Часть 1

      Неожиданный звонок в дверь прервал Шинпачи от приборки. Выключив караоке, он заглянул в прихожую. Судя по силуэту с другой стороны двери, это точно не Отосе, не Катерина и не Тама, значит, прибирается он не зря. А вдруг это клиент, а у них здесь бардак? Работы у них не было уже неделю-то точно, вот и развели свинарник.       Гость не звонил повторно, но и не уходил. Судя по закрытому зонту в руке, это мог быть разве что ято. Прокричав: «Иду!», Шинпачи медленно подошёл к двери. Его оптимизм тут же угас. Нет, это не клиент. И уж точно не Умибозу и не, хвала богам, старший брат Кагуры. Силуэт был слишком худым и… каким-то надломленным.       Распахнув дверь, Шинпачи замер.       На пороге стоял человек, будто сошедший со старой, пожелтевшей фотографии. Мужчина лет тридцати пяти, с потускневшими, выцветшими голубыми глазами и волосами, которые были не просто седыми, а белоснежными, будто жизненная сила была выжжена из них от самых корней и до кончиков. Его лицо, испещрённое морщинами усталости, озарила печальная, блеклая улыбка, от которой сердце Шинпачи покрылось ледяной коркой.       Этот взгляд… Казалось, что мужчина смотрел на него так, будто не видел полсотни лет.       — В-вы… — ошарашенный Шинпачи всматривался в черты лица, покрытые морщинками и тенью невыразимой боли. — Хиджиката-сан?..       Мужчина едва заметно кивнул. Его глаза на мгновение блеснули, стали ярче, но улыбка оставалась предсмертно-бледной. Шинпачи был настолько шокирован, что молча отступил в сторону, пропуская гостя внутрь. Сняв обувь и прислонив зонт к стене, Хиджиката бросил на парня тоскливый, благодарный взгляд и прошёл в комнату.       Комната была завалена хламом. Понять, где тут мусор, а где нужные вещи, на первый взгляд было попросту невозможно. Зайдя следом, Шинпачи потёр шею и сконфуженно улыбнулся.       — Простите, я как раз… прибирался.       Атмосфера была странной, неловкой. От этого человека исходила разительно иная аура. Это было знакомое лицо, но сам человек — чужой, незнакомый. Это был не тот Хиджиката Тоширо, которого он знал — дьявольский заместитель командующего Шинсенгуми, от одного только взгляда которого люди испуганно разбегались прочь. Не тот Хиджиката, который ел майонез тоннами и разве что не спал с сигаретами во рту. Этот был иной, и от осознания этого по спине бежали мурашки.       Хиджиката не обратил внимания на извинения. Он медленно прошёл вглубь комнаты, подошёл к столу и провёл пальцами по столешнице, будто стирая невидимую пыль. Но пыли не было — лишь свежий, ещё не засохший след от пролитого клубничного молока.       Наблюдая за ним, Шинпачи становилось все тоскливее и мрачнее. Почему у него такое измождённое, потерянное выражение лица? Эту гнетущую тишину нужно было разрушить, но слова застревали в горле.       «Что с вами случилось? Почему вы постарели лет на двадцать? Куда делась ваша V-образная чёлка? Где ваш уверенный взгляд? Вы похожи на оживший труп! Это правда вы, Хиджиката-сан?»       Будто почувствовав шквал мысленных вопросов, Хиджиката обернулся. Шинпачи вздрогнул и невольно отшатнулся.       — Извини, что так неожиданно, — уголки губ мужчины дёрнулись в слабую, виноватую улыбку. — Я напугал тебя?       Вопрос привёл Шинпачи в чувство. Он ожесточенно замотал головой.       — Нет, что вы! Просто… вы выглядите… не очень хорошо… — Парень замялся и осторожно спросил. — Хиджиката-сан, вы… к Гин-сану?       Хиджиката резко вздрогнул, по его лицу пробежала болезненная судорога. Он зажмурился, будто вопрос причинил ему нестерпимую физическую боль. Теперь Шинпачи испугался по-настоящему. Он сделал шаг вперёд, но Хиджиката остановил его резким взмахом руки.       — Всё в порядке, — он быстро перевёл тему, и его вопрос прозвучал совершенно абсурдно, от чего Шинпачи сначала опешил. — Можно я помогу тебе прибраться?       — Но… Хиджиката-сан, вы же гость…       — Не могу же я сидеть сложа руки, пока ты один работаешь, — Хиджиката подобрал со стола смятую упаковку от сукомбу и ловким, точным броском отправил её в мусорный мешок через всю комнату. Он слабо улыбнулся. — Тем более, будет чем заняться, пока ждём остальных.       Эта натянутая, искусственная улыбка немного приободрила Шинпачи. Он кивнул и спросил разрешения насчёт музыки. Хиджиката невольно хмыкнул, и его лицо на миг стало чуть живее. Он кивнул, и под бодрые песни Оцу они продолжили уборку.       Пока Шинпачи подметал, он украдкой наблюдал за гостем. Тот двигался медленно, и каждое движение давалось ему с огромным трудом, отзываясь мучительной болью — это было видно по сжатым губам и влажному блеску на лбу. Шинпачи не решался задавать вопросы, уповая лишь на то, что Гинтоки вот-вот вернётся и чудесным образом вдохнет жизнь в это пугающее, почти мёртвое тело.       Когда комната наконец засияла чистотой, с улицы донёсся радостный лай. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Кагура с Садахару, который тут же встряхнулся, подняв тучи пыли и шерсти. Шинпачи, на мгновение забыв о госте, начал привычную перепалку с девчонкой, жалуясь на пса, от чего Садахару возмущённо тяфкнул и замуровал его голову в своей пасти. Кагура безжалостно расхохоталась, показывая пальцем на Шинпачи, но, бросив взгляд на диван, резко замолкла.       С улыбкой, полной нежности вперемешку с грустью, за ними внимательно наблюдал Хиджиката. Его глаза блестели от слез, которые, скапливаясь в уголках глаз, все никак не решались вытечь наружу. Заметив, что девочка повернула на него голову, он попытался сделать лицо серьёзным, и ято повелась на это.       — Эй, Паццуан, — вытянув вперёд подбородок, Кагура нагло показала пальцем на мужчину, — что это за неудачная пародия на Гин-чана? — Перепрыгнув через диван, она вплотную приблизилась к Хиджикате и по-хулигански осмотрела его с ног до головы. — Эй, Майора, ты что, упал головой в бочку с отбеливателем? Нам не нужен второй белобрысый лидер!       Она замолчала и удивлённо раскрыла глаза, когда на её голову легла чужая рука и с невероятной нежностью и любовью потрепала её по волосам. Смутившись, девочка резко отпрыгнула, выставив вперёд зонтик.       Хиджиката никак не отреагировал на её испуг, лишь обессиленно уронил руку и потупил взгляд. В одно аккуратное движение Шинпачи молча завёл Кагуру за себя.       — Простите, что я веду себя так странно, — тихо, почти шёпотом, начал Хиджиката. — Просто… я так рад, что у вас всё хорошо.       В последний момент голос дрогнул. Он с силой сжал кулаки на коленях, низко опустив белоснежную голову. Кагура настороженно переглянулась с Шинпачи, и, утвердительно кивнув, парнишка осторожно приблизился.       — Хиджиката-сан, вы…       Шинпачи осекся, когда мужчина закашлялся, зажав рот ладонью. Это был не просто кашель — это были разрывающие лёгкие хрипы, доносящиеся из самых глубин. Всё его тело тряслось в мучительных конвульсиях. Шинпачи рывком бросился к нему с быстро сунутым в руку Кагурой стаканом воды.       Кашель стих. Хиджиката благодарно кивнул и взял стакан из рук мальчика. Шинпачи взглянул на свою ладонь и замер в ужасе. Она была в алой, липкой крови — той самой, которую Хиджиката пытался сдержать рукой и спрятать от детей. Стенки стакана моментально окрасились в багряный цвет.       — Хиджиката-сан… — голос парня дрожал, и мужчина с трудом поднял на него взгляд. Неясно было, кто сейчас выглядел хуже: бледный, покрытый испариной гость, больше похожий на призрака, или Шинпачи, трясущийся от накатывающей паники.       «Что бы сделал Гин-сан?»       Шинпачи резко выдохнул и открыл глаза.       —Кагура-чан, звони в скорую! Я за аптечкой! Хиджиката-сан, держитесь!       Кагура кивнула и рванула к телефону, но Хиджиката остановил её сдавленным криком и схватил Шинпачи за локоть.       — Не надо. Мне уже ничто не поможет.       Дети замерли. Поняв, что они напуганы и растеряны, Хиджиката жестом попросил их сесть рядом.       — Я всё расскажу. Но прежде… — он поднял голову, и Шинпачи вздрогнул, увидев, как по его щеке катится слеза, — вы должны пообещать, что исполните мою последнюю просьбу.       Когда дети, медленно кивнув, молча согласились, Хиджиката рассказал им всё: о будущем, которое наступило спустя семь лет после того дня, как Саката Гинтоки исчез, о том, что случилось с Эдо, о том, как они держались из последних сил, хватаясь за любое упоминание белобрысых волос и отправляя туда всех, кто ещё верил в чудо. Он не умер — он просто растворился в пустоте, оставив после себя лишь тишину, которая медленно выедала всех. Йородзуя перестала существовать. Мир продолжал крутиться, солнце вставало над Эдо, всё вокруг жило, но здесь, в Кабуки, всё было мертво. Хиджиката держался дольше всех — он продолжал цепляться за долг, за память, за злость на того, кто посмел их оставить. Но тоска — это не рана, она не заживает. Она медленно убивает. И он умирал. От пустоты. А когда старик-механик, один из немногих, кто всё знал, предложил ему единственный шанс — оглянуться назад, он, эгоист, не смог отказаться. Он знал, что это нарушит все законы времени, знал, что его здесь не должно быть.       Но он хотел… лишь желал… просто увидеть.       Увидеть их живыми. Услышать их голоса. Убедиться, что тот мир, где Гинтоки дышит, смеётся и ворчит, — реален. Хотя бы для них. ---       На вечерних улицах Эдо гуляли люди и аманто. До заката оставалось немного, и алые фонари уже начинали зажигаться. Садахару неспешным шагом шёл по дороге, неся на спине человека под чёрным зонтом. Рядом шла Кагура, изредка поглаживая пса по шерсти.       Она безостановочно тараторила, пытаясь заполнить собой гнетущую тишину, что исходила от их спутника. Она рассказывала всё подряд, выплёскивая на него кусочки их общего, яркого, живого мира, словно пытаясь ими его согреть.       — …а Гин-чан на прошлой неделе опять всё проиграл в Пачинко, и теперь должен три месяца работать официантом в баре этих уродских трансвеститов! Хи-хи, он ходит такой кислый, а этот огромный монстр заставляет его носить розовый фартук с рюшами! Ну и конечно краситься, надевать парик и разговаривать смешным пищащим голоском, словно ему я*чки прижали! А вчера… вчера мы ели горячие блинчики с сестрицей и Шинпачи, и Гин-чан обжёг язык, потому что слишком торопился, а потом дул на них так смешно, высовывая язык, точно Садахару! — Она говорила без передышки, и при каждом упоминании имени Гинтоки она видела, как плечи Хиджикаты вздрагивали, а его пальцы судорожно сжимали шерсть пса. Он замирал, ловя каждое слово, и в эти мгновения казалось, что он даже перестаёт дышать, боясь пропустить хоть звук. — …а ещё он всё ворчит, что Шинпачи слишком громко поёт в караоке, но сам потом подпевает, когда думает, что никто не видит! И… и он всегда проверяет, есть ли в холодильнике тарелка с налитым в неё майонезом! Говорит: «Если этот майонезный маньяк снова попробует вломиться сюда среди ночи, смело кидайте в него эту гадость!»       На последней фразе голос Кагуры дрогнул. Она увидела, как по лицу Хиджикаты, обращённому куда-то в сторону улиц, по которому он когда-то патрулировал, скатилась тяжёлая, беззвучная слеза. Он даже не смахнул её.       Прикусив губу, Кагура крепче сжала ручку зонтика и сильнее спряталась за его купол, опустив голову. Она не должна была смотреть. Не должна была видеть, как этот всегда несгибаемый человек тихо плачет от того, что для него было самой обычной, шумной и такой любимой повседневностью.       Хиджиката молчал. Он тонул в её словах, как утопающий в глотке свежего воздуха. Каждый её рассказ был для него и бальзамом, и ножом. Он видел это. Видел того живого, дерзкого, безалаберного и бесконечно настоящего Гинтоки, которого он потерял. Того, по кому он скучал так, что это стало физической болью, острее любой болезни. Эта тоска съела его изнутри, и теперь, слыша о нём, он чувствовал себя жалким воришкой, который крадёт чужие, самые дорогие воспоминания.       Держать глаза открытыми больше не было сил. Грудь выжигала невыносимая боль. Кашлять было нельзя — перепачкать белоснежную шерсть Садахару кровью было бы верхом неприличия. Он и так принёс в их мир слишком много боли одним своим появлением.       Он прошептал название моста. Кагура, быстро кивнув, направила пса к реке. С приближением заката Хиджикате становилось всё тяжелее оставаться в сознании. Силы покидали его, и лишь руки судорожно вцеплялись в шерсть Садахару, белую, как прядь волос того, кого он искал.       Он не должен был здесь быть. Он совершил ужасную ошибку.       Солнце почти коснулось горизонта, когда Садахару остановился у реки и прилёг, облегчая Хиджикате спуск. Кагура подставила плечо. Хиджиката, одарив её безмерно благодарным взглядом, опёрся на неё и спустился на траву. Ноги подкосились, но Садахару ловко подставил морду, не дав ему упасть, и Хиджиката аккуратно опустился на берег.       Он свернул зонтик и положил рядом. Кагура уселась с другой стороны, подтянув колени к груди. Она свой складывать не стала, продолжая прятаться от взглядов Хиджикаты. Садахару тоскливо взвыл и умчался прочь — Хиджиката не успел попрощаться с ним, благодарно почесать за ушком. Не провожая пса взглядом, он продолжил смотреть на отражение багрового заката в воде.       Не сдержавшись, он закашлялся, и его ладони снова окрасились в алый цвет. Кагура, сильнее вжавшись в свой зонтик, не смотрела на него, и Хиджиката был ей за это бесконечно благодарен. Они и так оба знали, что его конец близок.       Когда кашель отступил, тишину разорвал её тихий, сдавленный голос.       — А наш Гин-чан… он тоже… умрёт?       Хиджиката знал, что этот вопрос рано или поздно прозвучит. Он не знал наверняка, что ждёт их мир, но знал точно, что его собственный путь заканчивается здесь и сейчас.       — Нет, — тихо ответил он, сжимаясь от новой волны боли. — В вашем мире… этого не случится. — Пересилив боль, Хиджиката заставил себя улыбнуться, чтобы девочка услышала, что он говорит это с лёгкой радостью. — В вашем мире он никогда не бросит вас.       — Правда? Честно? — Кагура приоткрыла зонтик, и он увидел её заплаканные глаза, полные мольбы и надежды. В этот момент она была просто обычной маленькой девочкой, которая всецело доверяла взрослому и его, пускай и даже лживым, но искренним словам.       Хиджиката положил ей на голову руку и, с нежностью потрепав волосы, на прощание посмотрел на неё, собрав в этом взгляде всю свою отеческую любовь.       — Если он посмеет вас оставить, я найду его и верну вам. Обещаю.       Он улыбнулся, и Кагура, довольная ответом, отвернулась к реке, но тут же обернулась, услышав радостный лай. Рядом с подбежавшим Садахару стоял, опираясь на колени и пытаясь отдышаться, Гинтоки.       — Гин-чан! Это, Гин-чан, Тоши! Смотри, он пришёл! — Кагура соскочила с места, но замешкалась, глядя то на Хиджикату, то на Гинтоки. Видя, что Хиджиката пытается и не может подняться, она нырнула ему под руку и помогла встать.       — Ты эгоист! — Начал, тяжело дыша и не поднимая головы, Гинтоки. — Все значит там живут без меня, а ты отличиться решил?! Нахрена ты пришёл?! Настроение всем испортить, идиот?!       Он поднял голову, и вся злость застряла у него в горле. Шинпачи на бегу успел рассказать ему всё, но быть готовым к такому попросту невозможно. Белое, как полотно, лицо. Потухшие глаза, в которых вспыхнула крошечная искра. И взгляд… взгляд, который Гинтоки видел лишь однажды — в зеркале, в самые тёмные свои дни. Взгляд, полный такой тоски, такой всепоглощающей потери и такой бесконечной, немой любви, что у Гинтоки перехватило дыхание. Это был не взгляд врага или соратника. Это был взгляд человека, который вернулся с войны, на которой оставил половину своей души, если даже не всю.       — Гин-сан, не стойте столбом! — Шинпачи подтолкнул его вперёд.       Гинтоки сделал несколько неуверенных шагов. Он подошёл так близко, что видел каждую морщинку, каждую каплю пота на лбу Хиджикаты.       —Идиот. — Выдохнул он, и голос его сорвался на хрип. — Зачем?.. Зачем ты пришёл сюда?       Хиджиката попытался выпрямиться, но сил не хватило. Его глаза с жадной, жуткой, голодной нежностью впивались в лицо Гинтоки, будто боясь пропустить последнюю секунду. Он внимательно рассматривал каждый миллиметр его лица, малейшую складочку.       — Прости… я лишь хотел… увидеть… — его осипший голос, обрывающийся на тяжёлое дыхание через каждое слово, был едва слышен, —… услышать тебя… последний раз…       — Увидеть, что мы живы? Что у нас тут всё радостно и хорошо, пока ты там один? — Гинтоки сжал кулаки, но в его голосе уже не было злости, лишь боль и неподдельное потрясение. — Это жестоко, Хиджиката. Даже по отношению ко мне.       — Я не один… — прошептал Хиджиката, и его взгляд наконец встретился с взглядом Гинтоки. — Там… все. Отае… Кондо… Сого… Все они ждут меня. А я… я задержался. Мне нужно было… передать тебе… — он сделал мучительный вдох, — …сказать… что я…       Он снова закашлялся, и алая струйка потекла по его подбородку. Гинтоки, не раздумывая, сделал рывок и подхватил его, опускаясь на колени и аккуратно опуская и Хиджикату. Он держал на руках ослабевшее тело своего вечного соперника, друга, единственного человека, который понимал цену его жертвы лучше всех.       — Не надо, Хиджиката… Ничего передавать не надо. Я и так всё знаю.       — Надо… — упрямо просипел Хиджиката, цепляясь окровавленной рукой за его жилетку, вцепившись в неё с последней силой, словно боялся, что его сейчас вырвут из этого мира обратно в пустоту. — Живи… живи здесь… ради них. Ради них всех. Это… не повторится. Обещай… Обещай мне…       Гинтоки, неотрывно смотря в побелевшие глаза, невольно сжал его плечо. Он смотрел на него, и по его щеке стекла единственная слеза. Он видел всё. Видел ту бездну тоски, которую принёс с собой этот человек. И видел в его глазах то, что никогда не решались сказать друг другу в этом мире.       И он всё понял. Теперь он понял всё.       — Обещаю, придурок. — Гинтоки улыбнулся самом нежной, самой ласковой улыбкой, какую только могло изобразить его обезображенное скорбью лицо. Он аккуратно приложил ладонь к прозрачной щеке. — Обещаю.       На лице Хиджикаты появилось выражение бесконечного облегчения и покоя. Его тело обмякло. Тяжёлый, долгий выдох вырвался из его груди, и следующего болезненного хлипого вдоха больше не последовало. Он ушёл, наконец встретившись взглядом с тем, кого искал. На его губах застыла лёгкая, почти неуловимая улыбка.       Через несколько минут тело растворилось, слово его выжгли последние закатные лучи. Шинпачи и Кагура больше не смотрели в сторону Гинтоки, который ещё долго сидел недвижимый, будто боялся потревожить некий незримый покой на своих опустевших окровавленных руках.       Тишину на берегу, погрузившемся в сумерки, разорвал знакомый раздражённый окрик, донёсшийся с дороги наверху.       — Эй, вы! Трое с собакой! Вы не видели тут одного идиота с самурайским пучком? Он сбежал из больницы!       Гинтоки, Шинпачи и Кагура медленно, как один, подняли головы. На обочине, освещённой светом фонаря, стоял их Хиджиката Тоширо. Настоящий. Живой и яростный. Его лицо было бледным от недавней болезни, но глаза горели привычным огнём. На лбу красовалась свежая повязка.       Троица застыла. Кагура первая нарушила оцепенение. Её глаза, ещё полные слёз, расширились.       —Т-Тоши?..       —Какой ещё Тоши?! — Взревел Хиджиката. — Я спрашиваю…       Он не договорил. С криком, чем-то средним между отчаянным рыданием и победным кличем, Кагура и Шинпачи бросились к нему и вцепились в него с обоих боков в таком мощном объятии, что он едва не рухнул.       — Хиджиката-са-а-ан! — Завопил Шинпачи, крепко уткнувшись лицом в плечо и чуть не поломав себе очки.       —Тош-ши-и-и! — Вторила ему ультразвуковым писком Кагура, размазывая по форменному камзолу слезы, сопли, слюни — всё сразу и вперемешку.       — Что вы делаете, идиоты?! Отстаньте! У меня ранение! Вы все в песке! Какого черта?! — Громко неистово возмущаясь, Хиджиката пытался оттолкнуть их и оттащить от себя, но его протесты тонули в их бессвязном, перекрикивающем друг друга радостном плаче.       — Мы думали, вы умерли! Ну, не вы, а другой вы!       —У тебя волосы были белые, и ты был старый и грустный как Гинтоки после пятой бутылки!       Хиджиката замер, совершенно сбитый с толку. Его взгляд, моляший о помощи и требующий объяснений, метнулся к Гинтоки, который медленно брел к ним. На лице Сакаты не было ни насмешки, ни привычной лени. Была лишь глубокая, невероятно спокойная и тёплая улыбка. И в глазах — странная, непонятная Хиджикате грусть и нежность, что-то новое и странное, чего он ещё никогда не видел в его взгляде по отношению к нему.       — Эй, Йородзуя… что, чёрт возьми, происходит? — Растерянно спросил Хиджиката, переставая бороться с объятиями и даже непроизвольно положив на спины детей руки.       Гинтоки остановился перед ним, привычным жестом засунув одну руку в кимоно. Его улыбка стала чуть шире, чуть более привычной — ленивой и немного нахальной.       — Ничего, просто… — он посмотрел на Шинпачи и Кагуру, которые, наконец, ослабили хватку и смотрели на своего Хиджикату с облегчением и счастьем, — …просто мы сегодня чуть больше, чем обычно, рады тебя видеть. — Хлопнув ладонью по плечу, Гинтоки развернулся в сторону дома. — Пошли к нам. Купим тебе майонеза. Двойную упаковку.       Хиджиката с подозрением посмотрел на него, потом на всё ещё всхлипывающего Шинпачи, неотрывно смотрящего на него, на необычно тихую Кагуру, радостно улыбающуюся и крепко сжимающую его в объятиях, будто боясь, что он сбежит, и непонимающе нахмурился, ощущая нутром какой-то натуральный подвох.       — Это что, взятка? Вы что-то натворили и пытаетесь меня задобрить?       — Что-то вроде того, — легко согласился Гинтоки, медленным шагом направляясь вперёд по дороге. — Шинпачи, Кагура, пошли. А то этот больной майонезный маньяк сейчас опять начнёт кашлять кровью и ругаться.       И пока троица, наконец-то пришедшая в себя, двинулась в сторону дома, вовлекая в свой хаос совершенно сконфуженного, но, хоть он никогда в этом не признается, тронутого Хиджикату, Гинтоки, чуть отстав, остановился и бросил последний взгляд на тёмную гладь реки.       Там никого не было. Но в воздухе витало чувство выполненного долга и обретённого покоя. Он пообещал. И Гинтоки всегда держал свои обещания. Он будет жить. Ради них. Чтобы никто и никогда больше не приходил из будущего с таким взглядом.