Часть 1

Петля. Чёртова петля, как челюсти, как обручи, как стальные пальцы, что сжимаются на шее. Кажется, уже всё. Воздуха становится мало, меньше, ещё меньше, как будто он рассыпался на пыльные частицы, и эти частицы ускользают сквозь пальцы, не желая оставаться внутри лёгких. Дышать тяжело. Тело бьётся, дергается, ищет кислород, но воздух, предатель, он больше не твой союзник. Он - враг, он смеётся, он убегает. И вот момент. Мозг будто отключается. Не сразу, не одним щелчком, нет, он сопротивляется, отчаянно бросает последние искры, как костёр на ветру. И в этих искрах - всё. Воспоминания, лица, обрывки слов, тёплые руки и пепел сигарет на полу. Майк. Чёртов Майк. Брат, соратник, тень и свет в одном лице. Всего несколько часов назад голос в трубке, такой реальный, такой живой. — Люблю тебя, чувак. Последние слова, простые, будничные, как всегда у них, и в то же время они выстрелили в сердце. "Люблю тебя, чувак". Ироничная простота, за которой вся вселенная. И теперь это "люблю" отдаётся эхом в голове. Как будто всё, что было в жизни, сжалось до одной точки. До этой петли. До этого слова. "Люблю". Оно будто пробивает дыру во мраке, а потом тут же исчезает. Перед глазами мигалки памяти. Как им было хорошо. Как смеялись, до боли в животе, до слёз. Как писали песни, словно вытаскивали собственные кишки наружу и клали их на бумагу. Как сидели в гримёрке, молчали, и это молчание было громче любой музыки. Как Майк смотрел, чуть прищурив глаза, и в этом взгляде было что-то большее, чем слова, что-то, от чего становилось тепло и страшно одновременно. Все эти моменты пролетают, как кадры старой плёнки, заедающей в проекторе. Они гремят, шуршат, горят, и вдруг, резко, будто чья-то рука выключила свет, всё рассыпается. Рассыпается и рассеивается в прах. Как будто кто-то ударил кулаком по зеркалу: тысячи осколков, и каждый осколок отражает другой смех, другое "люблю", другой их мир. Но эти осколки уже не собрать. И тьма наступает. Тишина, как бетонная стена. Воздуха нет. Сердце замедляется. И кажется, уже всё. Честер слышит голос Майка. Не настоящий, нет. Это уже не голос, а отзвук, фантом, гул, который раздаётся где-то в глубине черепа, словно под сводами пустого храма. — Я всегда рядом, — говорит он. И этот голос как трещина в бетоне, как свет, просачивающийся в щель, где-то между болью и отчаянием. "Я всегда рядом". Всегда - это как будто обещание, но в нём есть и предательство, потому что всегда давно закончилось, оно разрушилось, распалось. Голос Беннингтона играет где-то на затворках разума бесконечным монологом. Как заевшая пластинка, что крутится и крутится, не зная, где конец. Это не слова, это шёпот, шорох, но он всё равно режет. И пока этот шёпот тянется, память, сука, память, подкидывает всё подряд. Вспышки. Талинда. Её глаза, как будто последний остров, куда можно было приплыть, но Честер, идиот, всегда уплывал обратно в шторм. Дети, крик, смех, руки, такие маленькие, такие тёплые, и этот тёплый смех рвёт его изнутри, потому что он знает: он их бросает. Студия. Запах пыли, проводов, кофе. Майк у пульта, глаза полуприкрыты, он кивает в такт, и всё это похоже на магию, на какую-то проклятую алхимию. Их песни рождались как раны: разрезал, достал, показал миру. Концерты. Свет. Толпа. Фанаты, ревущие, плачущие, верящие в них больше, чем он сам когда-либо верил в себя. Тур, отель, сцена, ночь, снова отель, снова сцена, и это всё похоже на бесконечное вращение карусели, от которой уже мутит. И вот это всё: Талинда, дети, студия, Майк, концерты, фанаты, дороги, смешалось. Не в одно слово даже, а в один крик, в одну кашу, в один внутренний взрыв. И слово, которое идеально описывает всё состояние Честера, почему он это сделал, почему петля стала выходом - невынoсимость. Невыносимость - это не просто тяжесть. Это как будто ты в бетонной коробке, и стены всё ближе, ближе, ближе. Это когда воздух есть, но дышать невозможно, потому что он словно превращается в стекло и режет лёгкие. Это когда даже самые близкие - жена, дети, друзья, становятся отражениями в кривом зеркале, и ты не можешь к ним прикоснуться. Это когда на сцене ты бог, а внутри - голый, дрожащий, никому не нужный мальчишка. Невыносимость как будто каждая клетка тела кричит, вопит, молотит кулаками по стенам, а ты стоишь и улыбаешься. И эта улыбка, эта чёртова улыбка, становится маской, под которой гниёт всё. И потому Честер сделал то, что сделал. Не потому что не любил. Не потому что не хотел. А потому что невынoсимость стала больше всего остального. Она поглотила Талинду, детей, музыку, туры, фанатов. Поглотила даже голос Майка, даже это "люблю тебя, чувак". Петля стала не концом. Она стала тишиной, последней кнопкой "стоп". Темнота сжимается, как удав. Но разум, сука, ещё жив. Ещё дергается, как рыба на крючке. И в этой дерготне рождается монолог, бесконечный, ненужный, но последний. Ну вот и всё, да? спрашивает Честер сам себя. Вот оно, финал, финита, занавес. И в голове сразу же голос Майка: «Я всегда рядом». Да рядом, блядь… рядом. А где ты сейчас, а? В моей башке, в эхе? В каком-то фантоме, что мне кажется твоим голосом? Всегда рядом… Хуй там. Никто никогда не бывает рядом, понимаешь? Даже если обнимают, даже если смотрят прямо в глаза. Всегда есть этот миллиметр, как стекло, как тонкая плёнка, что отделяет тебя от мира. Невыносимость. Вот слово. Оно пульсирует, как нарыв. Честер видит лица. Одно за другим. Талинда. Её взгляд - усталый, понимающий, но всё равно чужой в эти минуты. Он любит её, но любовь это не броня. Любовь не способна заткнуть дыру внутри. Дети. Господи, дети. Они кричат, зовут его, маленькие руки тянутся… и это рвёт на куски. Но даже это не удерживает. Любовь - великая, огромная, сияющая - оказывается слабее этой тьмы, которая хлещет изнутри, как кипяток. И снова Майк. Сука, снова и снова Майк. Его «люблю тебя, чувак» застряло в мозгу, как зазубренный гвоздь. И Честер разговаривает с ним, будто тот сидит рядом. Ты думаешь, ты знаешь меня? Нет, Майк, ты видел только ту часть, которую я позволял. Ты видел меня на сцене, в студии, в автобусе, в гримёрке, да. Ты слышал мои тексты, но ты не слышал того, что внутри. Потому что внутри — пиздец. Потому что внутри постоянный гул, шум, бесконечный крик, и никакая музыка, никакой концерт этого не заглушает. Он вспоминает туры. Толпы, ревущие «Честер! Честер!» - и в этих толпах он чувствовал себя царём. А потом возвращался в номер, ложился на постель и чувствовал себя трупом. Эта шизофрения: боги на сцене, но покорёженные люди в темноте. Это, блядь, как быть одновременно огнём и пеплом, понимаешь? продолжает он спорить с этим призрачным Майком. Ты горишь, сияешь, разрываешь воздух, а потом остаётся только серая куча, и никто не видит её. Все хотят пламя, но никому не нужен пепел. Темнота растёт. Виски гудят. Лёгкие сдаются. Но мозг продолжает, как назло. Я делал всё. Я пытался. Песни, семья, любовь, работа. Я смеялся, блядь, когда хотелось кричать. Я улыбался, когда внутри была одна гниль. Я говорил «я в порядке», хотя хотел врезать кулаком в зеркало. Сколько можно? Сколько, нахрен, можно таскать этот костюм, этот грим? Он видит фанатов. Лица в зале, слёзы, крики, руки. Они верят. Они живут им, его словами. И в груди - вина. Простите. Простите, но я не бог. Я не спаситель. Я сам утонул. И если вы думали, что я держу вас на плаву, то знайте: я сам всё это время захлёбывался. Просто вы не видели пузырей. Темнота уже близко. Почти всё. Но диалог продолжается. А если бы я остался? Что бы изменилось? Опять концерты, опять студия, опять тур. Опять дети, которые видят во мне не отца, а гостя, который приходит, приносит подарки и снова уходит. Опять ты, Майк, с твоими идеями, с твоей вечной силой. Я бы снова сказал «люблю», ты бы сказал «люблю», мы бы написали новую песню, и что? Невыносимость никуда бы не делась. Она сидит во мне, как гниль, как опухоль. И никакая музыка её не вырезает. Он смеётся. Горько, хрипло, почти без звука. Ты, наверное, будешь злиться. Будешь орать, бить стены, проклинать. Но пойми, чувак… это не против тебя. Это не против них. Это просто… выход. Последний. Потому что всё остальное я перепробовал. И снова тьма. И снова петля сжимается. Сердце бьётся вяло, лениво, как старый барабан. Последние слова внутри — крик или шёпот, хуй его разберёшь: Люблю вас. Всех. Но я не могу больше. И темнота закрывает глаза.