9 лет

      Амелии было девять, и весь её мир сузился до четырёх стен спальни. Горло саднило, язык был сухой, а глотать приходилось будто через иголки. Мама постоянно ставила рядом с кроватью чай. Липовый, малиновый, ромашковый, всё подряд, но вкус был один: терпкий и противный. Окно выходило во двор, и там жизнь била ключом, визгливые детские крики, щёлканье мячей о бетон, чей-то смех. Иногда даже слышался звон велосипедного колокольчика, и этот звук будто резал по сердцу: она же должна была кататься вместе с ними, играть в догонялки, падать в пыль, а не лежать тут, кутая плечи в одеяло.       Третья неделя болезни и она чувствовала себя обреченной, никому не нужной. В зеркало смотреться было невозможно: глаза красные, волосы торчат, губы сухие. Она злилась, что болеет так долго. Ей казалось, все забыли, что она вообще существует.       И вдруг створка окна со скрипом приоткрылась. Амелия вздрогнула и повернула голову. На карнизе, с трудом цепляясь за раму, висел Маршалл. Лицо у него было красное, лоб блестел от пота, а между зубами он сжимал что-то блестящее.       — Ты совсем что ли… — начала было она, но голос сорвался, и прозвучало это жалко, хрипло.       Маршалл втащил себя на подоконник и с грохотом шлёпнулся внутрь. В руках у него оказалась шоколадка. Настоящая. В яркой, чуть помятой обёртке.       — Держи, — выпалил он, протягивая трофей так, будто это был меч или корона.       Амелия моргнула, не веря.       — Откуда?       Он гордо вскинул подбородок, хотя у самого колени были сбиты и в грязи.       — У старших спер. Они сами жрали и ржали, что нам мелким не достанется. Ну посмотрим, кому теперь не достанется.       Он говорил быстро, сбивчиво, и в каждом слове звучала не столько бравада, сколько тайное ожидание похвалы.       Амелия села ровнее, протянула руки. Шоколадка дрожала в её пальцах, как драгоценность. В горле всё ещё саднило, кусать было больно, но глаза вдруг защипало.       — Ты глупый, — прошептала она, стараясь, чтобы голос прозвучал хоть немного твёрдо. — Я же заразная.       — Да плевать! — огрызнулся он, но тут же покраснел. — Если ты… если с тобой что-то будет, я тебя всё равно спасу.       Он сказал это резко, будто бросил камень. И отвернулся, чтобы она не заметила, как у него дрогнуло лицо.       Амелия тихо разорвала обёртку. Запах сладкого какао ударил в нос так резко, что захотелось улыбнуться. Она отломила маленький кусочек и протянула Маршаллу.       — Пополам.       — Это тебе. Ты же больная, — упрямо пробормотал он.       Она покачала головой и почти хитро улыбнулась, впервые за долгие недели.       — Думаю, ты уже заразился.       Она вложила кусочек в его ладонь, и он уже не спорил. Закинул в рот, жуя шумно, по-детски, а потом сказал так тихо, что едва слышно:       — Когда поправишься… я покажу тебе наше новое укрытие. Там никто не достанет. Амелия прижала шоколад к языку, и горечь какао смешалась с болью в горле, но почему-то ей стало легче. Не физически, а где-то внутри. Словно обещание Маршалла было каким-то настоящим оберегом.       Она легла обратно на подушки, а он всё ещё сидел на подоконнике, болтал ногами, глядел в окно. И в тот момент она знала: даже если весь мир забудет о ней, он — никогда.