6 лет

      В этом доме круглосуточно стоял шум. С утра гремели кастрюли, суета и детский плач, днём трещали телевизоры, у всех на разных каналах, а вечером лязг бутылок, чужие голоса, пьяный смех и ругань. Длинный коридор на первом этаже был как труба, по которой звуки гоняли друг друга до самой двери на улицу. Половицы знали о каждом, кто проходил, и скрипели для каждого в своей тональности.       Девочке шесть. Официально — Амелия, но в доме её чаще зовут «Мел», потому что «Амелия» слишком длинно для крика из окна общей кухни. Она уже научилась писать печатными буквами, считать до ста и не лезть под горячую руку. Ступеней на лестнице до второго этажа было пятнадцать, тишина под ними была самой понятной вещью во всём этом доме. Там пахнет пылью, мокрой тряпкой и ржавчиной, как будто в бетон замешали кровь и дождь.       Сегодня под лестницей сидит мальчик. Светлые волосы, колени к груди, взгляд в темноту. Такой упрямый, как закрытая дверь. Сверху слышится голос его матери, резкий, как разбитое стекло:       — Ты ничтожество! Ты слышишь? Нич-то-же-ство!       Мел не любит это слово. Оно липнет к коже, будто на тебя вылили банку с подсолнечным маслом. Она приседает рядом, упирается лопатками в холодный бетон. Мальчик сжимает зубы так, что появляются две тонкие бороздки на щеках. На левой стороне его лица виднеется красный след ладони, резкий, свежий.       — Я не собираюсь плакать, — предупреждает он, хотя голос хрипит.       — И не надо, — отвечает Мел. — Но ты не ничтожество.       Он дергает плечом. Секунда молчания. Он уставился на свои кроссовки, видимо, не найдя там ответа, спросил:       — А кто?       — Маршалл, — говорит она уверенно, будто это пароль. — Этого хватает.       Он смотрит, как будто проверяет, не смеётся ли она. Потом медленно кивает. Мел тянет ладонь. Она липкая от варенья, которым её только что угостила соседка тётя Лоретта, с условием, что девчонка никому не расскажет. Мальчик сомневается ровно три вдоха, а потом пожимает. У них получается рукопожатие как у взрослых, но слишком тёплое.       Пальцы у детей горячие, когда они боятся.       — Давай обещание, — шепчет Мел, и слово «обещание» она произносит очень тщательно, будто пробует его на вкус. — Мы будем всегда вместе. Даже если на нас кричат. Даже если больно. Хорошо?       — Всегда — это как?       — Это когда ты молчишь, а всё равно за что-то ругают. — Поджав губы, сказала она.       — Тогда… хорошо, — говорит он, не понимая, но веря её голосу.       Сверху глухо хлопает дверь. Кому-то удаётся попасть в замок только с третьего раза. Мел достаёт из кармана синюю ручку, это тётя Лоретта дала «на дорисовать кота», но кот может подождать. Она тонко, как комар, выводит на запястье Маршалла букву «А». На своём «М».       — Это нельзя смывать, — говорит она и строгим взглядом проверяет, понимает ли он важность процедуры.       — А если в душ?       — Реже ходи, — твёрдо отвечает Мел, и на секунду он улыбается, первый раз за всё утро.       Они сидят плечом к плечу и слушают звуки вокруг. Дом шепчет им про сварливую миссис Грин с третьего, про рыжего кота мистера Харриса, который ворует котлеты, про стиральные машины, которые захлопывают люки, раньше времени. Дом слышит их клятву и запоминает.       Когда крик наверху стихает, Мел первым делом предлагает операцию «Кухня». Вылазки, которые должны остаться незамеченными, всегда у них как-то называются, чтоб важнее звучало. Надо пробраться через коридор, где сидит на табурете дядя Чак, «дневной сторож», который сторожит только себя, и незаметно взять хлеб и что-нибудь намазать. Может немного масла, ну а если фартанёт, арахисовую пасту.       Дядя Чак дремлет над газетой. В кухне пахнет подгоревшим беконом и стиральным порошком, кто-то сушит вещи прямо на спинке стула. Мел подмигивает Маршаллу. Он кивает. Она тянется к буханке, в руке уже есть острый нож. Нарезает два тонких, почти прозрачных ломтя, чтобы не заметили пропажу. Банка с пастой стоит за чайником — тяжёлая, крышка упирается. Мел опирается на стол, поддаёт плечом, крышка сдаётся с жалобным щелчком. Они намазывают хлеб так толсто, чтобы его вообще не чувствовалось за пастой.       — Мажу побольше, — докладывает шёпотом Мел. — За этикеткой не будет видно сколько ушло.       — Умно, — говорит Маршалл с тем же серьёзным видом, с каким несколько минут назад принимал клятву.       Они едят на ходу, унося крошки в коридор. У лестницы останавливаются. Мел смотрит ему на щёку.       — Больно?       — Нормально, — упрямо отвечает он, и это «нормально» звучит как «хватит».       Она достаёт из другого кармана детский пластырь с нарисованной собакой. Приклеивает неровно, но тщательно, прижимает пальцем.       — Собаки лечат всё, — уверяет. — Даже когда они на бумаге.       — Тогда ладно, — бурчит он и уже почти улыбается.       Они поднимаются по ступеням. На седьмой Мел спотыкается и ругается шёпотом — у неё есть коллекция слов, которые можно говорить только тихо. Маршалл ловит её за локоть. Короткий, нелепый баланс двоих детей, удерживающих друг друга над лестничным пролётом. Она отнимает локоть, но не уходит далеко, стоит рядом.       — Если тебя опять… — начинает она и не договаривает.       — Не опять, — глухо говорит он.       — Ладно. Тогда просто стучи ко мне. Три раза. Как код.       — Какой код?       — Наш. Чтобы я знала, что это ты. — пожимает плечами Мел.       — Ладно, — он смотрит куда-то вверх, туда, где потолок полинял от старой протечки, — секреты лучше, чем крики.       Она слушает это и думает: может, песни вообще придумали для таких домов, где слова у взрослых как гром, от которого хочется спрятаться?       На кухне снова кто-то ругается: «Кто взял мою пасту?». Дядя Чак просыпается и на всякий случай стучит газетой по колену, мол, порядок не нарушать. Они тихо смеются. Смеются так, будто их уже не догонят.       Вечером Мел сидит на подоконнике комнаты, где она живёт с матерью, и рисует того самого кота тёти Лоретты, только приделывает ему крылья. Мать ходит по комнате, как лев по клетке, и комментирует всё подряд: про учительницу, про соседку, про «сколько можно таскаться к этим неадекватам». Мел кивает в нужных местах. В других — молчит. На запястье расплылась синяя «М», она пытается не трогать.       На лестнице шумно, как на вокзале. Кто-то пришёл поздно, кто-то выскочил за сигаретами. На секунду ей кажется, что эта «М» слегка пульсирует, как если бы буква была живой. Ей нравится эта мысль.       Поздно ночью, когда дом наконец решает успокоиться и прилечь, Мел выскальзывает в коридор. Босиком, чтобы не слышно было шагов. Ступает по знакомым доскам: скрип-скрип. Под лестницей по-прежнему пахнет пылью и ржавчиной. Она присаживается, проверяет — пусто. И почему-то всё равно шепчет в темноту:       — Мы будем вместе. Мы же решили.       На следующий день он появляется у двери кухни с двумя скомканными конфетными фантиками в кулаке.       — Смотри, какие нашел, они красивые, — сообщает он серьёзно. — Хочешь дам тебе один?       — Хочу, — кивает Мел, будто принимает орден.       Это становится их валютой: фантики, крышечки, пуговицы, сплющенные монеты, случайно найденные гвоздики. Дом даёт детям металлолом на память, и дети делают из него сокровищницу. В коробке из-под обуви лежат доказательства того, что они были, и что они что-то значат друг для друга, даже если взрослые думают иначе.       Иногда его мать исчезает на сутки, оставляя после себя запах дешёвого спирта и полный хаос в комнате. Иногда её мать запирает Мел в комнате «за непослушание» и говорит ровно и холодно:       — Амелия. Ты. Будешь. Меня. Слушаться. Поняла?       Мел слушается. А потом всё равно убегает под лестницу: раз, два, три — код. Там её ждёт Маршалл, который делает вид, что не ждал, но у него на ухе её прищепка, нарочно, чтобы она заметила.       Они придумывают правила своего мира: не выдавать друг друга, не оставлять на кухне улики, не верить взрослым, когда они громко орут. И главное, не смывать буквы. «А» у него держится лучше, он моется осторожнее. «М» у неё то расплывается, то возвращается, Мел обновляет её каждый день, пока синий стержень не начинает царапаться.       Однажды, когда за стеной гремят так, что стук ложки по тарелке кажется песней, она берёт его за руку и тянет к окну лестничной клетки. Из окна видно только кирпич соседнего здания и полоску неба, но им хватает.       — Там наш потолок, — говорит Мел, — и он с дыркой. Значит, можно пролезть наружу.       — Мы маленькие, — отвечает он, — пролезем.       Он говорит «мы», и это правильно. Мел улыбается и, не отпуская, проверяет, на месте ли буква у него на запястье. На месте. Можно жить дальше.       Когда совсем темно, они возвращаются под лестницу, как в убежище. Мел шепчет:       — Повтори, чтобы запомнилось.       Он закрывает глаза:       — Мы есть друг у друга. Даже если на нас кричат. Даже если больно.       — Даже если страшно, — добавляет она.       — Даже если страшно, — повторяет он.       Они такие маленькие, что мир легко мог бы пройти мимо и не заметить. Но мир почему-то слушает их клятву. И дом, старый, скрипучий, с пятнами на потолке и чужими башмаками в проходе, слушает тоже. Лестница знает: дети снизу договорились о чём-то большем, чем они сами.       И в этот вечер под лестницей тихо. Только пыль шевелится от их дыхания. Только две синие буквы темнеют на коже — это знак, который нельзя смывать.