5. Отголоски шёпотов

      Ядозлобь встретила отряд Орды зловещей тишиной, нарушаемой лишь воем ветра и скрипом деревянных укреплений. Суровый лагерь раскинулся посреди чёрного болота, закованного в лёд. Здесь не было места надежде: лишь запах крови, дыма и железа, смешанный с гнилостной сыростью болотной воды, проступавшей сквозь ледяную корку. Высокие частоколы, увенчанные ржавыми шипами, возвышались мрачными силуэтами. Между ними метались воины, усталые, но решительные. Где-то слышались стоны раненых, а возле костров шаманы разжигали душистые травы, пытаясь унять их боль. В центре лагеря пылал огромный костёр, и его алый свет бросал длинные тени на лица воинов, делая их похожими на маски духов.       Фадейс шагал впереди, его взгляд был холоден, как снег вокруг. Здесь, в Ядозлоби, он чувствовал себя чужаком, несмотря на то что стоял среди своих. Его ледяная магия всегда настораживала остальных — и в этом лагере, полном страха и суеверий, она внушала ещё больше недоверия.       Но рядом шёл его отряд. Крог’Морун, орк с тяжёлым топором за плечами, ухмылялся, будто лагерь был его домом. Зек’джун качал головой, подёргивая амулеты на шее, будто отгоняя злых духов. А Исиндра, в сверкающих латах, держалась ближе к Фадейсу — её свет и вера были резким контрастом к этому месту.       У костра их встретили угрюмые солдаты. Кто-то отдал еду, кто-то молча указал место для отдыха. Всё выглядело привычным: усталые лица, натянутые улыбки, грубые шутки. Но под этой поверхностью таилась тревога.       Фадейс заметил это сразу. Взгляды, что метались по сторонам. Полушёпоты, что затихали при их приближении. Даже смех у костра звучал неискренне, будто боялись, что его услышит кто-то чужой.       Здесь, в Ядозлоби, жили не просто воины Орды. Здесь жили выжившие, и каждый день они считали себя на один шаг ближе к смерти.       Фадейс знал: их пребывание здесь лишь начало.       Несмотря на зловонные испарения, шипящие лужи и мрачные силуэты алхимиков-отрекшихся, отряд Фадейса сумел найти уголок для отдыха. Небольшой костёр, защищённый от ветра обломками бревен, горел, как крохотный оазис среди жуткой земли. Огонь трещал, прогоняя тьму, и впервые за несколько дней в груди каждого стало чуть теплее.       Крог’Морун растянулся у пламени, положив топор рядом и подставляя грубые ладони теплу. Его громовой хохот разорвал вязкую тишину Ядозлоби:       — Ну и зловонная яма, — сказал он, — но хотя бы тут тепло. Знаете, я бы лучше нерубов порубил, чем ещё раз нюхал эту вонь. Зек’джун, тролль с вечно насмешливым взглядом, хмыкнул и покачал своими амулетами из костей.       — О, а мне нравится. Тут прямо как в старых болотах у нас дома: запах смерти, тепло в костях и враги вокруг. Родное, хе-хе.       Исиндра покосилась на него, но впервые за долгое время уголки её губ дрогнули. Она сидела близко к Фадейсу, сняв перчатки и согревая руки в огне. В какой-то момент она накрыла его ладонь своей — будто проверяя, что он ещё здесь, рядом, живой. Фадейс не отдёрнул руки. Его взгляд оставался холодным, но в глубине глаз мелькнуло что-то человеческое.       — Не думал, что мы сможем смеяться в Ядозлоби, — негромко заметил он.       — Смех нужен там, где его меньше всего ждут, — ответила Исиндра, сжимая его пальцы.       Крог’Морун громко хмыкнул:       — Смех нужен там, где есть пиво. А у нас его нет. Так что смеюсь я в долг.       Снова прокатился смех — грубый, искренний. Даже алхимики-отрекшиеся, мимоходом заглянувшие на огонь, странно задержались, будто удивлённые, что в их лагере вообще возможно что-то тёплое и живое.       На миг Ядозлобь перестала быть только кладбищем драконов и ядов. Для этих четверых она превратилась в островок жизни среди бескрайней мерзлоты.

***

      Несколько дней в лагере растянулись для отряда словно целая жизнь. Сначала всё шло на удивление мирно: отрекшиеся выделили им шатры, дали запасы — горьковатое мясо и отвары, от которых кружилась голова, но зато не мутил желудок. Вечерами они сидели у костра, изредка позволяли себе обменяться словами без злобы и усталости.       Но сама земля не давала забыть, где они находятся. Кислотные кратеры булькали и плевались парами, иногда в ночи слышался тихий плеск, словно что-то большое ворочалось в вязкой жиже. Временами казалось, что погибшие драконы, чьи кости торчали из земли, меняют своё положение, хотя никто не видел, как именно.       Солдаты начинали замечать странности. Утром оружие оказывалось покрытым инеем, хотя тепла костра было достаточно, чтобы этого не случилось. На палатках проступали узоры из ледяных прожилок, словно их кто-то нарочно выводил невидимой рукой.                   Однажды в котле с отваром поверхность схватилась тонкой коркой льда, хотя рядом стояло пламя.       Никто прямо не говорил, но взгляды начали всё чаще обращаться к Фадейсу. Он молчал, не оправдывался — и это молчание лишь усиливало подозрения. Исиндра держалась рядом, будто своим присутствием желая заслонить его от этих косых взглядов. Зек’джун делал вид, что всё это для него просто забавные истории, но его пальцы чаще перебирали амулеты. Крог’Морун же хмурился, и с каждым днём в его взгляде появлялось всё больше мрачного торжества — как будто он ждал момента сказать: «Я же говорил».       Фадейс по ночам почти не спал. Вглядывался в туман, слушал, как в чёрной мгле шепчутся голоса, иногда едва различимые, как треск льда на реке. Он знал, что их слышит только он. И хотя всё вокруг ещё оставалось «нормальным», он чувствовал как медленно сходил с ума.       Костёр трещал и кидал длинные тени на скрученные шатры Ядозлоби. Вокруг него сидел отряд Фадейса, каждый углублён в свои мысли. Крог’Морун, подставив ноги к огню, вновь хохотал над собственной историей с “уродливыми людишками”, а Зек’джун хмыкал, методично перебирая оставшиеся травы.       Но рядом с ними, чуть поодаль, молодой орк, новичок в этом проклятом лагере, наклонился к старому бойцу:       — Слышал про Ткача Льда у Солнечного колодца? — сказал он шёпотом, будто боялся, что даже дым костра донесёт слова дальше, чем нужно.       Старый воин кивнул, глаза его блестели в полумраке:       — Говорят, он тогда заморозил всех своих…. И не врагов, нет. Свои же не успели уйти. Лед обрушился мгновенно, а он стоял один, как памятник самому себе.       — Но почему? — дрожащим голосом спросил новичок.       — Никто толком не знает, — проговорил старик, голос стал почти шёпотом. — Кто-то говорит, что ради победы. Кто-то — что магия вышла из-под контроля. Только одно ясно: с тех пор его мороз не щадит никого.       Фадейс услышал слова издалека. Его сердце замерло, а в груди снова вспыхнуло знакомое ощущение тяжёлой вины. Он не повернулся, не отреагировал сразу. Но взгляд остальных, уже подмечавших каждый его жест, сжался в подозрительные косые взгляды. Исиндра, заметив напряжение, тихо коснулась его плеча.       — Не обращай внимания, — прошептала она. — Они просто рассказывают байки.       Но Фадейс знал: байка не случайна. В Ядозлоби любой слух оживает. Каждый шёпот, каждая тень — как напоминание о том, что прошлое никогда не отпустит его. И в этот момент лагерь казался одновременно уютным и опасным, как огонь на фоне кислотных кратеров: тёплый островок среди мира, готового проглотить каждого.       На четвёртый день всё изменилось.       Сначала исчез один из разведчиков — тихий орк по имени Гхарук. Он ушёл в утренний дозор и не вернулся. Сначала думали, что заблудился в тумане, но его следы обрывались прямо на камнях, словно земля сама проглотила его.       На следующий день пропал ещё один — тролль-охотник, самый молодой в отряде. Его вещи остались в палатке, а лук лежал рядом с костром, будто он вышел только на миг.       И с каждой новой пропажей взгляды становились тяжелее. Шёпоты больше не таились, теперь их слышал каждый:       — Это ледяной маг, его проклятье ведёт за нами…       — Байки про него не врут. Он снова замораживает своих.       Фадейс не отвечал. Только всё чаще уходил к краю лагеря, вглядываясь в кислотные испарения, будто искал там след. Его пальцы иногда дрожали — то ли от холода, то ли от внутреннего напряжения.       Исиндра держалась рядом, но даже она замечала: тишина в лагере становилась всё гнетущей, каждый шаг отзывался эхом подозрений.       И вот на пятый день вернулись разведчики, приведя находку: в снегу, чуть дальше от Ядозлоби, лежал изуродованный труп орка.       Огромная фигура орка лежала на спине, наполовину утопая в снегу. Но не кровь, не рваные раны были самым ужасным. Его грудь и руки были закованы в толстый слой кристаллического льда, синеватого, словно вырванного из самого сердца ледника. Лёд мерцал, источая слабое магическое свечение, и даже мёртвый орк выглядел так, будто его удерживали силы, не позволяя уйти в покой.       Фадейс замер. Его взгляд скользнул по неровным граням льда, и в этом свете было нечто слишком знакомое. Точно такой же мороз, такая же вязкая тьма в узорах заклятия… это было похоже на ту силу, что жилa в его собственной крови.       Он протянул руку, и кончики пальцев дрогнули в сантиметре от ледяной корки. Магия отзывалась — гулкая, тяжёлая, почти родная.       Фадейс замер над телом. Морозный свет, что струился от ледяного панциря, бил прямо в глаза. В груди что-то сжалось, а дыхание вдруг стало рваным. Лед не просто хранил смерть — он хранил память.       И тогда мир вокруг исчез.       Перед глазами возникли смазанные очертания.       Силуэт.       Рыжие волосы, обрамлённые инеем.       Ярко-голубые глаза, гаснущие в ледяной дымке.       Губы этого образа двигались, произнося слова, но они тонули в треске льда и шорохе снега. Слышалось лишь обрывками, будто сквозь толщу воды:       — …спаси…       Грудь Фадейса сжала стальная петля. Дыхание сбилось. Сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу. Холод ледяных чар словно проникал в лёгкие, превращая вдохи в резкий, обжигающий мороз.       Тени сгущались. Ему казалось, что глаза того силуэта смотрят прямо в него — глаза, в которых застыло обвинение. Он отшатнулся, но не смог оторваться. Снег под ногами стал зыбким, словно уходил из-под ног.       «Я снова…? Нет… я не хотел…» — мысли сбивались в ком, превращаясь в шум. Фадейс сжал виски руками, но голоса становились только громче. И чем он сильнее пытался их заглушить, тем сильнее они давили, превращая всё вокруг в сплошной звон и треск. Паника захлестнула, обжигала горло, пальцы задрожали.       Он почти потерял связь с реальностью, захлёбываясь в собственных воспоминаниях, которые были скорее кошмаром, чем памятью.       И лишь резкое прикосновение к его плечу вырвало его обратно в снег и холод. Мир вернулся рывком — дыхание, скрип снега, гнетущая тишина отряда, и неподвижный мёртвый орк во льду.       Исиндра первой заметила, как дыхание Фадейса стало прерывистым, а взгляд застыл в ледяной пустоте. Она шагнула ближе, почти незаметно для остальных, и накрыла его руку своей — тёплой, живой.       — Всё в порядке, — тихо прошептала она, не требуя ответа, лишь удерживая его в настоящем. — Смотри на меня.       Фадейс едва слышал её слова, но это тепло прорезало морок, разрывая удушающий туман паники. Его пальцы слегка дрогнули в ответ, как будто хватаясь за якорь. Тем временем Зек’джун, высокий тролль с обвешанными костями, присел рядом с телом орка. Он водил пальцами над льдом, прищурившись, и низко хмыкал.       — Это магия… странная, — пробормотал он. — Не тока лед… в ней что-то другое… глубже.       Крог’Морун сплюнул в снег и злобно зыркнул на Фадейса.       — Хм. А мне кажется, всё слишком просто и очевидно. — орк ухмыльнулся, но в его голосе слышалась откровенная враждебность.       Пара бойцов из отряда переглянулись и, не говоря ни слова, медленно отступили от Фадейса на шаг. Их глаза выдавали страх, который они не решались озвучить. Фадейс молчал, борясь за дыхание, но Исиндра крепче сжала его руку, подалась вперёд, бросив тяжёлый взгляд на орка:       — Замолчи, Крог. — Её голос был сталью. — Если хочешь кого-то обвинять — ищи врага в снегах, а не в собственном отряде.       На миг наступила тишина. Только ветер свистел в лесу, а ледяное тело орка продолжало светиться бледным, мёртвым сиянием, словно насмехаясь над их страхами.       Фадейс резко выдохнул, словно вырываясь из чьих-то невидимых когтей, и прижал пальцы к своему шраму на лице. Холодная боль помогла вернуться в реальность. Он сделал шаг вперёд, обгоняя Исиндру, и его голос прозвучал твёрдо, без дрожи:       — Сжечь. Немедленно.       Он посмотрел на тело орка, окованное льдом, и в его взгляде уже не было слабости — только решимость.       — Мы не знаем, что за магия держит его. Но я знаю одно: если оставить, — он снова провёл рукой по шраму, — оно вернётся.       Крог’Морун хмыкнул, но спорить не стал. Зек’джун что-то пробормотал на своём языке, вытаскивая из-за пояса связку трав и поднося её к пылающему факелу. Огонь вспыхнул ярким пламенем, и вскоре ледяная корка на теле орка зашипела, трескаясь и лопаясь. Запах горелой плоти и озона ударил в нос, смешавшись с холодным ветром. Пламя выжигало лёд, и треск шёл по костям, будто сам воздух сопротивлялся очищению. Вонь горелой плоти смешивалась с горечью трав, и каждый из стоящих у костра старался не смотреть слишком долго.       Фадейс молчал до последнего. Но когда последние языки огня начали гаснуть, он вдруг выдохнул и заговорил. Голос его был хриплым, с надломом:       — Это не я.       Никто не ответил сразу. Лишь снег потрескивал под ногами и ветер выл в кислотных кратерах неподалёку.       — Я не убивал их, — продолжил он, почти глухо. — Ни Гарука, ни этого. Я… не повторял того, что уже однажды случилось.       Его глаза метнулись к пеплу, а потом — на лица бойцов. Несколько пар взглядов быстро отвелись. Остальные смотрели прямо, но без слов. В этих взглядах было недоверие, страх — и молчаливое обвинение.       Крог’Морун только фыркнул и отвернулся. Но никто больше не сказал ни слова. Тишина стала ещё тяжелее. Лишь Зек’джун продолжал хрипло нашёптывать над остатками пепла, будто проверяя, ушла ли тьма окончательно. Казалось, само пламя потухло быстрее, чем должно было, оставив только холод и серый след в снегу. Фадейс сжал кулаки. Он чувствовал, как внутри с новой силой оживает дрожь — не от холода, а от того, что ему никто не поверил. И всё же он заговорил ещё раз, тише, как будто самому себе:       — Это не моя магия. Я знаю её… слишком хорошо, чтобы спутать. Но это не моя. Исиндра посмотрела на него коротко, но ничего не сказала. Она лишь стояла рядом, ближе, чем остальные, и этим молчанием поддерживала больше, чем любыми словами. Фадейс поднял глаза к чёрному небу. Ветер выл над Ядозлобью, а в груди всё сильнее звенела мысль: если это не он… тогда кто? И где виновник сейчас? Или все таки…

***

      Ночь легла на аванпост вязкой, ядовитой тенью. В кислотных кратерах тихо бурлила слизь, поднимая удушливый пар, и в этом тумане звуки будто глохли. Лагерь дремал тревожным сном — лишь редкие стражи стояли на вышках, сквозь силуэты которых едва пробивался бледный свет факелов.       Фадейс вышел из своей палатки бесшумно, плащ скрывал очертания его тела, шаги терялись в хлюпающей грязи. Он не хотел ни с кем говорить — слишком тяжёлым был груз косых взглядов, слишком явственным шёпот: «Он снова… он виноват…»       Маг направился туда, где нашли изуродованного орка. Снег уже успели частично занести, но память мага была точна. Фадейс опустился на колено, скользнул пальцами по обледеневшей земле. Лёд хрустнул, и на миг в воздухе возникла тонкая нить чар — почти неуловимая, словно сама магия не желала, чтобы её нашли.       — Тёмная печать… — прошептал он. — Но знакомая. Слишком знакомая.       Словно кто-то пытался скопировать его.       Он пошёл дальше. Следы обрывались внезапно, но эльф не искал их глазами — он прислушивался. Шёпот. Тот же самый, что терзал его память с Солнечного колодца. Едва различимый, будто дул ветер, но звуки складывались в обрывки слов.       Иди глубже… оставь их… вернись туда, где всё началось…       Фадейс резко сжал виски. Паническая дрожь пыталась прорваться наружу, но он заставил себя идти вперёд. И вскоре заметил: снег впереди был исполосован странными знаками. Линии, словно когтями, врезаны в землю, образуя круг. В центре валялась ткань — кусок разорванного плаща пропавшего разведчика.       Маг присел, дотронулся до ткани. Она была холодна, но не от мороза — холод этот был искусственный, будто сама жизнь вытянута из материи.       И тут из темноты донёсся хруст. Кто-то стоял неподалёку.       Эльф поднял взгляд — и на миг ему показалось, что между испарениями промелькнула знакомая фигура: рыжие волосы, голубые глаза, лицо из его кошмаров. Но оно исчезло так же быстро, как возникло.       — Исиндра…? — сорвалось с его губ, и только эхо болот ответило на зов.       Фадейс замер, сердце ухнуло в пустоту. Он надеялся, что это его подруга последовала за ним, что он ошибается. На миг ему показалось, что почва под ногами дрожит, будто сама Ядозлобь издевалось над ним, подбрасывая призраков прошлого.       Он сделал шаг назад, но воздух вдруг стал гуще, плотнее. В этом мареве проступали очертания: смазанные силуэты, то сходные с воинами, то распадающиеся в клочья дыма. Они шевелились, вытягивали руки, и в каждом движении была тоска — холодная, вечная. Шорохи, едва слышные стоны.        Тени вытягивали к нему руки — длинные, нереальные, без кожи и плотью из мрака. В каждом движении чувствовалась тоска, бесконечная и беззвучная, как дыхание смерти. Фадейс отступил на шаг, затем ещё.        — Нет… — губы шевельнулись, но слова тонули в гуле крови. — Это не вы… не вы… Одна из теней отделилась от остальных. Её движения были медленнее, увереннее — в них было нечто пугающе знакомое. Она шла прямо к нему, распрямляясь с каждым шагом.       Та же осанка. Тот же поворот плеч.        И волосы — рыжие, как пламя в метельной мгле.       Мир вокруг будто треснул.       — Игдрис… — имя сорвалось с его губ, почти беззвучно. — Нет…       Тень приблизилась, и в её лице, проступающем сквозь серую пелену, мелькнуло то, чего он не выдержал — глаза. Те самые, ярко-голубые, с отблеском умирающего света. Глаза, что когда-то смотрели на него с доверием… и с ужасом.       Фадейс закрыл глаза, но это не спасло.        Шёпоты обвили сознание, вползли в грудь:       “Вернись… ты ведь обещал… не оставляй…”       — Остановись! — голос дрогнул, сорвался. — Не подходи!       Но тени не слушались.        Они кружили вокруг, вытягивая его имя в бессловесном стоне.        Земля под ногами задрожала, снег взвился вверх, и в одно мгновение все они, вся эта хороводная мгла, слились в одно целое — в серую воронку, закрутившуюся вокруг мага. Фадейс не выдержал.        Рычание застряло в горле — и он рванулся вперёд, прочь от холода, от призраков, от собственного прошлого. Снег летел в лицо, колол кожу, будто тысячи мелких игл. Воздух резал горло, дыхание превращалось в пар. Всё вокруг смазывалось, распадалось на пятна — белое, серое, тёмное.       Он не знал, от кого бежит — от теней, от памяти, от самого себя.       И вдруг земля ушла из-под ног.       Крик сорвался с губ, прервавшись на полпути. Тело перевернулось в воздухе, плащ взвился, и он рухнул вниз — прямо в ледяной наст, скрывавший под собой острые камни.       Хруст.       Боль.       Резкая, режущая, будто сталь вонзилась в ногу.       Эльф зашипел, оттолкнулся руками, пытаясь подняться, но под левой ногой тут же прострелило новой волной боли. Колено подогнулось, и он едва не упал снова. Тело дрожало, пальцы вцепились в снег, оставляя кровавые следы — кожа на ладонях лопнула от удара и холода.       Он выдохнул сквозь зубы:       — Ох Свет… сам себе враг…       Вокруг стояла тишина. Только ветер выл в расщелинах, а где-то вдалеке глухо потрескивал лёд.       Фадейс огляделся — и понял, как далеко ушёл. Лагерь остался где-то за перевалом, свет факелов не виднелся.       Он был один.       Холод быстро пробирался под одежду, проникая в кости. Нога горела болью, каждая попытка пошевелить её отзывалась тупым пульсом.       Глупец. Сам пошёл. Сам полез туда, куда не следовало.       Он вытянул руку, упёршись в обледенелую скалу, и медленно поднялся. Ногу пронзила новая вспышка боли — острая, как крик. Но он стиснул зубы, не издавая ни звука.       Снег под ногами треснул.       Фадейс вздрогнул.       В нескольких шагах, за пеленой тумана, послышался глухой звук — будто кто-то осторожно ступил по насту.       Сердце ухнуло в грудь.       Он замер, не дыша.       Шаг.       Ещё один.       Тихие, мерные, осторожные — не звук ветра, не случайный шорох. Кто-то действительно был рядом.       Взгляд метнулся в сторону, но кроме пляшущих теней и редких искр инея он не видел ничего. Магия под кожей вздрогнула, откликнувшись тревогой, как зверь, чуявший опасность.       Не могло быть… никто не должен был идти за ним. Шаги становились всё ближе. Ровные, уверенные — такие не пытаются спрятаться. Не шёпот заблудших духов, не мягкая, безжизненная поступь порождений Плети.       Нет.       Эти шаги принадлежали живому.       Фадейс вдавился спиной в ледяную стену, будто надеясь раствориться в ней. Холод скалы пробрал до самых костей, но боль в раненой ноге вспыхнула сильнее, заставив его стиснуть зубы. В пальцах судорожно сжался осколок льда — и в ту же секунду он вытянулся, закрутился, обрастая острыми кромками. Магия подчинялась отчаянному приказу: в его руке рожденный мгновением клинок сиял хищным, голубоватым блеском.       Воздух вокруг него задрожал. Иней по камню пошёл рябью, будто сам лёд понимал, что сейчас от него требуют.       Чародей был ранен, загнан в ловушку... а значит — опасен вдвойне. Из клубящегося тумана выступила тень.       Фигура — не крупная, закутанная в промокший, обледеневший плащ. В руке — посох, на концах которого дрожали остатки какого-то заклинания. Шаг… другой… Капюшон скрывал её лицо, но по движению, по манере держать оружие, по лёгкой, но настороженной походке можно было понять: не нежить. Не чудовище.       Кто-то разумный.       Лунный луч — один из тех редких, что иногда пробивали завесу пепельных облаков над этим мёртвым краем — скользнул по фигуре, выхватив из тьмы прядь золотых волос. Как солнце, что уже давно не показывалось в этом месте. Затем — черты лица, молодые, усталые, тронутые холодом.       Это была жрица.       Альянс.       Фадейс застыл.       В её глазах, широко распахнутых от смеси страха и изумления, он увидел собственное отражение:       Эльфа с горящими неестественно синими глазами, иссечённого болью, раненого, с лицом, превратившимся в маску ярости и отчаяния. В его руке — кинжал, рождённый льдом и смертью.       Он понял, что видит она не его — а чудовище, о котором рассказывают у очага, кошмар, которым пугают молодых рекрутов.       Хищника.       Чужака.       И в эту мерцающую между ними секунду казалось, что сама ледяная ночь задержала дыхание.       Она вскинула посох так резко, будто страх сам направил её руку. На конце древка вспыхнул слабый золотистый свет — мерцающий, неуверенный, словно огонёк свечи, затерянный среди ледяных туманов. Свет дрожал вместе с нею, выдавая внутреннее колебание.       — Не подходи… отродье Плети! — её голос прозвучал звонко, но в нём чувствовалась неуверенность, юность. Однако под хрупкостью угадывалась стальная решимость, свойственная тем, кто уже видел смерть и сделал шаг вперёд, а не назад.       Фадейс коротко, болезненно выдохнул. Звук мог бы быть смехом, если бы не был таким глухим и горьким.       — Плети? — повторил он, с насмешкой, но без злобы. — Если бы всё сводилось к ней… У меня с ними свои, давние счёты.       Он попытался подняться, опираясь на скалу, — и тут же мир перед ним качнулся. Боль пронзила ногу так, что воздух вышел из лёгких. Эльф почти рухнул, успев ухватиться за шершавый ледяной выступ. Лицо его, и без того бледное, стало пепельно-серым. Жрица не двинулась с места.       Её взгляд задержался на ране, на странно вывернутой ноге, на пальцах, стиснутых до белизны. И в её глазах страх медленно перетёк в другое — в осторожное, невольное понимание.       Она видела не чудовище, каким ей приказали его считать.       Она видела раненого, загнанного в ловушку существо, которое всё ещё держалось из последних сил.       — Ты… ранен, — тихо сказала девушка. Это не было предупреждением. Это было фактом, который заставил её замешкаться.       Фадейс криво усмехнулся, больше от бессилия, чем от сарказма.       — Наблюдательность — твоя сильная сторона, — прошипел он. — А теперь уходи. Пока можешь.       Но её ответ заглушил настороженный окрик, раздавшийся сверху, там, где терялся тропой поднявшийся туман:       — Люмелис! Вы где?!       Голос был уверенный, грубоватый, полный власти и тревожного нетерпения — голос солдата Альянса, привыкшего получать немедленный ответ.       У Фадейса сердце на мгновение остановилось.       Боль, страх, слабость — всё исчезло под одной ледяной мыслью:       Альянс совсем рядом. Он окружён.       Имя «Люмелис», выкрикнутое чужим голосом, разрезало морозный воздух будто клинок. Оно отразилось эхом между каменных склонов, дрожа в тишине, и повисло над ними, как приговор.       Жрица вздрогнула. По лицу её скользнула бледная тень — отражение борьбы, развернувшейся внутри. Она медленно повернула голову в сторону зовущих голосов, затем вновь посмотрела на Фадейса. Снова на скалы. И снова на него.       Приказ был прост. Ясен. Безвариантен.       Обнаружить врага. Поднять тревогу. Уничтожить.       Но перед ней сейчас стоял не враг.       Не чудовище Плети.       Перед ней был израненный, едва державшийся на ногах эльф, в глазах которого дрожала настоящая боль. И осторожное, хрупкое упрямство — жить.       — Они… они не станут разбираться, — прошептала Люмелис, и пар её дыхания дрогнул в холоде. — Они убьют тебя сразу. Даже не спросив имени.       Фадейс поднял взгляд. Зеленый свет его глаз вспыхнул, как клин льда.       — Попробуй позвать их, — тихо произнёс он, и от этой тишины воздух вокруг будто похолодел ещё сильнее. — И твой Свет не успеет тебя защитить. Я не уйду один.       Угроза не была бравадой.       Она была израненной правдой существа, загнанного в угол.       Пальцы жрицы вцепились в посох так крепко, что суставы побелели, словно сами превратились в лед.       — Я… не собираюсь звать их, — прошептала девушка. — Но и оставить тебя здесь умирать тоже не могу.       — Ты говорил, что у тебя счёты с Плетью, — голос Люмелис дрогнул, словно она произносила слова, которые сама боялась услышать. — Значит, хотя бы ненадолго… мы не враги.       Она наклонилась ближе, так что капюшон почти скрывал лицо, и попыталась приказать, но приказ прозвучал больше как просьба:       — Вставай. Пожалуйста…       Эльф уставился на неё так, будто услышал бессмыслицу.       — Что?       — Я не могу оставить тебя здесь, — выдохнула жрица слишком быстро. — Неважно, кто ты. Неважно, что ты… Я не хочу, чтобы тебя убили. Поэтому двигайся, прошу.       Она вытянула посох вперёд — рука дрожала, но указала твёрдо, на расщелину между скал.       — Там пещера. Она неглубокая, но безопаснее, чем здесь. Если… если ты будешь тихим, они тебя не заметят.       Туман между ними будто содрогнулся — как если бы сам воздух почувствовал нелепость того, что жрица Альянса защищает Эльфа Крови.       Фадейс смотрел на неё, прищурившись, словно пытаясь понять, не ловушка ли это. В его взгляде бушевала ярость, боль, холодная осторожность. Но поверх всего — понимание: голоса патруля уже приближались.       Туман между ними дрогнул, будто сам воздух не верил, что жрица Света сейчас защищает Эльфа Крови.       Фадейс смотрел на неё так, будто взглядом мог разрезать пространство между ними. В этом взгляде кипела ярость — дикая, необузданная, но поверх неё, как тонкий слой льда, лежал расчет. Он слышал приближающиеся голоса — грубые, уверенные, принадлежащие тем, кто не раздумывает, а действует       Остаться здесь — смерть.       Довериться жрице Альянса — почти то же самое.       Он прищурился, и зелёный свет его глаз прорезал туман.       — Почему? — голос его был низким, напряжённым, рваным от боли и недоверия. — Почему ты помогаешь? Где подвох?       — Я… — слова застряли в горле, и ей пришлось заставить себя продолжить. — Я просто устала.       Тихий, слабый смешок сорвался сам собой — не весёлый, а скорее обречённый.       — Устала видеть, как люди умирают рядом. Как решает не разум, а клинок. Как любой, кто не из твоего лагеря, автоматически становится врагом… лишь потому, что так написано в отчётах.       Она сделала неглубокий вдох. — Я больше не хочу быть частью этого. Под её ботинками едва слышно хрустнул снег — как будто сама земля вздрогнула от её признания.       — Сегодня, — сказала девушка тише, — я хочу попытаться иначе. Хоть на шаг. Хоть на один раз.       Жрица медленно подняла руку — неуверенно, как человек, который больше не знает, как правильно поступать. Но этот жест был не для того, чтобы поддержать его.       Он был символом. Предложением.       Тонким мостиком между двумя мирами.       — Решать тебе, — её голос стал ровнее, будто внутри что-то наконец выстроилось. —       Ты можешь остаться здесь и умереть. Или… хотя бы попытаться выжить. Попытаться — со мной.       Она стояла перед ним не как героиня и не как жрица.       Просто как человек, который делает первый шаг в пустоту — надеясь, что под ногами всё-таки появится опора.       Фадейс ощущал, как внутри него вспыхивают и гаснут голоса:       Крог’Морун, обвиняющий его в предательстве.       Исиндра, тихо умоляющая: «Отступить».       Шёпот Плети, холодный и сладкий, зовущий в темноту.       И ещё один — самый тихий, самый редкий — разум.       Шанс.       Он сжал челюсти, выругался сквозь зубы — резко, яростно, почти по-звериному. Затем оттолкнулся плечом от скалы, и ледяная боль пронзила ногу так, что мир поплыл.       Он сделал шаг.       Мучительный.       С трудом удерживая равновесие.       Руки Люмелис он не коснулся. Даже не посмотрел на неё.       Но он пошёл следом.       Пусть хромая, пусть скрипя зубами от боли — он выбрал жизнь.       И выбрал сделать этот шаг вместе с ней.       Люмелис, чувствуя, как сердце отчаянно колотится где-то под горлом, развернулась и двинулась рядом с ним. Она не решалась коснуться раненого эльфа — жест выглядел бы слишком доверительным, слишком опасным, — но и отходить дальше не могла. Сейчас они были как два настороженных зверя, загнанных в один узкий проход судьбы: оба напуганные, оба израненные, и каждый готовый вспыхнуть в ответ на неверный жест. Но, по странному стечению обстоятельств, выбравшие не вцепляться друг другу в глотку. Пока.       Девушка почти вжалась в ледяную стену пещеры, когда на вершине склона, откуда она пришла, разом вспыхнули факелы патруля. Рыжие языки огня разорвали серый туман, искажая тени на скалах, будто ища того, кто осмелился скрыться.       Пещера встретила их влажным холодом и тяжёлой, давящей тишиной. Каменные стены были так близки, что эхо дыхания отзывалось в них едва слышным вибрированием. Фадейс прислонился к стене, пытаясь удержать равновесие; волосы липли ко лбу, а под ребрами ходила рваная боль. Его ледяная магия, выходящая из-под контроля, мерцала слабым сине-зеленым светом, словно остатки северного сияния. Тени по стенам дрожали, будто жили собственными жизнями.       Люмелис замерла у входа, втиснувшись между двумя каменными выступами. Она почти не дышала, ловя каждый звук извне.       Голоса были уже совсем рядом.       — Ничего! — громко бросил Гаррет. — Следов нет. Видимо, тебе показалось. Проклятье, в этой долине любое эхо звучит как шаги мертвецов.       — Люмелис! — позвала Джейн, голосом, в котором уже звучало беспокойство. — Эй, девочка, ты где? Отзовись!       Ноги сами сделали шаг вперёд. Привычка. Долг. Товарищи.       Но ещё один шаг — и патруль, услышав её, прочешет склон.       Пройдёт мимо камней.       Посветит факелом в расщелине.        тогда… тогда они увидят его.       Бледного, измождённого, с чужой магией, холодной и резкой, как лезвие ножа. Эльфа, которого солдаты Альянса казнят не раздумывая, просто потому что он не их.       Люмелис сжала медальон так сильно, что острые края впились в кожу.       В груди поднялась буря — страх, долг, сомнение — но поверх всего вспыхнула упрямая, почти отчаянная решимость.       Сейчас перед ней было два выбора.       Один — поступить как солдат.       Другой — поступить как человек.       И настало время решить, кем она хочет быть.       Она обернулась на зов. Голоса патруля были уже слишком близко — факелы мерцали между стволами, освещая снег оранжевыми вспышками. Ещё несколько секунд — и они заметят следы, ведущие прямо к пещере. И, возможно, увидят слабое свечение, исходящее от ледяной магии эльфа.       Люмелис выскользнула наружу — молниеносно, почти бесшумно. Она не стала отвечать или кричать. Вместо этого она взяла камень, в ладони согрела его Сиянием — до едва заметного золотистого блеска — и метнула далеко в сторону, в противоположную от пещеры сторону.       Камень ударился о ледяную корягу, вспыхнул маленьким разрядом света и покатился вниз по склону.       — Ты видел? — донёсся голос Гаррета. — Что-то мелькнуло!       — Свет? Здесь? Может, остатки магии Плети, — пробурчал второй патрульный. — Проверим.       Торопливые шаги удалились в сторону отвлечения. Факелы исчезли за сугробами, звеня металлом и ругаясь на ходу.       Люмелис стояла неподвижно, вслушиваясь. Только когда шаги совсем растворились в глубине Ядозлобья, она позволила себе тихий выдох.       Пещера снова стала тихой.       Она обернулась. Фадейс смотрел на неё хмуро, враждебно — и всё же с облегчением, которое он тщетно пытался скрыть.       — Хитро, — произнёс он. — Светлой магией отвлечь светлых воинов. Вижу иронию.       — Я… не придумала ничего лучше, — призналась она почти шёпотом. — Они ушли. На этот раз.       Люмелис выдохнула так резко, будто только что вынырнула из ледяной воды. Её плечи слегка дрожали — от холода, страха или от того, что она только что сотворила. Она обернулась к эльфу, не сразу решившись встретиться с его взглядом.       — Они… ушли, — сказала она почти шёпотом. — Тебе… сегодня повезло.       Фадейс криво усмехнулся, но в его голосе звучала мрачная насмешка:       — Да уж. «Повезло» оказаться в долгу у жрицы Альянса. Порой смерть от их мечей кажется куда честнее.       Люмелис вздрогнула, словно от пощёчины, но быстро опустила глаза, чтобы он не заметил.       — Я… — она сглотнула, стараясь удержать голос ровным. — Я просто… сделала то, что могла. Пусть будет так: ты должен мне жизнь.       Она сама удивилась, как эти слова вообще смогли слететь с её губ. Они казались слишком смелыми для неё — будто произнесены кем-то другим.       — Я… — она запнулась снова, пытаясь подобрать слова. — Я предпочла бы, чтобы ты       остался… живым. Так хотя бы… есть шанс, что ты когда-нибудь вернёшь долг. А мёртвые… — она развела руками, неловко и почти виновато. — Мёртвые ни на что не способны.       Жрица порылась под плащом, достала маленькую флягу и аккуратно, но торопливо бросила её ему под ноги — будто боялась подойти ближе.       — Это настойка. Не яд. Я не… — она покачала головой, смутившись, — не стала бы так. Пей или нет. Как хочешь. Мне нужно вернуться. Пока никто не заметил, что меня нет.       Её взгляд всё же упал на рану — глубокую, рваную, тревожно тёмную. Она прикусила губу, прежде чем заговорить снова:       — Лёд твоя магия… — слова давались тяжело, будто она боялась сказать лишнее. — Если ты удержишь её… она поможет остановить кровь. И… ну… просто дожить до утра. В последней фразе прозвучала робкая тень вызова — почти незаметная, но упрямая, как у человека, который впервые нашёл в себе смелость говорить правду.       Она не ждала ответа. Едва заметно кивнула — себе или ему — и тихо, почти бесшумно выскользнула наружу. Её силуэт растаял в туманной ночи, где каждый шаг мог привести к гибели.       Пещера снова стала пустой — холодной, сырой, безучастной. Только следы её присутствия ещё дрожали в воздухе, будто не веря, что она действительно ушла. Фадейс долго смотрел в сторону выхода. Потом перевёл взгляд на флягу. Поднял. Откупорил. Осторожно втянул запах — травы, хвоя, немного горечи. Не яд.       Он сделал глоток. Небольшой. Осторожный.       Тепло растеклось по груди, затуманило пульсацию боли.       Фадейс позволил себе опуститься ниже по стене и закрыл глаза. В тишине пещеры вновь всплыли голоса — но уже не искажённые, не мёртвые. Он слышал юный, уверенный голос жрицы:       «Считай, что ты должен мне жизнь.»       Сначала он хотел рассмеяться — горько, зло. Но получилось лишь что-то похожее на улыбку, кривую, безрадостную.       Война, казалось, истощила все сюрпризы.       И всё же преподнесла новый — самый странный, рискованный и опасный из всех.       Союзник, о котором он даже не думал.