Часть 2

Всё. Просто всё. Четыре года беготни, зубрёжки, потраченных нервов и сил, и вот оно, рухнуло за один день. Сегодня пришли результаты. Не просто низкий балл. Ниже пятидесяти. Провал. Полный, оглушительный, официальный. Не проходной балл. Никакого вуза. Никакой Москвы. Конец. Я сижу на краю кровати в своей комнате, уставившись в экран телефона. Пальцы сжимаются сами собой, так сильно, что костяшки выпирают белыми буграми, а ногти впиваются в ладонь. В ушах – высокий, пронзительный звон. Он заглушает все: тиканье часов на стене, даже настойчивое бульканье закипающего чайника на кухне внизу. Весь мир сузился до этого экрана и этой цифры. Красной. Позорной. – «Не может быть. Это же… ошибка какая-то. Системный сбой. Со всяким бывает, да. Но не со мной. Не может быть со мной.» В голове каша. Липкая, горячая. Я пытаюсь понять, где свернул не туда. Перенервничал? Да вроде нет. Заходил в аудиторию, как на важную тренировку – собранный, чёткий, дыхание ровное. Или… наоборот? Чёрт, да я же был чертовски уверен! Уверен настолько, что пару заданий, которые показались мне совсем элементарными, даже перепроверить поленился. Промотал их мысленно: – «Вася, да ладно, это же элементарно, ты ж знаешь! Потратишь время не успеешь сложное!» Вот эта надменная, самоуверенная мысль сейчас бьёт по затылку с особой, злой силой. Впрочем все это уже неважно. Факт – вот он, на экране, жирными цифрами. 47. Я провалил. И теперь эта цифра жжёт глаза, как раскаленное клеймо. Прошло несколько дней. Я хожу как в тумане, механически выполняя движения: встал, умылся, оделся. Но, к своему же удивлению и ужасу, смог притвориться. Родители даже не заподозрили. Почему бы и нет? Для них сама мысль о моем провале абсурдна, как снег в июле. Они ходячее воплощение успеха. Папа, Сергей Иванович, – топ-менеджер в крупнейшей логистической компании города. Человек, который выбился из ничего, всегда на шаг впереди. Мама, Ольга Петровна, ведущий хирург в самой престижной клинике. Ее руки спасли сотни жизней, ее профессионализм эталон для коллег. Они с юности были первыми: в учебе, в спорте, теперь в своих карьерах. Наш дом не просто жилье. Это символ. Дорогой, выдержанный в стиле минимализм ремонт. Идеальный порядок, где каждая вещь знает свое место. Картины на стенах не для галочки, а как вложение в искусство. И я был их главным проектом. Их самым ценным, самым дорогим вложением. "Вася не подведет", "Вася справится" – это не проговаривалось каждый день, но висело в воздухе, густым, как запах их утреннего эспрессо из дорогой кофемашины. И вот, в этот вечер, когда я пытался незаметно проскользнуть на кухню за стаканом воды, отец остановил меня. Он сидел в своем кожаном кресле, планшет на коленях, очки съехали на кончик носа. Мама приседала, зашнуровывая дорогие, профессиональные кроссовки для вечерней пробежки. В доме пахло свежестью и дорогим паркетом. – Вася, – голос отца был ровным, деловым, абсолютно лишенным интонации. Он даже не поднял головы от экрана. – Результаты пришли? Сердце просто провалилось куда-то в бездну, ударив с глухим стуком где-то в районе паркета под ногами. Я увидел, как мама замерла в полуприседе, одна кроссовка уже зашнурована, вторая нет. Ее взгляд, обычно такой сфокусированный, быстрый, сканирующий пространство, теперь медленно, как радар, поднялся и намертво зафиксировался на мне. Отец смотрел оценивающе, как на квартальный отчет с тревожным, недостигнутым KPI. А мама просто вскинула брови. Не терпеливо, не с любопытством, а высоко, резко, почти до линии роста волос. Ком в горле встал таким огромным, плотным, что, казалось, перекрыл дыхание и звук. Дрожь пошла изнутри, волнами, пытаясь вырваться наружу предательской дрожью в голосе. "Скажи правду сейчас, пока не поздно. Они же не звери. Не выгонят же? Не отрекутся? Но их лица. Эта ледяная тишина..." Внутри все сжалось. Я заставил мышцы шеи работать, сделал резкое, отрывистое движение подбородком вниз. Кивок. Быстрый, как удар хлыста. Мама тут же улыбнулась. Но это была не теплая улыбка облегчения или радости. Это была улыбка удовлетворения от подтвержденного прогноза. От того, что система работает, проект развивается по плану. Она кивнула в ответ коротко, деловито и продолжила шнуровать вторую кроссовку, уже не глядя на меня. Отец наконец оторвался от планшета, посмотрел на меня. В его светлых глазах, таких же, как у меня, но в сто раз более холодных и расчетливых, мелькнуло что-то вроде одобрения. Как начальник кивает подчиненному, выполнившему квартальный план. – Мы в тебе не сомневались, сынок. – Конечно. Иначе и быть не могло. – добавила мама. Их слова. Они не согрели. Они обожгли. Тошнота подкатила волной горькой, липкой, невыносимой, сдавила желудок. – "Обманул. Самый настоящий предатель. Они вложили в меня столько деньги, время, свою безупречную репутацию, веру... А я? Вот так отплатил им. Но я не мог иначе! Сейчас не время! – отчаянно оправдывался я перед собой, глотая подкативший к горлу ком. – Вдруг... вдруг еще есть шанс? Вдруг апелляцию подам? Или... или пересдача? Не знаю! Но если сейчас скажу – это конец. Полный и немедленный. А если промолчу, выиграю время... Найду выход! Исправлюсь! Обязательно! Потом, когда все наладится, когда чудом поступлю куда-нибудь, тогда и признаюсь. Скажу: "Родители, я соврал, но только чтобы вас не расстраивать раньше времени, и вот – все хорошо!" Они поймут, да? Простят. Должны простить... Люди же прощают?... Ага, конечно, – ехидный, знакомый внутренний голос тут же высунул язык, ледяной. – Прокатило. Жди теперь." Холодная, свинцовая тяжесть осела где-то глубоко в районе солнечного сплетения и уже не уходила. Ложь, как липкая, ядовитая паутина, медленно, но неотвратимо обволакивала все внутри. Каждую мысль, каждое движение. Противно. Страшно. Самое страшное? Оно только начиналось. Мысль о признании друзьям, а особенно ей, моей Женечке, моей милой, сияющей, безупречной Жене, сводила с ума. Как? Как посмотреть в ее большие, сейчас такие доверчивые и гордые мной глаза сказать это? Представить, как это сияние гаснет, заменяясь сначала недоумением, потом разочарованием, а потом презрением? Нет. Нет, и еще раз нет. Признание было немыслимо. Абсолютно. Ложь душила, но действие хоть как-то отвлекало от паники. На следующий день, едва открылась школа, я рванул к Наталье Петровне. Застал ее в пустом классе. Она пила кофе, устало разглядывая стопку тетрадей. Увидев мое лицо, а я даже не пытался скрыть отчаяние, она вздрогнула. – Вася? Что случилось? – Ее голос был полон тревоги. Она сразу поняла, что хуже, чем она думала. – Результат... – я выдохнул, едва не срываясь на крик. – По физике. Сорок семь. Ниже порога. Наталь Петровна, апелляция! Подать апелляцию! Надо сегодня же! Она молча взяла у меня распечатку. Ее глаза пробежали по цифре, потом по моему лицу. В них был шок. Настоящий, неподдельный. – Сорок... семь? – она переспросила, будто не веря глазам. – Вася, но... как? Ты же... – Она не договорила. Не стала напоминать про олимпиады, про мои всегда заоблачные оценки. Просто покачала головой. – Хорошо. Быстро собирайся. Поедем сейчас. Надо успеть до десяти. Дорога в региональный центр обработки информации была адом. Я молчал, сжав кулаки на коленях, глядя в окно на мелькающие дома. Наталья Петровна пыталась что-то говорить, успокаивать, но слова отскакивали от меня, как горох от стены. В голове крутилось только одно: "Верните баллы." Сама процедура апелляции оказалась унизительной. Холодный, безликий кабинет. За столом трое скучающих экспертов. Мою работу положили передо мной. Наталья Петровна села рядом, ее присутствие было единственной опорой. – Вы не согласны с баллами? – спросил старший, мужчина с очками в тонкой оправе, его взгляд скользнул по мне без интереса. – Да! – мой голос прозвучал слишком громко, почти истерично. – Задание... я решил правильно! И здесь мне не засчитали... Я тыкал пальцем в знакомые строчки, объясняя, задыхаясь. Эксперты переглянулись. Мужчина взял мою работу, полистал, сверил с эталоном. Минуты тишины растянулись в вечность. – Решение представлено неполно, – произнес он сухо. – Пропущен ключевой переход. Баллы снижены обоснованно. Тут ответ не соответствует критериям. Формально проверено верно. Оснований для повышения баллов нет. – Но... – я почувствовал, как земля уходит из-под ног. – Посмотрите внимательнее! Я же... – Решение комиссии окончательное, – отрезал другой эксперт, женщина. Она уже подписывала бумагу. – Апелляция отклонена. Ваши баллы остаются без изменения. Без изменения. Сорок семь. Ниже некуда. Но они не просто оставили – они сняли еще два балла за какую-то формальность в оформлении! Сорок пять. У меня потемнело в глазах. Я услышал, как Наталья Петровна ахнула. Мы вышли в коридор. Я прислонился к холодной стене, пытаясь не упасть. Горло сжало так, что дышать было больно. Наталья Петровна положила руку мне на плечо. – Вася, держись... Может, по другим предметам... – но в ее голосе не было веры. Только жалость. Жалость, которую я ненавидел больше всего. Через два дня пришел новый результат. Сорок три. Еще ниже. Еще глубже пропасть. Я снова подал на апелляцию. Снова безразличные лица экспертов. Снова мои трясущиеся руки и сбивчивые объяснения. На этот раз они даже не стали долго смотреть. Быстро, механически отклонили. Сорок один. Сказали что-то про "фундаментальное непонимание темы". Учитель, узнав, только развел руками: "Вася, я не понимаю... Ты же решал сложнее! Что случилось?" Что случилось? Я и сам не знал. Знания будто испарились. Или заперлись где-то внутри, заколоченные страхом. Каждая цифра на экране была ножом. Каждая апелляция публичной поркой. Когда пришел третий результат сорок девять по русскому, я уже почти ничего не почувствовал. Пустота. Я подал апелляцию по инерции. И снова – отказ. Формальность. Ничего не изменилось. Мы стояли с Натальей Петровной на крылье школы после очередного унизительного визита в апелляционную комиссию. Солнце светило как ни в чем не бывало. У меня вдруг резко запершило в горле, заломило переносицу. Я отвернулся, пытаясь сдержаться, но не смог. Слезы горячие, постыдные, неконтролируемые хлынули ручьем. Я плакал. Впервые за столько лет. Плакал тихо, но так, что все тело тряслось. От бессилия. От стыда. От осознания полного, абсолютного краха. – Вася... – Наталья Петровна растерянно протянула платок. Ее глаза тоже блестели. Я вытер лицо, глотнул воздух, пытаясь унять рыдания. Посмотрел на нее. На ее доброе, усталое лицо, единственное, где еще теплилось что-то человеческое по отношению ко мне. – Спасибо... – прохрипел я, голос был чужим, разбитым. – Спасибо, что... пытались помочь. Но... – Я глотнул ком в горле. – Я уже ничего не смогу поделать. Все кончено. По-настоящему кончено. Последний результат пришел уже без сюрпризов. Сорок четыре. Все ниже порога. Я даже не пытался апеллировать. Просто смотрел на цифры, как на даты на могильных плитах. Дата смерти Василия Тюктюка – успешного, перспективного. Дата рождения кого-то другого. Неудачника. Лгуна. Человека без будущего. Паутина лжи сжималась все туже. Родители все еще улыбались, обсуждая московское образование. Женя строила планы. А я ходил среди них, как призрак, сжигаемый изнутри стыдом и ужасом того дня, когда правда вырвется наружу. Жизнь превратилась в бесконечный спектакль. Я стал виртуозом отговорок, настоящим мастером побега от реальности. Телефон вибрировал, я вздрагивал, как от удара током. Звонок Сереги. – Вась! Привет! – Его голос звенел, пробиваясь сквозь динамик, такой радостный, такой живой. – Представляешь, девяносто восемь по физике! Сам в шоке! Думал, максимум восемьдесят! – Он смеялся, и каждый его смешок был крошечным ножом, вонзающимся мне под ребра. Я заставлял уголки губ подняться в улыбку, которую никто не видел. Сжимал трубку так, что пластик трещал. – Серьезно?! Супер, Серег! – Голос мой звучал неестественно высоко, ломался на фальшивой бодрости. – Молоток! Поздравляю! Ну ты даешь! Потом Катя. Сдержанная, но с такой глупой, счастливой дрожью в голосе: – Вася, привет. Я на бюджет прошла! В Питер! Слава богу, нервы уже сдают... – Ее облегчение било через край. – Кать, это же офигенно! – выдавливал я, глядя в стену своей белой, пустой комнаты. – Ты умница! Отличный город... – Пустые слова. Даже тихоня Витя, вечно прятавшийся за очками, нашел повод позвонить: – Вас, ты не поверишь... По информатике девяносто два. Я сам не ожидал... – Он смущенно хихикал. – Витек, красава! – кривил я рот в подобие улыбки. – Гений! Так держать! – Девяносто два. У тебя-то. Каждое "ура!", каждое обсуждение факультетов, корпусов, общежитий вожделенного московского вуза, каждое упоминание "нашего переезда" – все это вонзалось в меня осколками битого стекла. Я симулировал радость в трубку, голос ломался на этих дурацких, натянутых нотах бодрости, а в душе была только черная, бездонная пустота. Я отстранялся. Отменял встречи в последний момент: "Ой, извини, семейные дела навалились", "Что-то голова раскалывается, не выйдет", "Родители загрузили проектом". Перестал заходить в общие чаты. Видел, как там кипит жизнь мемы про ЕГЭ, списки вещей в общагу, споры про вузы. Мое молчание становилось все заметнее. Мне писали: "Вась, ты где?", "С тобой все ок?". Я отмалчивался или отшучивался односложно. В конечном итоге я стался один. Совершенно один. Затонул в этой лжи, как муха в смоле. Худшее решение? Наверное. Каждый день одиночества добавлял тяжести на грудь. Но тогда я свято, отчаянно верил, что иначе просто сдамся. Не вынесу их взглядов. Не вынесу их вопросов: "А ты как?", "Сколько набрал?", "В какой вуз?". Не вынесу их искреннего, на первых порах, сочувствия: "Блин, Вась, ну бывает...". Это сочувствие было бы самым страшным. Оно мне было нужно в последнюю очередь. Лучше уж тишина. Пока она еще хоть как-то прикрывала меня от мира. Но даже это не могло длиться вечно настал тот самый день. День, когда на портале появились ее результаты. Я еще валялся в постели, пытаясь отодвинуть момент, когда придется снова проверять свои провалы, как вдруг грохот входной двери внизу, быстрые, яростные шаги по лестнице. Сердце упало в пятки. Я успел лишь привстать на локте, как дверь в комнату распахнулась с таким ударом, что стекло в шкафу задребезжало. – Вася! Вася! – Женя ворвалась как ураган. Дверь захлопнула за спиной с оглушительным щелчком замка. В руках она сжимала лист бумаги, смятый от ее хватки. – Смотри! – Она почти швырнула бумагу мне на одеяло. – Сотки! Все! – Она игриво облизнула пухлые губы, покрытые прозрачным блеском, ее лицо светилось, как витрина ювелирного в новогоднюю ночь. – Я хочу выложить в сторис! Сейчас же! – Она сделала паузу, ее взгляд, горячий и требовательный, впился в меня. – Покажи скорее твой! Где он? Дай! Я сфоткаю их вместе! Кровь мгновенно отхлынула от лица. Комната качнулась, поплыла перед глазами. Мой лист. Он лежал тут же, в ящике стола, под грудой конспектов – жалкая бумажка с красными цифрами провала. 47. 43. 41. 48. Позор. – Жень, не спеши. Ты же знаешь… – Я искал слова, мозг лихорадочно работал. – Счастье… счастье любит тишину, знаешь ли? – Выдавил я, пытаясь звучать загадочно, мудро, но получилось только слабо и глупо. Ее идеально прорисованные брови резко поползли вверх. Сияние в глазах померкло, сменилось настороженностью, как у хищницы, учуявшей фальшь. Весь ее вид напрягся. – Что? – Ее голос стал резче. – Какая еще тишина, Вася? О чем ты? – Она шагнула ко мне, сокращая расстояние. Ее взгляд сканировал мое лицо, ища зацепку, ложь. – Покажи. Лист. Сейчас же. Я хочу его видеть. – Каждое слово было ударом молота. Паника обволокла меня с головой. Нет. Только не сейчас. Не здесь. Не в этой комнате, где все дышало успехом, который был для меня недостижим. Я видел, как напряглись ее плечи под тонкой тканью блузки, как пальцы сжали ее лист до хруста. Инстинкт самосохранения кричал: Действуй! Я не стал больше ничего говорить. Слова были бесполезны. Просто вскочил с кровати и шагнул к ней, широко раскрыв объятия. Навалился всем телом, накрыл ее, как щитом, притянул к себе так крепко, что она ахнула от неожиданности. Уткнулся лицом в ее волосы в густые пряди, впитавшие запах ее дорогих духов. Чувствовал тепло ее тела сквозь шелк блузки, учащенный пульс у виска. Мое собственное сердце колотилось, как птица в клетке. – Женечка… – прошептал я. – Моя… моя любовь. Моя умница. – Я целовал ее виски, лоб, веки, каждое прикосновение губ было немой мольбой, заклинанием. – Ты просто невероятна. Совершенна. – Я отстранился на сантиметр, чтобы посмотреть в ее глаза, стараясь вложить в свой взгляд всю обреченную нежность, всю тоску. – Ты мой ангел. Мой свет. Без тебя… – Голос сорвался. – Ты – центр моей вселенной, Жень. Все, что у меня есть. Все, ради чего я дышу. Единственная. Она замерла в объятиях на мгновение. Напряжение в ее теле под напором слов и ласки начало медленно таять, как лед под солнцем. Но не исчезло. Где-то глубоко в глазах оставалась тень подозрения. Она попыталась отстраниться, уперев ладони мне в грудь: – Вася, лист… – начала она, но я не дал договорить. – Шшш… – Я прижал указательный палец к ее влажным от блеска губам, ощущая их мягкость. А потом снова накрыл их своими. Настойчивее, требовательнее, пытаясь утопить вопросы в поцелуе. Я чувствовал, как ее дыхание сбилось, как губы на миг ответили, поддавшись привычке, чувству. – Все будет, милая. Все покажу. Позже. Обещаю. – Я целовал уголок ее губ, шептал прямо в кожу. – Сейчас… – Мои губы скользнули по линии челюсти к шее, к чувствительной ямочке у ключицы. Я чувствовал, как она вздрогнула. – Сейчас только мы. Только ты и я. – Мои руки скользнули по ее спине, притягивая ближе. Я нежно, но неумолимо повел ее к кровати, осыпая поцелуями шею, плечо, оголенное сдвинутым рукавом блузки. – Ничего больше не существует. Она сопротивлялась – слабо, нерешительно, все еще поддавшись волне физической близости, которую я так отчаянно вызывал, используя как последний щит. Мы опустились на безупречное покрывало, и я продолжал говорить, шептать, рисовать воздушные замки, ставшие моей единственной крепостью и моей тюрьмой: – Представь, Жень… – Я целовал ее пальцы, один за другим, чувствуя тонкие косточки под кожей. – Скоро… Совсем скоро… Москва. – Я видел, как ее глаза рефлекторно загорелись при этом слове. – Мы получим ключи. От нашей первой настоящей квартиры. – Я водил пальцами по ее ладони, будто вырисовывая план комнат. – Будем выбирать все сами… Шторы… – Я поцеловал ее запястье. – Большие, светлые, чтобы солнце будило нас… Посуду… – Еще поцелуй. – Самую красивую, чтобы завтракать вместе и все на наши совместные сбережения. – Я намеренно подчеркнул «совместные», пытаясь привязать ее к себе крепче. – Учеба… новые друзья, вечеринки… Прогулки по ночной Москве до самого рассвета… – Мои губы нашли ее шею снова. – Все только начинается, родная. Она вздохнула глубоко, почти стоном, ее руки обвили мою шею, пальцы вцепились в волосы у затылка. Ее тело наконец расслабилось, подчинившись гипнозу сладких обещаний. Лицо смягчилось, а в глазах появился тот самый блеск далеких фейерверков над морем, о котором она мечтала. – Да… – прошептала она, прижимаясь ко мне всем телом, ее дыхание горячим веером коснулось моей кожи. – Там жизнь, Вася. Настоящая. Не то что здесь… – Она презрительно сморщила нос, ее губы скользнули по моей щеке. – Тоска. Разруха. Провинция. Наше будущее – там. Только там. Она говорила о Москве, о свободе, о блестящем завтра, которое мы будем делить. И она забыла. Забыла начисто про проклятый лист, который так яростно требовала минуту назад. Идиллия, хрупкая, вымученная, купленная ценой ласк и лжи, продлилась. Но в груди у меня, под ребрами, где должно биться сердце, лежал тяжелый, холодный камень. Я знал. Это была не победа. Это отсрочка приговора. Впереди был выпускной бал, который я уже ненавидел всеми фибрами души, и неумоли мое приближение дня публикации приказа о зачислении. Дня, когда моя паутина из лжи и отчаяния неминуемо порвется, обнажив всю неприглядную правду.