II

      — Ты — свободный от рассудка, — сердито заявляет Буйволсон.       Двойник с фальшивым возмущением закатывает глаза, шумно выдыхает и смотрит в небо так, будто просит от его сил поддержки. И вновь говорит. Вот же напасть! Всего какую-то минуту назад объявился — и уже успел надоесть до зубовного скрежета!       — А ведь ты — признай! — всё равно скучаешь. По тому, что есть у меня, по тому, что ты себе сам позволить не можешь, потому что прикрываешься принципиальностью и стремлением к идеализму, — не затыкается двойник.       Буйволсон напрягается не только внутренне, но и внешне, физически. Крепко сжимает бока шезлонга. Жмурится чуть ли не до боли, слушая знакомый, но в то же время — чужой голос. Собственный голос Буйволсон знает, но этот… этот звучит с какой-то лёгкостью и беззаботностью, которой Буйволсон если не никогда себе не позволял, но редко.       — И что тебе это дало? — продолжал назойливо вещать двойник. — Усталость от службы? Боль из-за потерянных друзей и коллег? Похороны, в которых ты принимаешь участие несколько раз в год, а то и ежемесячно? И шрамы на теле? Разрушенная стрессоустойчивость? Хотя почему я спрашиваю? Ты получил это всё.       Буйволсон вздрагивает от гнева и фыркает. Ему с каждым мгновением сложнее совладать с собой, он всеми силами удерживается от того, чтобы не встать, не вытряхнуть этого беспутного двойника из его шезлонга и не сунуть его рогатой башкой в прохладную морскую воду. Просто игнорировать его уже явно не получится — слишком надоедливый, как видит, что Буйволсон даёт слабину, так продолжает давить.       А с гневом являются мысли, которые он так тщательно скрывал и выгонял из головы долгие годы. Словно в подтверждение мыслей двойник приподнимается, встаёт и приосанивается. Буйволсон смотрит на ту же мощную и мускулистую фигуру, что у него, но не видит на ней шрамов. Не видит усталости и давно прижившейся суровости в глазах.       — Я получил ещё один стресс вдобавок к перечисленному тобой, — цедит Буйволсон, пытаясь сохранить самообладание.       — Ну вот! — торжествующе кивает двойник. — Видишь же, что я прав. Я ведь тоже часть тебя, капитан. И, знаешь, мне надоело сидеть в темноте твоей скучной рогатой головы и ждать, пока ты соизволишь со мной соприкоснуться. — Двойник потягивается, демонстрируя расслабленность, которая была так чужда Буйволсону. Затем смотрит на часы на запястье и кривится: — Да, девочки, любительницы пляжа, запаздывают! Я скучаю!       — Ты — идиот. Хаос. И безответственность. Мой личный стресс. Ты — всё то, с чем мне приходится бороться каждый день на работе! — Буйволсон сжимает кулаки.       — А дома ты от этого избавиться не можешь, несмотря на ласки твоей Анабель. — Двойник не спрашивает, а утверждает. — Ты — просто скука, капитан. Зажатость. Сам себе — вечный стресс. Скажи честно, тебе самому не надоело жить в постоянном напряжении? — И подмигивает.       Странная битва продолжается. Не физическая, а ментальная. Двойник Буйволсона забрасывает его вопросами, провокациями, воспоминаниями о моментах, когда он мог бы позволить себе расслабиться, но не сделал этого. Он напоминает ему о пропущенных отпусках, о вечерах, проведённых за работой вместо встреч с друзьями, о каждом моменте, когда он ставил долг выше личного счастья. Буйволсон с плохо подавляемой злостью возражает, а в глубине души — чувствует, как под ногами начинает дыбиться почва.       — Помнишь, как вы могли бы поехать на отдых на реку, когда был тот чудесный солнечный день? Но нет, ты решил, что нужно разобрать отчёты. А я бы там плавал, загорал, наслаждался жизнью! — двойник театрально вздыхает.       Буйволсон чувствует, как его внутренний стержень начинает шататься. Слова двойника попадают в самые уязвимые места. Он всегда был сильным, но сейчас — чувствует себя уязвимым, как никогда раньше.       — Ты не понимаешь. Есть вещи важнее сиюминутных удовольствий. Есть ответственность. — Буйволсон пытается отбиться, но его голос звучит уже менее уверенно.       — За что? Чтобы быть вечно недовольным, вечно подвергаться стрессам? Смотри на меня — я вообще не парюсь, — усмехается двойник, потом оборачивается, машет кому-то и довольно заявляет: — А вот и девочки!