13 лет

      Школа напоминала тюрьму для подростков. Серые стены, облезлая краска, потолок в пятнах от протечек. Лампочки в коридорах моргали, как будто сейчас сгорят, и никого это уже не удивляло. Воняло здесь всегда одинаково: капустой из столовой, мочой из мужского туалета и дешевым дезодорантом, которым пацаны пытались перебить свой собственный запах.       Шум стоял бесконечный. Кто-то орал в конце коридора, хлопали шкафчики, кто-то гремел бутылкой маунтин дью по батарее. Толпа двигалась туда-сюда, как мутная река. Здесь всё было слышно: каждое слово, каждое шипение.       Амелия шла, прижимая к груди тетрадь так, будто это был щит. Плечи чуть сведены, но подбородок не опускала. Она давно поняла правила: хочешь выжить — держи голову высоко. Если опустишь взгляд, то станешь добычей.       — Эй, Рид, — раздалось сбоку, голос с нажимом, чтобы услышали все.       У стены стояла Бриттани. Та самая, которую считали «королевой школы». Не потому что она особенно красивая, а потому что имелись влиятельные родители в следствие чего девочка была невозможной выскочкой: волосы в тугой высокий хвост, помада, слишком взрослая для её возраста, майка с блёстками и чёрные леггинсы. На ногах белые кроссовки, идеально чистые, будто она пролетела над всеми лужами. Слева и справа её подружки, такие же наштукатуренные, уже готовые издеваться над всеми, кто проходит мимо. А рядом двое пацанов из её свиты: один в бейсбольной кепке, другой с лицом, усеянным прыщами, и вечной ухмылкой.       — Ты в этих ботах реально на помойке копалась? — Бриттани ткнула носком своего белого кроссовка в её ботинки.       Ботинки и правда выглядели так, будто их кто-то выбросил. Чёрные, потёртые, шнурки разной длины, перетянутые, чтобы держались. Великоваты, мать взяла «на вырост». Толпа загоготала.       Амелия замерла. В груди вспыхнуло то самое злое тепло, которое она обычно прятала под кожей.       Она выглядела иначе, чем эта Бриттани: худощавая, волосы тёмные, неровно подрезанные, сама стригла ножницами, чтобы мать не тащила к парикмахеру за деньги. Лицо бледное, с резкими скулами, глаза слишком большие для её лица, тёмные, с оттенком упрямства и враждебности. На ней была простая серая футболка, потертые джинсы, и старый рюкзак, в котором торчала сломанная линейка. Амелия не умела быть «красивой» в том смысле, в котором красивыми были Бриттани и её стая. Её красота была другой: тихой, резкой, глубокой но в коридоре от такой красоты только плевались.       — Отъебись, — сказала она. Голос дрогнул внутри, но снаружи прозвучал твёрдо. Смех тут же оборвался. Коридор стал тише. Люди обожали такие моменты, запах крови перед дракой.       Бриттани медленно подняла брови.       — Ты чё, сучка, сказала? Повтори-ка.       Её подружки прыснули сдавленным смешком.       Пацаны оживились. Прыщавый ухмыльнулся, облизнул губы:       — Ты чё, Рид, резко смелая стала? Может, тебе трахаться охота, а никто не берёт?       Смех, громкий, липкий.       — Да кому ты нахер нужна, — продолжил второй, в кепке. — Даже у тебя дома, наверное, тараканы отказываются.       Толпа уже шепталась, собиралась полукругом. Здесь никогда не было скучно, когда намечался замес.       У Мел похолодели руки. Тетрадь задрожала, пальцы вцепились так, что побелели костяшки. Сердце стучало слишком громко, хотелось провалиться сквозь пол. Но назад пути не было. Надо как-то отбиваться.       И тут рядом оказался Маршалл.       Он появился внезапно, будто вырос из воздуха. Высокий, слишком худой для своих лет, волосы падали на глаза. Лицо жёсткое, с тонкими губами, под глазами тени. Упрямый подбородок, острые скулы. Он всегда двигался тихо, но стоило ему появиться, воздух менялся.       — Отошли от неё нахрен, — сказал он. Тихо, но так, что стало слышно всем.       — О-о, рыцарь нашёлся, — протянул пацан в кепке. — Бомжовая парочка.       — Вы как два нищих с одной лавки, — подхватил второй. — Только даже он тебя не трахает, Рид.       Толпа взорвалась смехом. Бриттани смотрела прямо, улыбка у неё была тонкой, как лезвие.       Маршалл шагнул вперёд. В глазах холод. Кулак уже напрягся. Он был готов ударить, прямо здесь, в коридоре.       — Слышь, — сказал прыщавый, подняв ладони, но ухмыляясь, — не кипятись, герой. Здесь мы тебя месить точно не будем.       Зазвенел звонок. Резкий, металлический, он разрезал воздух, как нож. Толпа зашевелилась, кто-то поплыл в классы, но стая Бриттани не двигалась.       — Пошли нахуй, — ответил Маршалл, спокойно, будто уже принял вызов.       — Вечером посмотрим, кто куда пойдёт, — ухмыльнулся тот, что в кепке. — Задний двор. После уроков.

***

      Задний двор школы был похож на свалку, которую слегка подмели. Асфальт треснутый, в трещинах росла жёлтая трава, по углам валялись обрывки пакетов и жестянки из-под пива. Серая стена с облупившейся краской, в одном месте пробита дырка — это кто-то из старшаков когда-то вмазал ногой. У неё же устраивали разборки: забивали стрелки, решали, кто кого завалит и кто кому теперь должен. Сбоку к этой стене прижималась трансформаторная будка с ржавой железной дверью, за которой прятался тесный закуток. Там было сыро, воняло перегаром и мочой, но именно туда тянуло тех, кому надо было провернуть сделку за всякую дурь или устроить быстрый секс. Всё то, на что закрывали глаза взрослые, если это происходило вне стен школы.       К вечеру здесь было мокро и прохладно. Небо собиралось разойтись дождём, в лужах отражались ржавые решётки окон спортзала. Толпа собралась быстро. Никогда не упускали шанс посмотреть, как кого-то будут бить. Это был их местный спорт: ставки в мелких купюрах и сигаретах, крики, подначки. Кто-то жевал чипсы, кто-то уже снимал на старый телефон с камерой, которая давала мутное видео.       Амелия вышла первой. Шла быстро, но внутри всё сжималось. Каждый шаг отдавался в животе, ноги будто налились свинцом. Казалось, что сама земля смотрит на неё, спрашивает: «Ты серьёзно сюда пришла?»       В груди всё билось в хаотичном ритме. Ей хотелось повернуть назад, убежать, но что-то держало. Может, злость. Может, слова, которые она сказала в коридоре. Назад дороги не было.       Она чувствовала взгляды. Спины повернулись, кто-то засвистел, кто-то хмыкнул.       — Глянь, Рид пришла. Значит, будет весело.       За спиной послышался знакомый шаг. Маршалл.       Он всегда ходил чуть вперевалку, будто нёс на себе что-то тяжёлое. Руки в карманах, плечи вперёд. Но глаза острые, внимательные. Он выглядел так, будто уже принял, что будет пиздец.       Толпа расступилась. У стены стояли они, Бриттани и её свита. Королева школы жевала жвачку, делая вид, что ей скучно. Рядом пацаны: в кепке и прыщавый. Курили, плевали в землю.       — Ну что, явились, — ухмыльнулся в кепке. — Герой и его подружка.       Маршалл молчал. Он не любил говорить перед дракой. В его тишине было больше угрозы, чем в любом крике.       Амелия встала рядом, и он бросил на неё взгляд сбоку.       — Ты чё, совсем ебанутая? — прошипел. — Уйди отсюда.       — Я тебя не брошу, — ответила она.       Для него это ударило сильнее, чем предстоящие кулаки. Никто никогда так не говорил. Все привыкли, что он сам по себе, его проблемы никому не нужны. Но это «я не брошу» врезалось, как гвоздь. Внутри что-то клацнуло: злость, страх и странное облегчение перемешались в одну острую точку.       Толпа гудела. Кто-то уже подзадоривал:       — Давайте, начинайте!       — Вали их нахуй!       Прыщавый затушил сигарету о стену и шагнул вперёд.       — Ну чё, герой, готов проверить, кто из вас первый побежит?       Маршалл чуть приподнял подбородок.       — Я сказал: иди нахуй.       Мгновение тишины.       Первый удар прилетел в живот Маршаллу так резко, что он согнулся, будто из него выбили воздух. Толпа заревела. Второй кулак тут же прилетел сбоку в скулу. В глазах сверкнуло белым.       Амелия не успела даже крикнуть, как её схватили за плечо и толкнули к стене. Спина врезалась в холодный бетон, лопатки взорвались болью. Кто-то зажал ей руку, другой резко дёрнул волосы, голова мотнулась назад. Она зашипела от боли и от злости одновременно.       — Держи её, чтоб не визжала! — прорычал один.       Она рванулась, локтем попала в живот тому, кто держал её руку. Он охнул, отпустил, и она вывернулась. В следующее мгновение прилетел пинок под колено. Нога сдалась, она упала на асфальт, коленом прямо в трещину с гравием. Боль ударила током вверх.       Маршалл успел подняться. Сухой звук удара кулака по зубам разнёсся так, что толпа на секунду взревела, как стадион. У пацана в кепке пошла кровь изо рта. Но это только разозлило остальных.       Его схватили двое, прижали к стене, кулаки полетели один за другим. Щека, висок, грудь. Удары были тяжёлые, злые и в каждом желание унизить, растоптать. Толпа скандировала:       — Давай! Бей его! Ещё!       Амелия на четвереньках поползла к нему. Её схватили за ногу, дёрнули назад, но она врезала ботинком прямо по носу тому, кто держал. Хруст, мат. Она вырвалась.       — Отъебитесь от него! — закричала она, но голос утонул в гуле.       Она встала перед ним, раскинув руки, как щит. И тут кулак ударил её в лицо. В глазах потемнело, кровь пошла из носа мгновенно. Она пошатнулась, но не упала.       — О, гляньте, сучка решила играть в бессмертную, — ржал кто-то из толпы.       Маршалл вырвался, врезал одному под дых, тот согнулся. Но тут же получил ботинком в рёбра. Боль отдала в бок, дыхание сбилось.       Толпа жадно следила, как они вдвоём отчаянно пытаются держаться. Их били долго, методично. Кто-то специально целил в живот, чтобы слышать, как вылетает воздух. Кто-то пинал ногами по ногам, чтобы падали.       Амелия уже не чувствовала лица. Щёки горели, губы разбиты. Она дралась отчаянно: когти, локти, колени. Врезала одному ногтем в шею, оставив красную царапину. Ударила коленом другого в пах и тот заорал матом. Но тут же прилетел пинок сбоку, и она снова рухнула.       Маршалл поднялся, с кулаками, но кулаки дрожали. Кровь текла из губы, глаз заплывал. Он прыгнул вперёд, врезал ещё раз и тут же получил коленом в лицо. Всё поплыло. Он рухнул на землю рядом с Амелией.       Они оба лежали, дышали рвано, смотрели в серое небо, слышали смех. Толпа радовалась не победе, а зрелищу.       — Ладно, хватит, — сказал кто-то из старших. — Если ебанём ещё, вдруг сдохнут.       — Ага, окочурятся, потом не отмоемся., — поддакнул другой.       И толпа медленно начала растворяться, оставив их вдвоём на холодном асфальте.       Только теперь, когда вокруг стало тише, Амелия смогла перевести дыхание. Вкус крови во рту был густым и солёным. Она повернула голову, рядом лежал Маршалл. На его губе пена из крови, глаз опух. Но он смотрел на неё.       — Идиот, — прохрипела она, нос заложен от крови. — Зачем ввязался.       — Ты сама идиотка, — выдавил он, и губы дрогнули в кривой усмешке. — Я сказал тебе не лезть.       — Ага, — она попыталась улыбнуться, чувствуя, как распухает губа. — Чтобы тебя одного месили? Хуй там.       И оба засмеялись. Смех был хриплым, с болью, с кашлем. У него кровь бежала по подбородку, у неё текла из носа, но они смеялись. Смеялись так, что толпа, если бы ещё смотрела, не поняла бы, откуда в них эта сила.       — Сука… — зашипел он, зажимая рёбра. — Больно смеяться.       — Насрать, — сказала она, и смех вырвался ещё громче.       Они лежали на холодных школьных задворках, рядом с лужей, отражавшей кусок серого неба. И вдруг казалось, что именно в этот момент, избитые, с распухшими лицами и ноющими телами, они были сильнее, чем вся толпа, чем все придурки этого мира.

***

      Они вышли с заднего двора, когда уже стемнело. На асфальте остались обрывки чипсовых пакетов, чьи-то окурки и одна чужая рваная кепка. Воздух был тяжёлым, влажным, пах пылью и мокрой травой. Амелия шла, прижимая тетрадь к груди, хотя тетрадь теперь была вся в грязи и крови, страницы вспухли и расползались. У неё звенело в ушах, губы распухли, нос тянул вниз, как чужой. Маршалл ковылял рядом, держась рукой за бок. На каждый его шаг отзывалась болью вся сторона, и он шёл будто перекошенный. Но спина у него оставалась прямой.       — Скажешь матери? — прохрипела Амелия, в очередной раз смахивая кровь рукавом. Рукав уже был в пятнах, почти чёрный.       — Моей? — он хмыкнул, тут же скривился, потому что губа разошлась. — Ей вообще плевать. Даже не заметит.       — Моя скажет: «сама виновата», — сказала Амелия и передразнила голос матери, холодный и усталый. — Надо было промолчать. Не нарываться. Тогда, мол, никто бы и не тронул.       Уголок рта Маршалла дёрнулся, но это была не улыбка, а горькая гримаса.       — Короче, всем насрать, — сказал он.       И от этого стало ещё тяжелее. Потому что это было правдой. Взрослые были заняты собой, и только они двое знали, как сильно сейчас болят рёбра и колени, как больно сглатывать кровь.       Они дошли до дома. Серая коробка с облупившейся краской, с лестницами, которые пропахли чужими носками, пылью и кошачьей мочой. В коридоре лампочка мигала и жужжала, как умирающий комар. По лестнице тянуло дымом, кто-то курил прямо на пролёте, и пепел сыпался на ступеньки. На перилах сушились мужские носки, растянутые, с дыркой на пятке.       С третьего этажа донёсся крик женщины:       — Ты меня в гроб сведёшь, скотина малая! — и тут же плач ребёнка, истеричный, тонкий. Дверь хлопнула, и всё стихло.       Они не пошли в свои квартиры, слишком опасно показываться с такими лицами. Свернули в общий туалет. Дверь облупленная, краска пластами отходит, щеколда заржавела, но Маршалл дёрнул сильнее, и та щёлкнула. Внутри пахло сыростью, старой хлоркой и железом. Стены были в трещинах, плитка в пятнах. Две раковины, обе с трещинами. Зеркало было мутное, в пятнах, отражение выглядело, как из старого фотоаппарата.       Амелия первая наклонилась к воде. Сначала пошла ржавая струя, потом холодная тонкая нитка. Она сунула ладони под воду, смыла кровь с лица. Красные капли упали в раковину и разошлись розовыми разводами. Она сплюнула, густо, тягуче, кровь со слюной.       — Фу… — выдохнула, вытирая подбородок.       Маршалл встал рядом, наклонился, тоже сплюнул. Кровь легла рядом с её, две красные дорожки сошлись в розовую лужицу и потянулись к сливу. Он хрипло усмехнулся.       — Красиво, да?       Амелия подняла на него глаза.       — Художники, блядь, — сказала она, и оба невольно улыбнулись, хоть и было чертовски больно.       На стене висела аптечка. Металлическая, облезлая, с надписью «FORD», явно снятая когда-то с машины. Внутри: зелёнка, йод, бинты, ножницы с ржавыми пятнами, пожелтевшие пластыри, будто прожили больше, чем они сами.       — Сиди, — сказала Амелия, доставая зелёнку.       — Ты что, врач? — нахмурился он.       Она зажала его подбородок, мазнула зелёнкой по рассечённой брови. Он зашипел, дёрнулся.       — Ай, твою мать!       — Сиди, — отрезала она. — Хочешь с гноем ходить?       — Да мне похер на гной.       — А мне нет, — сказала она тихо, но твёрдо.       Он замолчал. Только сжал кулаки и терпел. Она заклеила пластырем, криво, один угол тут же отлепился.       — Ну красавец, — хмыкнула она. — Тебя теперь в кино брать будут.       — В фильмы ужасов, — буркнул он, но в голосе мелькнула тень благодарности.       Потом он сам перебинтовал её колено. Сбоку получился кривой узел, бинт сползал, но держался. Она морщилась, когда он затягивал, но не сказала ни слова.       — Терпи, — сказал он. В голосе прозвучала непривычная мягкость.       Когда они закончили, выглядели так, будто их собирали по кускам. Лица распухшие, губы разбитые, глаза в синяках, руки дрожат. Но стало чуть легче.       В коридоре тянуло жареной картошкой. На кухне кипел чайник, кто-то орал на соседа из-за мусора, кто-то ржал в трубку. Огромный холодильник гудел, весь заклеенный изолентой, будто слепленный из разных частей.       Амелия открыла его. Холод ударил в лицо и за ним запах чужих продуктов: кислого молока, колбасы и дешёвого маргарина.       — Быстрее, пока никто не видит, — шепнул Маршалл.       Она вытащила кусок хлеба и банку арахисовой пасты. Он открыл морозилку, достал пакет замороженных овощей.       — Тебе на нос, мне на бок. Вот и вся медицина.       Амелия прижала хлеб к груди, сунула руку ещё раз, стащила кусок курицы из миски. Засунула его под футболку.       — Тоже будет наше.       — Ты ненормальная, — сказал он, но улыбнулся.       Из соседней комнаты раздались шаги, кто-то шёл к кухне. Они схватили всё и бегом выскочили в коридор, тихо смеясь, как два вора.       Они утащили всё под лестницу: хлеб, пасту, курицу. Там пахло пылью, сыростью и тряпкой, которой когда-то пытались мыть пол. Их место. Их крепость. Они сели на пол, спинами к стене. Амелия прижала пакет с овощами к носу, морщась от холода. Маршалл держал пакет у ребра.       — Холодно, — сказал он.       — Зато меньше синяк будет, — ответила она.       — Меньше синяк, больше шрам, — буркнул он.       Они намазывали бутерброды на коленях, пальцы липли. Ели жадно, куски слишком большие, арахисовая паста прилипала к нёбу, но вкус был как праздник. Курицу грызли прямо руками, жир тек по пальцам.       Смеялись, когда пластырь у него отклеился и смешно повис. Смеялись, когда у неё йод потёк по щеке, оставив рыжую дорожку. Смеялись, пока боль в груди и в рёбрах не стала невыносимой.       Где-то наверху хлопнула дверь. Бухой сосед пробормотал что-то, потом зазвонил чей-то старый телефон, с монотонной мелодией. Ребёнок снова заплакал, женщина его одёрнула. Но всё это было далеко.       Здесь, под лестницей, они были вдвоём.       — Слушай, — сказал Маршалл, глядя на потолок, где паутина блестела в свете тусклой лампочки. — Если кто-то опять полезет, я тебя всегда прикрою.       Амелия повернула голову, посмотрела на него. На его опухший глаз, разбитую губу.       — А я тебя. Даже если сама огребу.       Он кивнул.       — Вдвоём.       — Вдвоём, — повторила она.       Они чокнулись кусками хлеба и снова рассмеялись. Хрипло, с кровью на губах, но честно.       Весь остальной мир был наполнен болью и страданием, сумасшествием окружающих, их жестокостью и безразличием. Всё вокруг только давило и ломало, не оставляя ни надежды, ни опоры. А здесь двое подростков сидели рядом. В синяках, с болью, с нелепыми пластырями, которые почти ничего не скрывали. Они чувствовали каждую царапину, каждый удар, и понимали слишком ясно: никто их не спасёт, никто не протянет руку. Никто, кроме них самих.