Тряпичный зайчик

      В цирке всегда так принято – ярко, показушно, со всем этим фарсом из блесток и мишуры. Ритмично вырисовывая круги на мягкой коже в местах, откуда сочился синтепон парой приключений назад, Рагата думала, что, вопреки всему проиходящему, это место являлось лишь недалекой копиркой настоящего земного цирка. Ведь в цирке весело, в цирке слышен детский смех, смех живой и искренний, а здесь искренним был только жалобный скрежет девичьего сердца о ребра. Если они у нее вообще были. Жалкая оболочка тряпичной куклы уже с самого начала предполагала ее слабость как предмета для игр, простых шалостей. И желающие всегда находились. Впрочем, Джекс отрывался на всех и сполна, конечно, кроме Зубл.       Рагата завидовала ей. Завидовала где-то глубоко внутри, самой потаенной частичкой души: ни возможности избежать очередной колкой шутки, спирающей дыхание, а возможности ненавидеть. Ненавидеть открыто, без сожаления лишь его одного за то, как жадно он отрывал от нее по кусочку, когда она слабела перед невозможностью скрыть свою злость за видом абсолютной заботы перед ним, когда срывалась на Джекса криками полными разочарования, как будто ему было не все равно. Она придавала ему слишком много значения, каждый раз отдавая внимания и слова, которых этот кролик не стоил. И Джекс это знал. Джекс этого хотел. А потому залечивал едва ли нежно, подкидывая в комнату женщины мелких заводных жуков с причудливыми пластиковыми лапками, которых Рагата так пугалась.       "Ребенок", – со вздохом думала Рагата, оглаживая забавную игрушку и отлепляла от цветного пузика криво написанную записку, тут же сминая ее в порыве неушедшей ярости, и откидывала куда-то в дальнюю часть неосвещенной комнаты, чтобы потом, через дней пять или может целую неделю, развернуть скомконную бумагу с особыми трепетом. Этот парень действительно был ребенком. Сломленным и потерянным после ухода Риббита, и Рагата была единственной, кто уловила дрогнувшую улыбку кролика.       Последний миг перед тем, как убить его в своем сердце в тот вечер. За момент, когда ее грудь кольнуло сожалением за мужчину, когда он сжал ее в болезненных тисках за одну лишь жалость к нему: ***       – Не лезь, слышишь, Рагата, не смей, – шипел он ей в ухо, потому что вжал в стену слишком сильно. – Ты и они, все вы, вам насрать на него, я знаю, – он потряс женщину за плечи и перед глазами поплыли звездочки. В темноте чужой комнаты она могла разглядеть только блестящие от пленочки слез глаза, а потом слезы накатили и на нее. – Я думал... хотя бы ты сделаешь хоть что-то, хоть что-то, мать твою! Я думал... – Джекс упрекал ее в том, чего сам не знал, потому что Риббит рассеялся внезапно. Слишком резко, чтобы понять, что внутри, возможно, гложили сомнения, и это вызывало диссонанс. Настолько сильный, что последний готов был обвинить кого угодно, чтобы облегчить боль, чтобы не думать о том, что он был плохим другом.       – Ты был его другом, не я, – напором двинулась на мужчину Рагата, хватка на мгновение ослабла, позволяя ей запрокинуть голову. – Это ты должен был быть рядом с ним! Ты, придурок! Он рассеялся, а ты даже не пришел на панихиды.       – Уходи.       – Ты постоянно думаешь только себе, даже сейчас ты думаешь только о себе, Джекс!       – Уходи прочь, – голос охрип, в горле встал ком, ему стало трудно дышать. Кончики пальцев подергивало от наплыва холодных речей.       – Может быть, он и не рассказал тебе ничего, потому что знал, что ты сделаешь только хуже, – Рагата хотела ударить его в широкую грудь, но мужские руки перехватили девичьи, да так, что почти вывернули суставы;       – Я сказал тебе, заткнись! Закрой свой рот. Проваливай, Рагата. Проваливай, и больше не появляйся. Никогда даже не подходи к этой двери.              Джекс вытолкал Рагату из своей комнаты, с силой захлопнув дверь за спиной. И в ту же секунду повисла тишина, настолько давящая, что женщине пришлось скатиться по двери вниз и осесть на полу, чтобы не задохнуться этой тишиной, впившейся в горло. ***       Они просто замолчали, и это было хуже, чем сотни тысяч гадких слов, врезающихся в слух, потому что это означало, что у них не было мыслей друг о друге, не было слов, которые хотелось сказать, даже если это самые злостные оскорбления в мире. Извинения утонули где-то далеко-далеко, оставшись несказанными.       Молчали недолго, ведь потом ушел Кауфмо, и Джексу надо было заполнить пустоту в мыслях. Детские забавы казались Рагате глупыми и несерьезными для зрелого парня, пока он не начал изводить ее "по-взрослому", мучая мысли виной и собственной желчью, и почему-то ей становилось больно не от томных речей над ухом, а от того, что ей не было плевать на них, не плевать на давно прожитую боль друга. Давно забытое "прости" просилось слишком мучительно, чтобы ускользнуть от заячьего янтаря глаз. Мужчина ударил именно туда, попал в самую болевую точку, потому Рагата решила ненавидеть. Взращивала в себе это чувство, как сорняк, а потом вырывала из себя с болью, как только открывала рот. Она ненавидела его всем своим кукольным сердцем. Ненавидела настолько, что, несмотря на приветливый нрав, хотела вцепиться в его мех и оторвать уши; настолько, что с удовольствием посмотрела бы на то, как он ломается во второй раз, потому что он не заслужил ни грамма ее нежности. У Рагаты ее и не осталось. Он забрал всю. А потом пытался вернуть, чтобы снова забрать, но Рагата не велась или велась, но не признавалась. Все эти записки, которые она читала украдкой, чтобы убедить саму себя, что ей все равно, что ему все равно. ***       – Повтори, – ядовито смаковал Джекс, улыбаясь ехидно, почти хищно впитывая уставший взгляд женщины, обращенный на него.       – Ты все услышал, – Ратага начинала сердиться. Ей не приносило удовольствия распинаться перед тем, кто так бесстыдно касался ее ран и воротил душу. В ответ мужчина улыбнулся шире, обнажил острые рубцы в безмолвном нажиме. Он хотел увидеть как ей стыдно, и горестно, и что все это для него. – Прости, Джекс. За то, чт... – Рагата договорить не успела – кролик прижал к девичьим губам острые когти, почти царапнул по ним, чтобы она замолчала.       – Так хочешь раскаяться, Рагги? – и это прозвище она тоже ненавидела. – Поздно, Рагата, поздно. Мне слишком нравится видеть тебя такой, – чужое лицо вдруг стало слишком серьезным, чтобы быть правдой. Джекс возвысился над ней стервятником, царапнул лапой по пуговичному глазу, и женщина вдарила ему коленом по бедру за наглость:       – Да, именно такой, – шикнул он, не обращая внимания на маленький бунт Рагаты. Ее глаза с запалыми под ними мешками от слез и вымученных мыслями ночей ему нравились больше, потому что это было его рук дело. – Прошло слишком много времени, чтобы я помнил, каким был раньше. Воспоминания здесь слишком быстро стираются.       Не забываются только написанные наспех строчки и шорох по ту сторону двери, когда он стоял под ее дверью, внемляя острыми ушами неровные вздохи, чтобы сосчетать каждый и закрепить в сознании, как самый дорогой приз, потому что плакала она намного чаще. Он не забудет ни одну эту бессоную ночь.       – Расскажи мне, как ты меня ненавидишь, – Джекс прижался своим носом к ее виску, выдохнул так, что у Рагаты побежали мурашки по позвоночнику.       И она рассказала. Податливо, навзрыд, с искренними криками. В груди стало слишком легко, будто кролик разодрал своими контистыми лапами место для крыльев, и тогда женщина поняла, что в ее кукольном сердце теперь есть место для новой, еще живой нежности, которую он обязательно изувечит и присвоит себе с животным удовольствием, потому что этой ночью Рагата не вернется в свою комнату.