Глава, где действия скажут больше слов

***       — Что ты будешь делать, если я завтра рассеюсь? — спокойно произносит Помни, заметно хмуря брови и сжимая в руке пистолет, а внутри медленно разрастается тёмная пустота, от которой становилось холодно и страшно. Убеждает себя, что опасение — бесформено и не имеет никакого основания сейчас существовать. Что, несмотря на всё приключение — на проведенное время бок о бок, сражаясь против остальных — Джексу будет далеко не все равно. Что о ней не забудут и если, вдруг когда-нибудь ей все же доведется быть рассеянной, её будут помнить все, кто был здесь. Что она не останется навсегда забытой под толщей искривленных шейдеров и лагов. Мысль утешает до тех пор, пока мерзостные и ненавистные слова не долетают до ее ушей. А надежда ведь была, никуда не девалась, и согревала без того мрачные мысли. Джекс молчалив какое-то время, выдерживая для чего-то напряженную паузу, попутно медленно расслабляя плечи и опуская руки. А после бросает горькое, равнодушное и отвратительное «переживу» с опустошенным выражением лица, убивающее изнутри всё хорошее и светлое, перекрывая любую мысль огромным комом в горле и связывая руки. Больно. Добивает и последнее, не менее больное «и наверное забуду о тебе». Для него ничего не значило это приключение, он ясно это дал понять своими словами. И Помни, словно ребёнок, просто не пытается уже разобраться, опуская руки и позволяя эмоциям взять вверх. Да, неправильно, стоило выдохнуть и закрыть эту тему, может даже не пытаясь ее поднять, может просто стоило уйти спокойно, оставив Джекса одного. Стоило. А теперь это обернулось до ужаса больным ощущением ненужности в груди, что хотелось одновременно и разрыдаться, и истерично рассмеяться, и вмазать по чужой роже. В горле пересохло, а на грудь словно тяжеловесный камень опустили. Дёргает головой в сторону, чтобы спрятаться от прожигающего насквозь взгляда жёлтых глаз, пряча выражение ужаса и страха на своём лице. Кошмары прошлых ночей сбывались. Никто не вспомнит о ней. Даже когда она рассеется. Она не может на него смотреть. Не после тех, режущих по груди, слов. Но вот он Джекс, все еще стоит рядом, выжидая следующих действий с её стороны с улыбкой на лице.       — Ладно. — хрипит она, понимая, что голос ей не подчиняется и, давясь большим комом сожалений в горле, старается утвердительно кивнуть. Выходит слишком неубедительно и чересчур наигранно. Напоследок, заметно тише и слабее, с тяжёлым выдохом повторяет: — Ладно. Разворачивается спиной к нему, все также сжимая в дрожащей хватке пистолет и стискивая зубы от наплыва эмоций. Перед глазами всё слишком быстро расплывается. Глаза горят от непролитых слез, застывших под сжатыми веками. А в голове беспощадно и по кругу вертится «Меня забудут». Как мантра. Не замечает, как с чужого лица слетает прежняя, напряженно натянутая, улыбка и уши едва заметно подрагивают. Помни медленно взвела пистолет, ощущая как ослабевшие руки не слушаются ее и губы изгибаются в кривой ухмылке. Сквозь пелену, она смогла лишь разглядеть, как ствол в замедленном темпе поворачивается в сторону виска, направленный прямо в голову. Здесь не существовало шанса, чтобы пуля отрикошетила и внезапно попала в Джекса. Это был единственный способ закончить «это» — лишь бы не смотреть на него, вспоминать хорошие мгновения и закончить это глупое приключение, обернувшееся крахом. Нужно заканчивать. Джекс победил. И сейчас, в это мгновение, она отдаст ему эту победу, целиком и полностью возложив на него статус победителя. Потому что в своей собственной игре на выживание она уже проиграла. «Никто не вспомнит» — неуловимо быстро проскакивает последняя мысль, прежде чем дрожащий палец решимо сжимается на курке. Раздается звонкий щелчок и в воздухе гремит оглушительный хлопок. Дверь в туалет оглушительно громко хлопает. По кафелю раздаются быстрый топот, сопровождаемый тяжелой отдышкой и глухими, болезненными хрипами. Джекс, давясь собственной паникой и вцепившись в раковину пальцами, тут же сжал керамику. Слишком громко — много звуков, голосов, шума, криков, смеха, воспоминаний… Дыхание становилось прерывистым и затрудненным с каждым коротким вздохом, не приносящим долгожданного облегчения. В теле чувствовалась мощнейшая слабость, заставляющая ноги подкашиваться, а желудок сворачиваться в узел. Комната неистово кружилась, ослепляя ярким светом потолочных ламп и оглушая звуками, что доносились за пределами туалета. Блестящая плитка, что до момента казалась обыкновенной, запульсировала, заметно размываясь. Из открытого крана хлестала холодная вода. Окружение давило. Это ощущение совсем не ново — такое уже было задолго до появление Помни, до рассеивания Кауфмо, совсем перед похоронами его близкого друга — но каждый раз, внезапно происходя, всё будто в новинку. Приходилось заново привыкать к мерзостному привкусу во рту. По углам прошуршали тихо тени, скапливаясь в единую угольную массу, противно извивающуюся и громко шуршащую. Шерсть на затылке встала дыбом, вдоль по спине от плеч к пояснице прошла волна ледяной дрожи. Не проходила эта чёртова паника, заставляя лишь еще больше изнутри испытывать леденящий душу страх перед неизвестностью. Джекс заторможено поднял голову, стараясь сосредоточиться. В отражении зеркала на него смотрел он же, с уставшим, мёртвым взглядом и вздыбленной шерстью. Прикрыл рукой лицо.       — Боже, ну и рожа. — прохрипел Джекс, не обращая больше внимания на тёмные углы туалета, обращаясь уже к самому себе. В ответ раздавалось тихое журчание воды, заполнявшей до краев раковину, глухие апплолисменты и свисты за дверью туалета и собственное сбитое дыхание. Тошно, больно, холодно и страшно. Отвратительно. Будь здесь она — смогла бы подобрать слова и утешить его. Но её больше нет. Она оставила после себя болезненное напоминание в виде злополучной двери и пустой комнаты, раздробив изнутри всё то хорошее, что существовало в нем. Зеленый горел озорством, весельем, игрой, адреналином, шоком, упрямством, радостью, восторгом. Зелёный с неимоверной скоростью вгрызся в его тело и точно также стал самым ненавистным цветом. Ноги слишком сильно болят, а в голове, перекрикивая друг друга, звучали голоса. Скривившись и покачиваясь из стороны в сторону, Джекс, с болезненной хрупкостью прислонился плечом к кафельной стенке туалета и медленно сполз на холодный пол. Всё тело вопило от боли, добавляя лишь масло в огонь и без того в пошатанное состояние. Сомкнул покрасневшие глаза лишь на секунду и напряжение, хлынувшее минутами назад, навалилось на него в виде сонливости. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он видел неясные образы в неоновых всполохах и чувствовал горячие, фантомные касания на плечах, шее и руках. Накатывала тошнота. Перед глазами всё еще плавали очертания. Джекс загнанно дышит, слишком часто, слишком для обычного состояния страха. Дышит до степени задохнуться в собственном же кислороде посреди туалета. Дышит так, будто не может надышаться и ему приходится втягивать грудной клеткой каждую минуту кислород. Дышит, как будто утопающий в панике посреди бескрайнего океана. А ведь это даже паникой нельзя назвать. Его буквально все и всё разорвали со всех сторон на части. Уж лучше было так, чем простое продолжение существования. Переводит мутный взгляд на, пульсирующую от боли, руку и не сразу понимает, что всё катится к чертям. Вместо обычной, фиолетовой руки со стерильно белой перчаткой — липкая чернота, обхватившая его по самые локти, смыкаясь огромной большой массой с разноцнетными, неоновыми глазами. Извиваясь, она все поднималась выше и выше с тихим, едва уловимым слуху, статичным шипением. Абстрагировался. Он собирался рассеяться.       — Джекс, ты здесь? С шоком и неверием разглядывая свою руку, что ожидаемо дрожала, Джекс не услышал, как распахнулась дверь в туалет и тут же закрылась. Не заметил, как до этого осторожная неспешная поступь моментально изменилась на торопливые, громкие шаги в его сторону. Не заметил, как чужие глаза, до этого неловко разглядывающие его, испуганно и шокированно расширились.       — Нет-нет-нет… Джекс! — кто-то звал. Рука все ещё мерцала, переливаясь ненавистным зеленым, ярко розовым и голубым оттенками. Чёртов зеленый цвет. Чья-то холодная рука коснулась плеча, легко встряхивая. Поднял ошарашенный взгляд на побелевшее от страха лицо шута. Показалось смешным. — Джекс, эй! Но рассмеяться он не смог. Только послушно поднял тяжелую голову, уставившись нечитаемым, будто пьяным, взглядом в лицо напротив. Чернота добралась до плеча, начиная цепляться за шею, а боль, парализующая половину тела, усилилась почти что в два раза. Джекс, не до конца осознавая что делает, скривившись и, подняв вторую, еще не рассеянную руку, слабо оттолкнул ею Помни. И грубо, в свойственной ему манере, прохрипел:       — Проваливай. Рука на плече моментально замерла. Помни, что до этого выглядела ужасно испуганной и ошарашенной, сразу изменилась в лице. Брови напряжённо сошлись к переносице, в темно-синих и алых глазах появилась какая-то глубокая осмысленность вперемешку с сомнениями и неуверенностью. Будто понимала, но боялась сделать первый шаг. Лишь бы снова не быть раненной. Ей всё ещё было обидно за все те слова, что Джекс наговорил в пылу ярости и гнева. Но сейчас — всё по-другому.       — Нет. Красный и синий. Удивительное и странное сочетание.        — Я сказал — проваливай!       — И не подумаю! — громко шипит Помни, панически разглядывая покрытую смольной массой руку, не зная к чему лучше притронутся и как помочь. За дверью доносился звонкий голос Кейна, объявляющий о следующей номинации. Тем временем Джекс вымученно запрокинул голову назад, тяжело дыша и кривясь от боли в руке. — Эй-эй, дыши, пожалуйста дыши! Все будет в порядке, ты не рассеешься!       — Отвали от меня! Не хотелось её отталкивать совсем. Он итак наговорил много чего, за что сам бы под дулом пистолета не признался. Потому что стыдно и неприятно, она не должна быть так доброжелательна к нему. Злодей в этой истории уже определен. А потом все меняется чересчур быстро, хаотично и незаметно. Чужие ладони крепко прижимаются к судорожно дрожащим лопаткам, а голова с шутовским колпаком аккуратно укладывается на груди под подбородком, вызывая острый приступ отторжение на мгновение. Громкие стуки сердца отбивают ритм в груди, грозясь пробить ее. Джекс, растерявшись внезапных объятий, переводит растерянный взгляд на руку и внутренне удивляется. Рука замерла над шутом — по глупости не понимал куда ее положить.       — Я здесь. Не брошу тебя. Ты не рассеешься. — надрывно шепчет шут, а у него всё нутро сворачивается и сердце резко ухает в пятки. — Пожалуйста, дыши. Красный и синий лечат. Глядя на эти цвета, он не чувствует ненависти или раздражения. Не чувствует той боли, что приносит ярко зеленый. Только спокойствие. Чернота, пребывая все еще на большей части руки, постепенно рассеивалась, оставляя за собой темные, глючащие разводы. Постепенно, абстракция исчезла с его руки полностью и Джекс внутренне этому радовался. Он живой, он не абстрагировался. Дыхание начинало стабилизироваться, пульс больше не подскакивал с бешенной скоростью, а тело больше не сотрясала дрожь. Накатило осознание. Опустил взгляд. Помни прижималась щекой к его груди, обхватив его руками. Шею согревало чужое, теплое дыхание. С его стороны нельзя было разглядеть ее лица, но что-то ему подсказывало что оно явно было слишком несчастным и грустным. Это же Помни. Конечно она будет разочарована и испугана. Наверное, еще и злится.       — Джекс. — тихо, осипшим голосом, зовет Помни, нервно заламывая пальцы за его спиной и не поднимая глаз. Джекс, несмотря на противоречащие эмоции и чувства, отзывается коротким глухим звуком, закрывая глаза. Молчание затягивается. — Ты в порядке? Сначала хотелось истерично рассмеяться. Потому что нет, ни хрена он не в порядке. Мгновение назад его ждал прямой путь в подвал, а сейчас он внезапно оказывается живым и самым удивительное — он смог пережить рассеивание самым неочеивидныи и глупым путем. Плюсом прибавлялась в это уравнение Помни — ее присутствие и внимание — что изнутри ломала выстроенные по кирпичику непробивыемые стены вокруг себя. Мозг отказывался воспринимать информацию. Её можно было спасти. Как и Кауфмо, и остальных рассеянных. Дыхание, которое почти нормализовалось, снова стало прерывистым. Он чувствовал, как напрягаются мыщцы, как в груди раскаляется с новой силой огонь, от которого лёгкие раздирало а под рёбрами свербило. Тело не слушалось — будто застыло, прикованное к месту из-за ошеломляющего осознания. Его рука — та самая, что подверглась абстракции — дернулась в неожиданной хватке тёплых ладоней. Зеленый — самый ненавистный цвет. Он приносит боль и страдания, нанося по сердцу ножевые. Красный и синий — лечат и успокаивают ноющие раны. Фиолетовый — само безумие воплоти. Всё нутро вопило о необходимости отстраниться, вернуть ту самую непробиваемую маску, отшутиться и уйти.       — Можешь не говорить. — бормочет себе под нос Помни, внезапно всхлипывая, заставляя резко дернуться. Испуганный собственной реакцией, он тут же широко раскрывает глаза, глядя на то, как шут медленно отстраняется с комично покрасневшими, припухшими глазами. По побелевшим щекам застывали влажные следы от слёз. Она всё-таки боялась.       — Могу я задать тебе еще один вопрос?       — Валяй. — тут же хрипло отозвался Джекс, стиснув зубы от напряжения. Не хотелось разговаривать, быть здесь, слушать её. Может стоит всё-таки уйти. Только одно «но» мешает всему. Помни.       — Почему ты не позволил мне выстрелить? Помни медленно взвела пистолет, ощущая как ослабевшие руки не слушаются ее и губы изгибаются в кривой ухмылке. Сквозь пелену, она смогла лишь разглядеть, как ствол в замедленном темпе поворачивается в сторону виска, направленный прямо в голову. Здесь не существовало шанса, чтобы пуля отрикошетила и внезапно попала в Джекса. Это был единственный способ закончить «это» — лишь бы не смотреть на него, вспоминать хорошие мгновения и закончить это глупое приключение, обернувшееся крахом. Нужно заканчивать. Джекс победил. И сейчас, в это мгновение, она отдаст ему эту победу, целиком и полностью возложив на него статус победителя. Потому что в своей собственной игре на выживание она уже проиграла. «Никто не вспомнит» — неуловимо быстро проскакивает последняя мысль, прежде чем дрожащий палец решимо сжимается на курке. Раздается звонкий щелчок и в воздухе гремит оглушительный хлопок. Зазвенела по полу пуля. Сначала кажется будто боль, пронзившая её, оказалась очередной смертью в приключении и теперь она, вроде как, должна была присоединиться к остальным на скамейку лузеров и вместе с ними дожидаться объявления победителя. Однако, стоило ей открыть глаза, как наткнулась на собственную пустую руку, болезненно пульсирующую голову от звука выстрела, прозвучавшего рядом и пистолет, отскочивший на пару метров вперёд. Сердце всё еще грохотало где-то в горле, а паника, бьющая до этого по затылку, отступила, сменившись острым чувством адреналина и напряжения. После пришло понимание. Звук выстрела доносился не с её стороны. А сзади — там, где стоял Джекс. Обернувшись, она тут же испуганно отшатнулась назад. Пистолет в чужой руке блестел под искуственным освещением цирка, направленный прямо на нее — будь здесь спецэффекты, дуло загадочно дымилось бы. Рука Джекса — та, что держала ствол — не дрожала, но сам он выглядел с несвойственным ему на лице облегчением и толикой страха. Хотя, может ей показалось, и на самом деле он слишком злой и чересчур расстроенный.       — Ты что…       — Я разочарован, Пом-Пом — ты вышла из образа. — криво ухмыляясь, шипит Джекс, не опуская пистолет и внимательно разглядывая шута. Он слегка качнул головой, будто визуально оценивая её поступок. Пистолет, выбитый из руки Помни, все ещё валялся рядом с ней, как бы напоминая ему о его же инстинктивном, резком действии. Тут же раздражённо закатил глаза, широко ухмыляясь. — Не ломай комедию. Джекс нервно дернул плечом, смахивая перед глазами воспоминание. Уши моментально навострились. От мысли, что Помни серьёзно хотела застрелиться, чтобы доказать ему, что он неправ, бросило в мелкую дрожь. О чём она вообще думала. Лишний раз стоило себя убеждать, что это была всего лишь игра. А будь в реальности всё происходящее, поступила ли она бы также.? От злости он, стиснув зубы до скрипа, вперился нечитаемым взглядом в Помни, что до этого молчаливо сидела рядом с ним, нервно заламывая пальцы. Стоило обратить на неё свое безмолвное внимание, так та сразу резко дернула головой, поджав губы.       — Просто сделал это. И даже не думай искать подтекста в этом. — гневно зарычал на нее Джекс, закатив глаза. Слова не имели никакой силы задеть Помни — только защитить самого себя, уязвленного и слабого. Его ярко желтые глаза до этого сверкающие в полутьме, теперь казались мутными, полными отголосков пережитого ужаса и паники. Помни нахмурилась. Ее поджатые губы сжались ещё сильнее, а взгляд, до этого прикованный к полу, медленно поднялся на сгорбленную заячью фигуру.       — Я не ищу здесь подтекста, Джекс. Я пытаюсь понять причину, почему ты не дал мне себя застрелить. — недовольно бормочет шут, вставая с насиженного места около Джекса. — Ты ведь знаешь, что всё здесь нереально. Так почему же ты не дал мне просто выйти из игры?       — Здесь нет причины. Ты захотела испортить наше веселье — я тебя остановил. Мне не было никакого дела до тебя и твоих суицидальных мыслей. — кисло скривившись, поднимаясь на ноги вслед за Помни и резко хватая её за руку. Голос дрожал от едва сдерживаемой бури эмоций. — Мне всё ещё плевать на тебя и остальных. От того, что ты пришла сюда, такой святой добродетель, и помогла мне, друзьями мы не станем. Засунь себе эту помощь куда поглубже. Так что можешь проваливать. Помни хотела разозлиться, обидеться или на крайний случай — ударить. Если бы она не знала Джекса лучше за последние два приключения, то так бы и сделала. Может быть она была бы инициатором драки. Тогда не жалела бы, что сделала этого. А сейчас — хоть далеко до реальности, до настоящего дома — человеческая сторона нашептывала, что Джекс далеко не так прост. Он боится, прячась за тремя масками комедии и натягивая шкуру весельчака. Каждое слово лишь подкрепило уверенности. Сначала, она лишь молчаливо разглядывала горящие гневом золотистые глаза, не пытаясь выдернуть из мертвой хватки когтей руку. Он должен понять, что она — не враг, что ей есть до него дело. А потом, когда он в нерешительности замер, не зная что делать, она, дернув уголками губ, медленно и нерешительно улыбнулась ему, расслабляясь.       — Почему ты..?       — Действия скажут куда больше, чем слова, правда? — и не ожидая от него никакой реакции на вопрос, освобождает руку, кинув напоследок беглый взгляд. Удостоверевшись, что с Джексом все в порядке, Помни, удовлетворённо кивнув, покидает туалет, не попрощавшись и не обернувшись назад. Только у двери остановившись, тихо шепчет так, чтобы только он услышал. «Надеюсь, ты в порядке.» Застучало сердце, отбивая громкий ритм по грудной клетке. Горло раздирало от невысказанного. Джекс не сказал ей ни слова (за что, себя корил — нужно было кинуть что-нибудь едкое, болезненное, чтобы оттолкнуть), продолжая стоять с широко распахнутыми глазами посреди туалета. На ладони всё еще оставалось тепло её руки, согревающее изнутри непроглядную черноту.       — Чёрт. — в тишину хрипит Джекс, отворачиваясь в другую сторону от зеркала — лишь бы не видеть самого себя — и прячет в ладони лицо. Ярко зелёный теперь казался слишком тёмным цветом — глядя на него, он испытывал тупую боль, которая не казалась невыносимой. Слишком назойливое ощущение, связанное с теми воспоминаниями, что глубоко спрятаны в черепной коробке. Зелёный стал просто не любимым цветом, задвинутым куда подальше, лишь бы он его не видел. Красный и синий стали спасением.