И вот, мы снова здесь

Утро окутывало город звенящей тишиной. Тишина была настолько густой, что даже привычные уличные звуки казались приглушенными, словно кто-то убавил громкость мира. Я неспешно брёл по проторенной тропинке к школе, мимо однообразных фасадов домов, выстроившихся в ровные шеренги, через перекресток, где светофор, казалось, нарочно задерживал красный свет чуть дольше положенного. Тёплый, чуть влажный воздух обволакивал кожу, как это бывает только в самом начале осени, когда лето ещё не сдало свои права окончательно. Сегодня я возвращался в литературный клуб, в это уютное убежище слов. На первый взгляд, всё было как обычно: знакомый кабинет, лица ребят, немного писательских разминок и чаепитие. Но внутри меня роилось необъяснимое, щемящее волнение, сродни тому, что испытываешь, приближаясь к долгожданной встрече, где тебя уже с нетерпением ждут. Поднимаясь по скрипучей лестнице к кабинету, я вдруг заметил, что дверь в клуб слегка приоткрыта. Ничего необычного, но щель показалась какой-то неестественно ровной, словно кто-то намеренно оставил её именно такой ширины, соблюдая некую строгую геометрию. Сердце ёкнуло. Я коснулся прохладной дверной ручки и осторожно толкнул дверь. — О, ты пришёл! — радостный, немного наигранный голос Сайори прозвенел в комнате, словно реплика, заученная наизусть. Она подскочила ко мне, одарив такой искренней, лучезарной улыбкой, что я почти забыл о терзавших меня сомнениях. — Конечно, — ответил я, и улыбка сама собой расцвела на моём лице в ответ. В комнате уже собрались все члены клуба. Моника, как всегда, стояла у окна, погруженная в записи в своём неизменном блокноте. Нацуки хлопотала возле коробки с выпечкой, расставляя капкейки в безупречном порядке. Юри, верная себе, примостилась в углу с книгой, отгородившись от мира стеной из страниц. Всё выглядело знакомо, уютно и привычно, словно я вернулся домой после долгого и утомительного путешествия. — Сегодня у нас особенная встреча, — провозгласила Моника, отрываясь от своего занятия и обращаясь ко всем с лучезарной улыбкой. — Мы начнём с лёгкой разминки для ума, а затем поделимся своими новыми стихами. Ну и, конечно же, у нас есть угощение! — Угощение! — довольно воскликнула Нацуки и, лукаво взглянув на нас, гордо пододвинула коробку с аппетитными капкейками ближе к центру стола. — Сначала еда, а потом творчество. Так намного правильнее! Подкрепиться вдохновением – это ключ к успеху! Я присел за стол, и атмосфера в комнате показалась удивительно мирной и безмятежной. Мы непринуждённо болтали о пустяках: об учёбе, о капризной погоде, о том, что в магазине рядом со школой снова поменяли ценники. Я внимательно слушал голоса девушек, и меня не покидало ощущение, что всё звучит как-то… слишком гармонично, выверено до мелочей. Ни перебиваний, ни неловких пауз, ни малейшего диссонанса. Словно разговор был тщательно срежиссирован и идеально отрепетирован. Когда пришло время отведать капкейки, я взял один. Крем был искусно уложен аккуратной спиралью, ровной до миллиметра, будто созданной машиной, а не человеческой рукой. Я откусил кусочек – вкус был восхитительным, как всегда у Нацуки. Только вот сахарная крошка, рассыпанная сверху, оставалась неподвижной, даже когда я нечаянно коснулся её пальцем. Я быстро отмахнулся от этой навязчивой мысли, решив, что мне просто показалось. — Ну как? — спросила Нацуки, слегка приподняв подбородок в ожидании похвалы. — Очень вкусно, — искренне ответил я, наслаждаясь тающим во рту десертом. Она расплылась в довольной улыбке, удовлетворённо кивнув. Моника объявила, что настало время для короткой писательской разминки. «Пять минут – и любая тема, которая придёт в голову», - произнесла она, лукаво подмигнув. Передо мной лежал девственно чистый лист белоснежной бумаги. Я взял ручку и начал старательно выводить слова. Первое предложение легло на бумагу легко и непринуждённо, второе последовало за ним без малейшего усилия… но на третьем я вдруг замер в нерешительности. Мысль внезапно оборвалась, и вместо ожидаемого слова на бумаге остался пустой пробел, зияющая брешь в потоке сознания. Я отчаянно хотел продолжить, но не смог, словно кто-то выключил свет.

ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ИДЕАЛЕН?

Я погрузился в раздумья. Это было странно. Слово ведь было где-то рядом – я отчётливо чувствовал его присутствие. Оно словно застыло на кончике пера, готовое сорваться, но так и не решалось перенестись на бумагу. Я попытался подобрать другое слово – и снова почувствовал ту же необъяснимую пустоту. Охваченный тревогой, я оглянулся. Девушки, казалось, не замечали моего замешательства. Они сосредоточенно писали, не отрываясь от своих листов, словно ничего необычного не происходило. Их бумага без проблем заполнялась ровными строчками, складывающимися в осмысленные предложения. — Что-то не так? — тихо спросила Юри, заметив мой потерянный взгляд. — Да, всё не так. Скорее всего это из за того что твой живот ещё не вскрыт, а кишки не разбросаны по клубу. — Наверное, просто задумался, — уклончиво ответил я, стараясь скрыть своё замешательство, и машинально прикрыл блокнот ладонью. Она едва заметно улыбнулась и снова опустила глаза в свой лист. На секунду мне показалось, что в её руках вместо обычной закладки блеснул тонкий, острый нож для бумаги, но, моргнув, я увидел лишь привычную шёлковую ленточку, заложенную между страницами. Мы продолжили занятие. Все по очереди зачитывали свои заметки, живо обсуждали их, смеялись. Всё шло своим чередом, легко и непринуждённо. Но чем дольше я сидел в этой комнате, тем сильнее ощущал, что в этой искусственной обычности есть что-то чрезмерное, навязчивое. Как будто комната отчаянно старалась казаться «идеальной»: ровный, льющийся откуда-то сверху свет из окна, одинаково тихие, приглушённые шаги в коридоре за дверью, одинаковые, выверенные до секунды паузы между словами. В какой-то момент Моника подошла к старому, скрипучему шкафу и достала оттуда несколько стопок одинаковых тетрадей. — Если кому-то нужно – берите, здесь всегда есть запас, — сказала она, ласково улыбаясь. Заинтригованный, я решил взглянуть. Тетради лежали аккуратными стопками, все как одна, абсолютно идентичные, без каких-либо подписей или отличительных знаков. Я открыл одну наугад. Страницы были исписаны одним и тем же повторяющимся предложением: «Мы должны быть идеальными». Снова и снова, от первой страницы до самой середины. Почерк аккуратный, монотонный, повторяющийся, словно отпечатанный на машинке. Прими свою судьбу Меня пробрала дрожь. Я быстро захлопнул тетрадь и поспешно вернул её на место. Когда я повернулся, Сайори уже стояла рядом, вплотную ко мне. — Ты выбрал что-нибудь? — спросила она весело, словно ничего не заметила. — Нет… пока нет, — ответил я, стараясь говорить как можно более спокойно, чтобы не выдать своего волнения. Она одарила меня ещё более широкой улыбкой, и на мгновение её улыбка показалась мне какой-то натянутой, неестественной… напряжённой. Но, возможно, это было лишь моё разыгравшееся воображение. — Ничего страшного, — сказала Моника, внимательно наблюдая за мной. — Главное – никогда не забывай писать. Даже если иногда кажется, что слова застряли где-то внутри и никак не хотят выходить наружу. Я кивнул, хотя в груди снова болезненно отозвалось то странное, гнетущее чувство, будто где-то между строк, между словами остаётся зияющая пустота, невидимая никому, кроме меня. Когда занятие, наконец, закончилось, я поспешно вышел в коридор, жадно глотая свежий воздух. Время, похоже, пролетело незаметно: за окном солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые оттенки. Я машинально посмотрел на часы – стрелка секундомера на мгновение замерла, дрогнула, сделала несколько судорожных рывков и только потом, словно неохотно, продолжила свой неумолимый бег. Я пожал плечами, пытаясь отогнать навязчивые мысли, и направился домой. В школе было тихо и спокойно. Только в голове упорно, навязчиво звучала знакомая фраза, прочитанная в тетради, выжженная в памяти раскалённым клеймом: Мы должны быть идеальными.