fuego

В честь этой ночи натланцы зажигают большие костры. Сухие пальмовые брусья складываются вождями с самого утра и томятся в ожидании вечернего ритуала розжига. На праздник сходится вся деревня; девушки вплетают в волосы бусины из кофейных зёрен, а дети достают лучшие стекляшки. После заката они гордо понесут их на вершину. ⁃ Тятя, тятя,- скажут они,- а Горный король правда примет мой дар? ⁃ Конечно,- ответят им отцы отцов,- конечно, примет. В эту ночь Король принимает все. Кинич не думал, что получится, но, в конечном счете, он, конечно, приходит. Все вокруг уже пунцово-огненное, радостное, и уголки губ невольно сами поднимаются вверх. Кто-то обращается к нему, и Кинич отвечает, не слыша собственного ответа. Апельсин сам ложиться в шероховатую руку. Он садится поближе, сдирает ногтями кожуру и пытается слушать повторяющуюся из года в год речь страшнейшины. Он окунает большие пальцы в сердцевину и разделяет апельсин пополам; сок тут же льётся на траву. Он облизывает липкую ладонь, когда замечает её. Между ними пять метров дымного воздуха. Пять метров барабанного стука, детского смеха, костра, пять метров людей и пять метров огня. У неё блестят глаза, и в этот момент он чувствует что-то. Это что-то не обладает формой или вкусом, оно ощущается как горечь апельсиновой корки или как удар горячей ладони о кожаную мембрану нового барабана. Как запах жженых листьев, как подношение Горному королю. Как смех, как морщины у глаз, как двести ступеней наверх по крутой. Глаза смотрят в глаза, огонь трещит, сок течёт по локтям. Она разглядывает его, пока он рвет мякоть на дольки. Ее губы, четко очерченные тенью от огня, произносят всего одно слово. Кинич оставляет апельсин и поднимается со скамьи. Скоро его очередь говорить речь, но он не помнит для чего здесь находится. Он сбегает с ритуального праздника, и ему не стыдно. Пять метров наконец-то сокращаются, и это ощущается лучше любого апельсина. Даже лучше большого, большого костра.