправили по делам. Поэтому никто не видел Господина уже давно. Он изолировался и восстанавливается. Потому что решил тебе помочь и сделать твоё пребывание в Барфорде безопасным. После такого выброса ты какое-то время гарантировано будешь стабильна. Только выброс этот пришёлся по нему. Он взял его на себя, понимая все последствия.       — Я понимаю. Однако, мне… сложно быть ему благодарной, — выдавила Дю Белль, отвернувшись к воде. Лоб её прорезали хмурые морщины, брови сошлись на переносице. Внутри Жоан шла борьба. — Между нами слишком много взаимной злости и напряжения, сплошное недоверие и обоюдные обвинения. Я с трудом представляю, как мы будем взаимодействовать… Мне даже находиться рядом с ним трудно.       — Никто не говорит о том, что ты должна испытывать к нему симпатию или падать в обморок от восторга, — звучало почти как предательство. Почти. — Но Повелитель тебе помог. Помог так, что навредил самому себе. А для такого человека это сильный жест, и жест крайне нетрадиционный. Более того, Тёмный Лорд разделил с тобой зелье, цены которому нет. Базис этого варева готовится месяцами, у него баснословно сложная рецептура, а в состав входит кровь самого Господина.       Лицо Жоан приобрело нежно-салатовый оттенок.       — Он меня… своей кровью? Напоил?       — Это зелье никогда не было никому даже показано, не говоря уже о том, чтобы Милорд трижды откупорил фиал ради кого-то. Ты смотришь на это как на должное, как на то, что «просто случилось», — Антонин покачал головой, сетуя. — Равно как и на спасение твоей жизни, и на вызов удара твоей магии на себя. Но это не должное, птичка. И если ты не можешь быть благодарной Повелителю — потрудись хотя бы признать ценность того, что он сделал для тебя в последние встречи. И уважать его за его силу, которую он использовал тебе на благо. Ты не хуже меня знаешь, что он не альтруист. И его доброта — не само собой разумеющееся и уж тем более не повседневное. Держи это в голове, принцесса. Каждый раз, когда захочешь сдерзить ему в очередной раз.       — Я не считаю всё то, что он сделал, само собой разумеющимся, — медленно, обдумав, выговорила Жоан. — Но я не хочу брать на себя непрошеный долг, моего согласия на который никто не спрашивал. Каково вообще быть должной такому человеку? На что я себя подпишу, как буду расплачиваться? За жизнь платят жизнью. Но я не уверена, что свою готова вверить ему.       — Тёмный Лорд — очень сильный, умный, могущественный и опытный маг, — напомнил Антонин, глядя на Жоан пристально. — Человек с величиной личности и мастерства, мало доступными смертным. Он опасен, порой смертельно. Но может быть и великодушен, если понимает, зачем. Этот человек предлагает тебе помощь и сотрудничество. Уже сделал шаги, которые показывают, что он тебя за шкирку с того света достанет и удержит на этом. И — вот уж сюрприз даже для меня — рискнёт подставиться ради этого сам. Не будь обидчивой и глупой, принцесса. Подумай как следует и рассчитай свои следующие шаги хорошенько. Не из сиюминутных прихотей и одномоментных эмоций, а стратегически, с прицелом на будущее. И с пониманием своих выгод. Рядом с Повелителем весомые выгоды у тебя будут, — серьёзно закончил Антонин. — В этом ты можешь не сомневаться. Вопрос лишь в том, сможешь ли ты смирить норов и взять то, что принесёт тебе большую пользу.       Жоан слушала его внимательно, не перебивая. Не язвила и не пыталась спорить. Лишь отстраненно уточнила:       — Ты же понимаешь, что речь идёт ещё и о доверии? О моей способности, готовности слепо ему доверять?       — Нужно время, чтобы уступить тому, на кого ты зла и кем была унижена, — согласился Долохов. — Но твоя гордость не стоит ничего. А вот умение пойти на уступки и получить столь необходимые тебе помощь и защиту — это дорого.       — Ты удивительно красноречив и дипломатичен сегодня, — Жоан слабо, рассеянно улыбнулась. — И почему только Абраксаса считают штабным дипломатом?       — Потому что я слишком занят ещё и для этого, — криво ощерился Антонин. — И потому что у меня нет времени и желания включать обаяние. За этим к Каркарову.       — К Каркарову… — эхом повторила Жоан, думая о чём-то своём. — К Каркарову, к Малфою, к тебе, к отцу… К кому я смогу обратиться, если мне понадобится помощь и защита от Волдеморта? Он может встать стеной между мной и всем миром, может даже встать стеной между мной и моей магией, это факт. Но кто или что будет стеной между мной и им самим? Если он решит причинить мне вред, отыграться, разрушить меня?       У Антонина крутился слабый ответ на краю сознания. Ответ, связанный с тем, что причинять Жоан Дю Белль какой-то реальный вред Повелитель на самом деле вряд ли хотел. И дело было не только и не столько в магии Проводников… Было что-то ещё. Но ответ этот был настолько эфемерным и неоформленным, неаргументированным и неосознанным, что вслух Долохов выдал совсем иное:       — Ты неплохо знаешь, что он прагматичен и расчётлив. И если он счёл, что ты — важный для него актив, он не будет пускать этот актив в расход и увечить его. Ему это попросту невыгодно.       Дю Белль не понравились его слова. Это было очевидно.       — Так вот кто я теперь… — усмехнулась Жоан горько. — Актив. Трофей. Это сложно забыть…       — Он был зол, — напомнил Антонин. — И зол до сих пор. Дай время вашему взаимному гневу схлынуть. Да и между нами говоря, ты не хуже меня знаешь, что Милорду проще держать людей за вещи. Потому что так ими проще управлять. Они становятся более подконтрольны.       — Но я — не вещь, — оливковые глаза смотрели уверенно, прямо и бесстрастно.       — Не вещь, — улыбнулся Антонин одним уголком губ. — Потому он так и злится. Наседает, давит. Ты, принцесса, самое упрямое и неподконтрольное ему создание в этой жизни. Думаю, он каждый раз натурально сходит с ума, взаимодействуя с тобой. Потому что ты — это то, что он не может ни понять, ни приручить, ни вогнать в привычную ему систему. И с этой точки зрения вы оба страдаете от вашего общения одинаково.       — И вслед за этим ты предлагаешь мне месяцы — годы! — провести в его обществе?! — возмутилась Дю Белль. — Отринуть всё, что было между нами, только потому, что он якобы знает меня лучше меня самой, моей семьи, целителей и близких? И ещё более якобы может мне помочь?       — А ты попробуй, — Долохов ощерился и, набрав пригоршню воды в ладонь, брызнул Дю Белль в лицо. Девица, наскоро вытирая капли с повисших прядей, возмущенно фыркнула и пихнула его в бок. — У него есть свои недостатки, я даже спорить не буду. Но в том, что касается дела — Милорд никогда не подведёт. И все ваши последние встречи являются тому прямым подтверждением. Надеюсь, принцесса, ты сможешь протереть глаза и увидеть истину чуть дальше своего капризного вздёрнутого носа. Я думаю, вы с ним похожи куда больше, чем вам обоим хочется признавать. Вопрос только в том, поможет вам это в деле — или вы поубиваете друг друга.       Жоан молчала, глядя вдаль. Цикады продолжали звучать своей настойчивой трелью, а по поверхности реки с тихим перестукиванием посыпались жемчужными горстями мелкие капли: пришёл летний дождь.       Вино в бутыле уже давно кончилось, стаканы опустели. А глубокие раздумья, затаённые внутри потемневших зрачков Дю Белль, дали Антонину понять, что своё дело он сделал — и сделал верно.       Оставалось лишь дождаться, когда плоды взойдут.