Глава 2: Побег, или «Хочешь мира – готовься к побегу. Хочешь побега – готовь печеньки»

Мой вопрос повис в воздухе, настолько плотный, что его, казалось, можно было потрогать и отложить в сторону, как неудобную подушку. Система при мысленнои разговоре издала звук, похожий на перезагрузку старого нокиа.

С точки зрения протокола «Лже-Святая: Основной пакет основных услуг», Верховный Жрец обязан обеспечить вас:

а) покоями, соответствующими рангу (категория «Роскошь, но без излишеств, чтобы народ не роптал»);

б) гардеробом (не менее десяти парадных облачений, тридцать повседневных и один «для посещения близких», но об этом позже);

в) доступом к целевым фондам храма (раздел «Представительские расходы Святой»).

Это стандартно. Если не ошибаюсь, то это как в том вашем сериале про контрабандиста и пса: «Делай раз, делай два, но не воруй у своего босса»».

Я уставилась в потолок удивлённым взглядом, во мне бушевала буря, которая хотела придушить систему и Бога давшего мне Святую силу. "Во-первых, это был не контрабандист, а наёмник. Во-вторых, он говорил куда умнее. В-третьих, твоя аналогия хромает на все "четыре лапы". Чтобы получить всё это, мне нужно прийти к человеку, который знает, что я лже-святая, и которому выгодно, чтобы я тут сидела тихо, и сказать: «Здрасьте, я ваша самозванка, выдам себя с потрохами за шмотки и бутерброды»? Блестяще. Это как псу сказать: «Держи котлету, но только не лай, когда я буду выносить из дома телевизор».

Анализ аналогии… Обнаружены логические нестыковки. Вы не собираетесь выносить телевизор. У вас его нет. Но сарказм зафиксирован: 99%. Я лишь предлагаю оптимальные пути улучшения текущих условий существования. Вы же любите слово «оптимальный»?

" Я люблю слова «отстань», «тишина» и «где тут выход». Всё остальное — от лукавого и от твоего неправильно настроенного алгоритма." Я сгребла жалкие пожитки в узелок, который получился размером с маленький кошачий лоток. Три платья, пахнущие затхлостью и отчаянием, корсет, который, кажется, вот вот испустит свой последний вздох, пятнадцать серебряных — смехотворная сумма для любой нормальной семьи, но, как я с горькой иронией подумала, и очень плохой стартовый капитал для беглянки. Главное — дожить до того момента, когда его можно будет увеличить. Я прислушалась. За дверью царила тишина, та самая, тревожная тишина, что бывает после скандала. Сэт, наверное, всё ещё стоял в столовой, пытаясь понять, что только что произошло. У меня была небольшая фора. Память Лилии, та её часть, что отвечала за инстинкт самосохранения и знание скрытых ходов, услужливо подсказала маршрут. Не к парадным вратам, где стражники в сияющих латах смотрели бы на меня как на диковинную зверушку, а к служебному выходу в восточном крыле. Туда, где вывозили кухонные отбросы, принимали поставки дешёвого вина для низших жрецов и где, если верить слухам, одна из служанок завела романом с конюхом. Место, пронизанное запахом реальной жизни — не всегда приятным, но честным. Я выскользнула из комнаты, прижавшись к стене. Камень был холодным и шершавым под ладонями. Коридоры здесь были уже, ниже, без позолоты и витражей. Только факелы в железных держателях, отбрасывающие пляшущие тени. Я шла, стараясь слиться с этими тенями, чувствуя, как учащённо бьётся сердце — от страха, да, но больше от странного, почти головокружительного чувства свободы. Я делала шаг, и шаг этот был моим. Не Лилии, не системы, не Бога, который откуда-то свысока наблюдал за этой суматохой с довольным видом. Мой.

Предупреждение: вы покидаете зону прямого контроля и усиленного подавления Храма Света. Искусственные ограничители на истинную природу вашей силы ослабевают. Возможны спонтанные проявления. Рекомендую осторожность. И глубокое дыхание.

— Спонтанные проявления чего? — прошипела я мысленно, пробираясь мимо груды пустых бочек. — У меня нет никакой «истинной природы»! У меня есть только желание затеряться и начать всё с чистого, предпочтительно неброского, листа! Внезапно в груди что-то ёкнуло. Не больно. Скорее… как будто расправили скомканный листок бумаги. Тепло, тихое и упрямое, полилось из какого-то центра наружу, разливаясь по жилам. Оно было похоже на первый глоток горячего какао в стужу — непривычное, но бесконечно желанное. Кончики моих пальцев, бледные и исцарапанные, слабо засветились изнутри мягким золотистым светом. Я замерла, уставившись на них. «Нет. Нет-нет-нет-нет». Под ногой хрустнула прошлогодняя ветка которую никто не убирал, валявшаяся в углу. Я вздрогнула от звука и посмотрела вниз. На месте хруста, прямо на каменном полу, пробился крошечный, но яростно-зелёный росток. Он был не больше ногтя, но он БЫЛ. Посреди храма, в тёмном коридоре для слуг. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Это не было силой Лилии. Той самой жалкой, «почти нулевой» силой, которую так старательно выбивал из неё отец. Это было что-то другое. Что-то глубокое, древнее и… радостное. Оно пело тихую песню, которую слышала гдето вглубине мыслей только я. И эта песня говорила о жизни. Простой, настырной, пробивающейся сквозь камень жизни. А потом пришло Оно. Присутствие. Не голос, не образ. Ощущение. Будто всё небо, всё солнце и вся безмятежная глубина летнего дня сконцентрировались в одной точке и уставились на меня. В этом взгляде не было оценки. Только безграничное, ошеломляющее, немного глуповатое ДОВОЛЬСТВО. Как у кота, который не только поймал мышь, но и обнаружил, что мышь тащила с собой целую связку колбасы. Это был Бог. Тот самый, чьё имя я должна была прославлять. И он был счастлив. Счастлив, что его игрушка наконец-то зашевелилась и засветилась. Ярость поднялась во мне такой волной, что на мгновение перекрыла и страх, и изумление. Меня НЕ СПРОСИЛИ. Меня ВПИХНУЛИ. Меня НАЗНАЧИЛИ на роль, от которой я отказывалась всеми фибрами двух душ! — Нет! — выдохнула я в полумрак, и моё шипение было таким же яростным, как у кошки, на которую наступили. — Я не хочу! Я не буду! Уволить! Уволить по статье «несогласие с божественной политикой»! Ищи себе другую! Я ухожу в запой! В декрет! В… в бессрочный отпуск по уходу за комнатным кактусом! В ответ на мой тихий вопль меня окутала волна такого тёплого, такого всепроникающего обожания, что я чуть не села на пол. Это было похоже на то, как тебя накрывают двумястами пуховыми одеялами в июльскую жару. Бог не слушал моих аргументов. Он просто радовался. Его Святая зажглась! Ура! «Ладно, — подумала я, сжав челюсти так, что заболели виски. — Не хочешь по-хорошему, значит ты фанат принудительного благословения? Будешь иметь дело с самой упрямой, самой ленивой и мастером саботажа, а не Святой во всей твоей, наверное, бесконечной истории. Посмотрим, кто кого переживёт». Я выскользнула через низкую, покосившуюся дверь наружу. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, свежий, пахнущий свободой, влажной землёй и далёким дымком. Я сделала глубокий вдох. И побежала. Не изящно, не грациозно, а так, как бегут, спасая свою шкуру, — короткими, частыми шажками, прижимая узелок к груди. Я бежала, пока в боку не закололо, а дыхание не стало рваться из горла клокочущими спазмами. Остановилась у старого дуба на окраине леса, который начинался сразу за храмовыми землями. Оглянулась. Храм Света возвышался вдали громадным тёмным силуэтом, утыканным редкими огоньками, как брошенная игрушка какого-то гиганта. И тут меня накрыло. Не Бог. Не сила. А простая, человеческая, всепоглощающая усталость. За почти одну неделю я пережила пробуждение в новом теле, семейную склоку, путешествие в карете, голод, встречу с жрецом, попытку увольнения и побег. Мои ресурсы были исчерпаны. Я сползла по стволу дуба на землю, прислонилась к нему спиной и закрыла глаза. Адреналин отступил, оставив после себя пустоту и лёгкую дрожь в коленях.

Показатели жизнедеятельности: низкие, но стабильные.

Эмоциональный фон: «Хочу спать и чтобы все отстали».

Рекомендация: найти укрытие.

Данные сканирования показывают заброшенное святилище старого культа в 2.3 километрах к северо-востоку.

Уровень угрозы: минимальный.

Наличие базовых удобств: подтверждено.

Есть даже… подушки.

Я даже не открыла глаз. — Подушки? — хрипло переспросила я.

Две штуки. Набиты, судя по спектральному анализу, сушёным папоротником и мятой.

Качество неидеальное, но для текущих условий — роскошь.

Подушки. После каменного пола в комнате Лилии, после тряски в карете, после всего… подушки звучали как песнь сирен. Грязный, низкий приём. И чертовски эффективный. — Веди, — простонала я, с трудом поднимаясь на ноги. Дорогу находила не я. Мои ноги просто несли меня, повинуясь тихим, едва уловимым подсказкам системы: «Сверните за тот валун, похожий на спящего медведя», «Здесь ручей, перейдите по камням», «Осторожно, корень». Сила внутри, та самая настырная тёплая штука, тихо булькала, будто говоря: «Всё хорошо, мы идём домой». Я злилась на неё, но злилась уже без запала. Сквозь усталость. Святилище оказалось не столько заброшенным, сколько… покинутым. Небольшое каменное здание, почти полностью скрытое под плащом из плюща и дикого винограда. Дверь, когда я осторожно толкнула её, отворилась с тихим скрипом, но не рассыпалась. Внутри пахло старой древесиной, пылью и сухими травами. Лунный свет, проникавший через отверстие в крыше, выхватывал из мрака простой алтарь без икон, грубый стол, скамью и… да. Кровать. Узкую, деревянную. И на ней — два плоских, потрёпанных, но невероятно желанных предмета. Подушки. Я рухнула на кровать лицом вниз, уткнувшись носом в подушку. Пахло мятой и временем. Это был лучший запах в мире. «Завтра, — промелькнула последняя мысль перед тем, как сознание поплыло в тёплые объятия забытья. — Завтра подумаю. Обо всём. О силе, о Боге, о побеге. А сегодня… сегодня я просто сплю». Снаружи, на пороге, где я стояла минуту назад, из земли пробился ещё один крошечный росток. На этот раз — с крошечным бутоном. Мир, казалось, затаил дыхание, ожидая, что же будет дальше. А в небесах кто-то очень могущественный довольно ухмыльнулся и принялся… ну, что там делают боги? Наверное, строить планы. Грандиозные, немыслимые планы, в центре которых оказалась одна очень уставшая, очень упрямая девушка спящая на подушке из папоротника. И где-то в храме Верховный Жрец Сэт стоял у окна, смотря в ту сторону, куда скрылась его лже-святая. В его руке он сжимал оброненную ею при беге золотую заколку — жалкую, потёртую вещицу. Его лицо было непроницаемым, но в зелёных глазах была буря из недоумения, страха и чего-то ещё, очень похожего на интерес. Он что-то упустил. Что-то важное. И теперь ему предстояло это найти. До того, как это найдёт кто-то другой. Или до того, как это «что-то» само решит о себе напомнить. И от этого на душе у него было и тревожно, и… странно светло.