17 лет

      Когда они вошли, зал уже был на взводе. Огромный логотип Linkin Park над сценой был виден с первого шага. Какая-то фоновая музыка играла из колонок, чтобы занять паузу перед началом. Люди стояли плотными рядами, кто-то смеялся, кто-то уже держал стакан пива, кто-то протискивался к сцене, чтобы занять место поближе.       Никто ещё не начинал раскачиваться, а духота стояла практически осязаемая. Воздух был жаркий, даже чуть влажный, пахло алкоголем, дешёвыми дезодорантами и резиной. Свет пока был мягкий: тусклые прожекторы скользили по толпе, отражались от браслетов и бутылок. На сцене техники проверяли инструменты: кто-то ударил по барабану, кто-то подстроил гитару, и каждый раз зал отзывался коротким свистом. Люди двигались, говорили, кто-то подпрыгивал на месте от нетерпения. Все были уже на грани чего-то большего, когда предвкушение настолько сильное, что, кажется, будто вот-вот взорвёшься.       Они двинулись вглубь зала. Маршалл шёл первым, прокладывая путь плечом, одной рукой держал Амелию за руку, чтобы не потерять в давке. Толпа двигалась медленно и неповоротливо, кто-то смеялся, кто-то что-то выкрикивал, но все уже стояли вплотную.       Амелия чувствовала, как чужие локти и рюкзаки задевают её со всех сторон, но старалась не обращать внимания. Маршалл то и дело поворачивался, кивал, будто уточняя «нормально?», и снова шёл вперёд. Под ногами липло пиво, бумажки, чьи-то сломанные очки, пустые стаканы…       Они выбрались почти к самой сцене, впереди уже чётко виделись стойки микрофонов, за ними чернела барабанная установка. Здесь звук был громче, свет ярче, а воздух горячее. Маршалл остановился, обернулся, и они переглянулись. Он выдохнул, слегка расправил плечи в пространство, которое удалось отбить у толпы. Амелия рассмеялась. Тихо, коротко, просто от осознания, что они смогли.             Свет в зале вдруг погас. На секунду стало так тихо, что слышно было, как кто-то шумно вдохнул. И сразу — взрыв. Толпа загудела, заорала, будто в неё ударила молния.       Прожекторы вспыхнули, ослепив белым, и на сцену один за другим вышли музыканты.       Амелия даже не успела понять, когда заорала вместе со всеми. Всё тело словно включилось в общий поток, без слов, просто чувство, которое рвалось наружу. У неё не было сил думать, как выглядит её лицо или голос, она просто отдала всё этому звуку, потому что музыка вдруг оказалась единственным языком, на котором можно было выплеснуть то, что копилось все эти годы. Маршалл поднял руку, показывая кулак, и она тоже. В этот момент никто уже не был собой, только одна огромная толпа, дышащая и двигающаяся в одном ритме.       И вот — он. Честер вышел, поднял микрофон, а зал будто сорвало с цепи. Люди визжали, кто-то прыгал, кто-то плакал, кто-то просто стоял, закрыв рот руками. Первые аккорды ударили с такой силой, что Амелия почувствовала: звук идёт через ноги, по груди, в голову, будто дрожит воздух, пол, кожа. Свет вспыхивал синхронно с ритмом: красный, белый, синий и каждый раз всё начиналось заново.       Она посмотрела на Маршалла, у него на лице была такая улыбка, какой она никогда не видела. Настоящая, до мурашек. Он кричал слова вместе с залом, и Амелия кричала тоже, не думая, не запоминая, отдаваясь полностью этому моменту.       Всё, ради чего они так долго копили, откладывали, подрабатывали, ждали, мечтали, было здесь. Этот звук, этот голос, этот момент, когда ты не просто зритель, а часть чего-то огромного.       Амелия почувствовала, как в этой духоте пробежал холодок по спине, а по горлу наоборот, пробегало что-то горячее. Всё внутри будто раскрылось. Никакой усталости, никакой тяжести, главное, что они сделали это. Они здесь. И это лучшее, что с ними когда-либо было.       Толпа ревела, свет мигал, музыка грохотала так, что вибрировал пол. Рядом с ними начался слэм: кто-то налетел, оттолкнул, прыгнул и Маршалл тут же успел среагировать: резко притянул Амелию к себе, прижал спиной к своей груди и обхватил руками, будто выстроил для неё маленькую крепость посреди этого безумия. Её сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. Сквозь шум, сквозь тысячи тел и удары барабанов она чувствовала его невероятную близость, он рядом, тёплый, живой. Его дыхание касалось её шеи, волосы цеплялись за его подбородок, и всё остальное: свет, звук, толпа… становилось таким тихим. Осталось только это ощущение, что между ними нет воздуха.       Маршалл держал её крепко, не отпуская ни на секунду, а она, почувствовав себя в полной безопасности, запрокинула голову, чтобы просто взглянуть на него. На миг свет полоснул по их лицам, но этого хватило: она увидела его глаза, полные восторга, и поняла, что улыбается сама. Словно почувствовав её взгляд, он опустил голову, и они застыли — глаза в глаза, в то время как вокруг срывался зал. Когда заиграл припев, прожекторы вспыхнули с новой силой, и они почти одновременно закричали до боли знакомые строки. Амелия чувствовала, как её спина упирается в его грудь, и будто бы где-то там, под всем этим шумом, стуком барабанов и криками, она различает его сердце. Вроде бы, это невозможно. Но всё равно казалось, что чувствует. Что этот ритм — их общий.       Она не думала, просто дышала в такт с ним, кричала слова, которые знала наизусть, и вдруг поняла: ей страшно хорошо. До дрожи. До щекочущего жара в груди. До звона в ушах. Она не понимала, что он чувствует, не знала, что это вообще значит, но внутри всё трепетало, как будто сейчас всё: и музыка, и свет, и этот момент были только для них. И в какой-то момент Амелия подумала, что, может быть, вот оно — счастье. Когда весь мир гремит вокруг, а ты стоишь в этом шуме, зажатая в чьих-то тёплых руках, и знаешь: тебя не отпустят.       Первые аккорды очередной песни появились коротко, резко, будто удар током. Толпа на секунду замерла, а потом сорвалась в единый крик. Амелия сразу поняла, что это за песня. Их песня. Самая главная и любимая, ради которой они мечтали оказаться здесь, под этими прожекторами, среди тысяч таких же, как они.       У неё подкосились колени, сердце ударило сильнее, чем бас. Она закричала вместе с залом: от восторга, от какой-то необъяснимой боли, от того, что всё, что сидело внутри, вдруг получило голос. Рядом с ней Маршалл тоже закричал, вытянув руку вверх, и на миг они оба были просто частью чего-то огромного.       Звук грохотал со сцены, пробивая грудь, будто каждое слово вырывали из них самих.       «Crawling in my skin…»       Эта песня будто говорила всё то, что они никогда не могли сказать. Про школу, где на тебя смотрели, как на мишень. Где не нужно было даже слов, достаточно просто быть, чтобы вызывать ненависть. Про вечера, когда дверь квартиры открывалась и начиналось то, от чего хотелось исчезнуть. Мать снова пила, снова рыдала, потом кричала, что ты всё портишь, что ты просто ошибка. Про кухню, где вечно пахло перегаром. Про злость, которую приходилось давить зубами, пока не чувствовался вкус крови. Про страх, что однажды её слова окажутся правдой и ты тоже останешься в этой дыре.       Каждое слово било точно в цель. Честер пел, и казалось, что он пел за них обоих. За всех, кто стоял здесь, кто когда-то сидел в своей комнате и слушал это в наушниках, глотая слёзы и делая вид, что всё нормально.       Амелия кричала изо всех сил, пока горло не начало саднить. Маршалл рядом, с тем же лицом, стиснутыми зубами, глазами, в которых горело всё: и боль, и восторг, и освобождение. Толпа двигалась, сжимала их, толкала, но это уже не имело значения.       На секунду свет ударил прямо в их сторону и она ясно увидела Честера с микрофоном, его лицо, мокрое от пота, как он почти кричит каждую строчку, будто сдирает кожу с себя, чтобы достучаться, чтобы объяснить и вложить каждому прямо в сердце. И в этот момент Амелия поняла, что плачет. Слёзы текли, и она даже не пыталась их вытереть, потому что это не был просто концерт. Это было признание.       И в тот момент она резко обернулась к Маршаллу. Ей хотелось сказать хоть что-то, поделиться этой невыносимой смесью боли и свободы, показать ему, что она понимает каждое слово песни так же, как и он. Она даже не знала, что собиралась сказать. Просто посмотрела ему в лицо.       И он не выдержал.       Он наклонился без колебания, без предупреждения, будто в нём что-то просто лопнуло. Их губы столкнулись резко, с шумом, как будто весь накопленный за годы крик вырвался наружу в одном движении. Это не был поцелуй из фильмов. Слишком настоящий, слишком живой, горячий, сбивчивый, почти болезненный, как будто он пытался заглушить этим прикосновением всё, что не давало дышать. А на фоне пульсировала строчка:       «These wounds they will not heal…»       Сначала Амелия просто застыла. Удар собственного сердца отдался в висках, дыхание оборвалось. Его губы были тёплые, влажные, немного солоноватые от пота, и сначала она даже не поняла, целует ли в ответ или просто тонет в этом. Потом почувствовала, как он чуть сжал её талию, сильнее, настойчивее, и у неё будто что-то сломалось внутри. Она дрогнула, вдохнула в него и ответила. Неловко, но с такой силой, как будто боялась упустить хоть секунду.       Его дыхание смешалось с её, горячее, обрывистое. Их губы двигались неуверенно, но каждый новый поцелуй был чуть точнее, чуть глубже, чуть смелее. Он провёл рукой по её спине. Ладонь скользнула по влажной ткани, задержалась между лопатками, а потом снова сжала крепче, прижимая её ближе к себе. Толпа вокруг прыгала, толкалась, гудела, но Амелия чувствовала только его руки, его грудь, его дыхание, шершавость губ, и то, как он дрожал вместе с ней. Как он чуть прикусил её нижнюю губу, будто хотел сказать что-то без слов. Она тихо выдохнула, и этот выдох стал ещё одним движением между ними. Поцелуй стал глубже, медленнее, как будто они наконец нашли нужный ритм: свой, отдельный от всего этого сумасшествия вокруг.       У неё кружилась голова, колени подгибались, и если бы не он — она бы просто упала. Его руки держали так сильно, надёжно, будто пытались удержать не тело, а сам момент.       Она чувствовала вкус: горечь пива, терпкость сигарет и чего-то до боли знакомого. И этот вкус впивался в неё, как музыка впивается в кожу.       На мгновение она открыла глаза и увидела его так близко, до дрожи, до кончиков ресниц. Свет сцены блеснул по его коже, и она успела подумать, что запомнит это лицо именно таким: раскалённым, живым, настоящим. Маршалл продолжал целовать её глубже, почти с отчаянием, и в этот момент она поняла, что больше не дышит.       Она приоткрыла рот, неосознанно, просто чтобы вдохнуть, и он на секунду глубже прижался, задержался, будто боялся отпускать. Будто пытался запомнить вкус, будто хотел через этот поцелуй сказать всё, на что не хватало слов.       Он оторвался резко, как очнулся. Воздух между ними стал холоднее, и только шум зала не дал этой тишине разорвать всё окончательно. На лице у него мелькнуло что-то вроде ужаса. Не растерянность подростка: настоящее, взрослое, когда человек понимает, что сделал то, чего уже нельзя будет изменить.       Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, дышал тяжело, словно вынырнул из ледяной проруби. Секунду просто стоял, потом наклонился ближе, почти вплотную к уху, и сказал так, будто это было преступление. Будто он что-то испортил.       — Извини, — пробормотал он ей прямо в ухо, перекрывая гул толпы. — Я… я не сдержался…       А у неё всё внутри ещё горело. Она чувствовала его вкус на губах, пальцы на талии, жар его кожи, и знала — никакое это не преступление. Это было настоящее.       Амелия не сразу смогла ответить. Просто посмотрела на него, на то, как он не знает, куда деть руки, как сжимает кулаки, будто хочет вернуть всё назад. Она выдохнула. Не осуждающе, не с болью, просто тихо, как будто прощая за то, что он не понимает, насколько всё это было правильно. Потом чуть кивнула.       Он кивнул в ответ: коротко, резко, словно ставил точку.       Она отвернулась к сцене, и через мгновение почувствовала, как его руки вернулись, осторожно и несмело. Он снова обнял её сзади, прижал к себе так же, как раньше, будто пытался вернуть всё на место. Вернуть ту минуту, когда они были просто друзьями, просто детьми в толпе.       Но Амелия знала: ничего уже не вернуть.       Внутри всё стало другим: светлее, больнее, живее. Она пела вместе с Честером, с тысячами голосов, с надорванным горлом, так, что дыхания не хватало. Голос срывался, а вместе с ним будто выходило всё: страх, вина, радость. Каждое слово прожигало связки, и в каждой строчке она чувствовала его... Дыхание у шеи, руки на талии, губы, вкус, тепло.       Зал ревел, свет мелькал, кто-то обнимал кого-то, кто-то плакал, а она пела и не понимала, плачет ли сама. Ей казалось, что никогда в жизни она не была так счастлива. И так одинока одновременно.       Маршалл стоял позади, всё так же держал её, не отпуская, и она знала, он тоже это чувствует. Просто не знает как об этом сказать.       Когда последние аккорды стихли, толпа ещё какое-то время гудела, будто не верила, что всё закончилось. Кто-то кричал «ещё!», кто-то просто стоял, тяжело дыша, с руками, повисшими вдоль тела. Казалось, если бы музыка вдруг заиграла снова, все бы сорвались и прыгали бы до упаду. Но сейчас, когда стало тихо, все вдруг ощутили, насколько устали. Спины ломило, ноги налились свинцом, одежда прилипла к телу. Даже улыбаться было тяжело.       Амелия стояла, не находя сил сдвинуться с места, глядя на сцену, где уже тушили прожекторы. Сердце всё ещё колотилось, а в ушах звенело. Маршалл рядом вытер лоб рукавом, перевёл дыхание и сжал её ладонь.       — Пошли, — сказал он охрипшим голосом.       Толпа начала двигаться. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то поднимал с пола потерянные телефоны и куртки. Группа подростков неподалёку напевала строчку из последней песни, никто не хотел, чтобы это заканчивалось.       Маршалл пробирался сквозь людей, всё ещё держа Амелию за руку. Пальцы у него были горячие, немного дрожали. Она не отпускала, хотя могла бы, толпа двигалась уже спокойнее, никто не толкал. Но они оба молчали, делая вид, что держатся только чтобы не потеряться.       На улице было холодно и сыро, будто город за время концерта остыл и теперь встречал их ледяным ветром. Амелия вышла первой, вдохнула и поёжилась. Воздух пах мокрым асфальтом, сигаретами и чем-то сладким из ближайшего киоска. Пот под футболкой остывал, кожа покрылась мурашками.       Маршалл, не раздумывая, снял свою джинсовку и набросил ей на плечи.       — Эйй, — протянула она, — ты же сам замёрзнешь.       Он пожал плечами и закуривая произнёс короткое:       — Переживу.       Пламя зажигалки на секунду осветило его лицо: усталое, довольное, с лёгкой усмешкой, от которой у Амелии снова защемило в груди.       Они пошли вдоль улицы. Вокруг расходилась люди, кто-то пел, кто-то смеялся, кто-то звонил друзьям, крича в трубку: «Ты не представляешь, как это было!» Повсюду мелькали футболки с логотипами группы, оставшиеся плакаты в руках, кто-то махал фонариками, будто концерт всё ещё продолжался.       Амелия молчала, кутаясь в куртку, шла рядом с ним. Этого было достаточно.       — Пиздец, — сказал он наконец, выдыхая дым. — До сих пор не верю, что мы это видели.       — Ага, — кивнула она. — Я думала, сойду с ума от счастья.       — Я думал, нас там раздавят, но… — он усмехнулся. — Это того стоило.       — Ещё как.       Они шли, переглядываясь, и им обоим было чуть неловко, будто после чего-то слишком важного, о чём никто не решается заговорить первым.       — Когда началась Crawling, — тихо сказала Амелия, — у меня просто всё внутри перевернулось.       Маршалл кивнул.       — У меня тоже.       Он посмотрел на неё сбоку, в его взгляде было что-то мягкое и неуверенное.       — Знаешь… эта песня, она как про нашу жизнь.       Мел улыбнулась, устало, но по-настоящему:       — Наверное, да.       Они оба понимали, что как раньше уже не будет. Что этот вечер что-то сдвинул, может, чуть-чуть, но навсегда. Но в этом было и что-то светлое. Как будто дальше обязательно должно стать лучше. Не сразу, но когда-нибудь.       Ветер дул сильнее, срывая волосы с её лица. Она обернулась к нему, и, чтобы не сказать что-то глупое, ткнула подбородком вперёд:       — Смотри, хот-доги.       Он слегка рассмеялся, будто вернулся в реальность.       — Отлично. Пошли, а то сейчас всё разберут.       И они быстрыми шагами отправились туда, чуть бок о бок, молча, но с одинаковыми глупыми улыбками, которые никак не могли стереть.       У фургона пахло жареным луком и тёплым хлебом, и от этого запаха у Амелии закружилась голова, то ли от голода, то ли просто от усталости.       — У меня вообще ничего не осталось, — сказала она, заглядывая в карман. — Тридцать центов и билет.       Маршалл пересчитал мелочь в ладони.       — У меня только два доллара. На один хватит.       — Тогда напополам? — произнесла она, хотя знала: стоит ей только намекнуть, Маршалл без колебаний отдаст всё. Да и она, даже умирая с голоду, сделала бы то же самое.       — Напополам — звучит нормально, — усмехнулся он. — Только я выбираю, где кусать.       — Ага, щас.       Они стояли рядом, касаясь друг друга плечами, греясь у фургона, пока продавец заворачивал хот-дог в фольгу. Амелия сделала первый укус и тут же немного соуса скользнуло ей прямо на подбородок.       — Чёрт, — пробормотала она, пытаясь смахнуть пальцем.       — Стой, — сказал он и, не думая, провёл большим пальцем по её подбородку. Она немного заступорилась от неожиданности, а он хмыкнул, будто ничего не произошло. — Ты спасена, можешь есть дальше.       — Великодушно, — сказала Амелия, но улыбка упрямо тянула уголки губ.       Они шли медленно, делясь хот-догом, передавая его туда-сюда, переглядываясь и смеясь. Пахло ночным городом, бензином, чужими сигаретами и ещё чем-то приятным, вроде разогретого теста из попутных пекарен.       — Ну и день, — сказала Амелия, когда они свернули на их улицу.       — День? — переспросил он. — После такого и сдохнуть не жалко.       — Придурок, — фыркнула она, но улыбнулась.       — Зато счастливый придурок.       Они шли и пели их песни.       — I’ve become so numb… — тихо протянул Маршалл.       Амелия подхватила:       — I can’t feel you there…       И тут же осеклась:       — Блин, люди уже спят, — сказала она, смеясь. — Нас возненавидят.       — Пусть все идут нафиг, этот вечер только наш, — он тоже улыбался.       Когда они подошли к дому и поднялись на свой этаж, то у дверей стало слишком тихо. Между ними повисла неловкость.       — Спокойной ночи, — сказала Амелия, снимая джинсовку, чтобы вернуть.       — Оставь, — сказал он. — Завтра отдашь.       — А если не увидимся завтра?       — Увидимся, — уверенно сказал он.       Она кивнула, глядя на него чуть дольше, чем нужно, потом улыбнулась:       — Спокойной ночи.       — Спокойной.       Он открыл дверь, но обернулся ещё раз, как будто хотел что-то добавить, и не сказал. Она улыбнулась. Он тоже. Слишком быстро, слишком неестественно. Они оба кивнули и исчезли за дверями.       Маршалл захлопнул дверь, прислонился к ней лбом и выдохнул: долго, шумно, будто вынырнул из-под воды, где задержал дыхание слишком надолго. В комнате было темно и тихо, только в окне дрожал свет фонаря. Он прошёл пару шагов, сел на кровать, наклонился, упёрся локтями в колени.       На запястье заметил смазанную звёздочку штампа, ещё со входа. Он машинально тёр её большим пальцем, глядя, как краска расползается по коже. И вдруг, будто само всплыло, то мгновение: сцена, прожектора, её лицо совсем рядом, дыхание вперемешку с гулом толпы.       Вкус её губ стоял так ярко, будто он только что снова к этому прикоснулся. Не мираж, не память, а ощущение, от которого пересыхает во рту. Он провёл языком по губам, будто проверяя, остался ли след, и стало только хуже, потому что остался. Вкус её губ стоял так ясно, будто он всё ещё держал её лицо у себя в ладонях... И эта строчка, впившаяся в память: «these wounds they will not heal...»       — Дебил, — сказал он сам себе, хрипло, с досадой. — Сука… придурок.       Он повалился на спину, полежал, потом резко сел, будто от внутреннего толчка. Потянулся к тетрадке на полу, той самой, где вперемешку конспекты, наброски и обрывки песен. Написал: «не должен был», тут же зачеркнул. Ниже «не жалею», тоже перечеркнул. Под ними вывел неровно: «не смог по-другому». Смотрел на эти слова, пока чернила не начали впитываться в бумагу, оставляя серое пятно.       — Завтра веди себя нормально, — пробормотал он, потирая глаза. — Как будто ничего не было.       Но с каждым повторением это звучало всё глупее. Он уткнулся лицом в подушку, потом перевернулся, вытянул руку в сторону стула — пусто. Там должна была быть его джинсовка. Та, что теперь на ней. Маршалл застыл на секунду, глядя в темноту, и вдруг понял: вернуть её хотелось только для того, чтобы снова отдать. И коротко усмехнулся, совсем без радости.       Амелия вошла домой, тихо прикрыла за собой дверь. В квартире было так же темно и тихо, только гудел холодильник и тикали часы на кухне. Она прошла в комнату, села на край кровати, даже не раздеваясь. Просто сидела несколько минут, глядя в пустоту, чувствуя, как всё внутри будто гудит от переизбытка. В ушах ещё звенела музыка, в груди отдавало эхом каждое движение.       На запястье, такая же расплывшаяся звёздочка. Она провела по ней ногтём, как будто проверяла, не исчезло ли всё это, не сотрутся ли вместе с ней воспоминания. Потом подняла руку, коснулась губ, они всё ещё казались тёплыми.       Амелия встала, сняла куртку и повесила её на спинку стула рядом с кроватью. Потом медленно легла, не включая свет, поджала под себя ноги и какое-то время просто смотрела в стену. Мысли путались, то натыкаясь на обрывки песен, то снова возвращаясь туда, где он был рядом.       Через пару минут она потянулась к стулу, взяла его джинсовку и прижала к себе. Ткань была прохладная, пахла улицей, дымом и им. Она уткнулась носом в ворот, закрыла глаза, свернулась на боку, как будто могла таким образом удержать весь этот день внутри себя.       — Это не ошибка, — прошептала она, едва слышно, будто боялась спугнуть.       Она не могла прекратить думать о том, что завтра всё будет как обычно: школа, уроки, смех, споры из-за математики, обсуждение концерта. Но каждая мысль, какой бы ни была, всё равно возвращалась к тому, что он будет рядом. К тому, как он смотрел, как держал, как целовал. Щёки снова вспыхивали, дыхание сбивалось, и казалось, что всё это происходит прямо сейчас, что время не идёт дальше. Это был лучший вечер в её жизни. И впервые за долгое время ей не хотелось, чтобы утро приходило слишком быстро. Она закрыла глаза и увидела ровно то же, что видел он: прожектор, его лицо ближе, чем воздух, и «these wounds they will not heal», заполнившая всё остальное пространство.       Они лежали в своих квартирах, которые разделяет только узкий коридор и глухое молчание. Каждый по-своему переваривал этот вечер: где-то между «не жалею» и «это было лучшее, что могло случиться», между тем, что нельзя объяснить, и тем, что уже не требует объяснений. Ни одно из этих слов не было сказано вслух, будто любое могло разрушить что-то хрупкое, оставшееся между ними.       Амелия вжимала в себя джинсовку, и думала, что, может, именно так чувствуется счастье, когда боль, радость и страх переплетаются, и невозможно отделить одно от другого. Маршалл смотрел в потолок и понимал, что не смог бы поступить иначе, даже если бы хотел.       Город постепенно стихал, но у них обоих внутри всё ещё гремела сцена, прожекторы и тысячи голосов. В каждом из них тихо горело то, что произошло: не как тайна, а как обет. Они не знали, что будет дальше, как теперь смотреть друг другу в глаза, о чём говорить завтра. Но оба знали точно: этот поцелуй они спрятали не из страха. А чтобы не потерять друг друга.