Life cycle I. Worker of the Swarm

      Цикл 1. Рабочий.       Нельзя сразу стать нами. Нужно пройти долгий путь. Нужно изучить свой Рой с самого основания. И мы начали своё обучение с доли рабочего. После появления и обучения основам нашего существования, мы, вместе с остальным выводком, отправились в омуты трансформации. Это огромные полости в нашем доме, заполненные густым, светящимся бульоном мутагенов. Запах ошеломлял — смесь тысячи химикатов, концентрированной жизни и боли. Но страха не было. Было предвкушение.       Другие дроны-личинки заползали в них и шли на самое дно. Там нам не нужен был газ для дыхания, он содержался в самих мутагенах, проникая через нашу податливую кожу. Мы ползли дальше, ведомые невидимым зовом, волей Роя, что отдавалась эхом в каждой капле этой жидкости. Она оставила нас перед маленьким озерцом, в которое мы зашли одни. И мы, как и все остальные, пили. Долго пили, множество подциклов подряд.       Это больно. Каждая клетка нашего тела кричала, разрываясь и перестраиваясь. Мягкая плоть личинки твердела. Внутренности меняли своё положение. Выросли конечности с когтями, а за ними и базовый хитин — это полностью застывшая биомасса, прочная и лёгкая. Когда мы выпили всё, то стали другими. Мы выросли во много раз. У нас появились восемь ног, покрытых хитином и волосками. Мы стали рабочим. Но не обычным рабочим, а с особым строением, допускающим дальнейшие изменения. Тогда-то мы впервые узнали о мире за пределами яслей.       Наш мир, мир рабочего, был прост и беден на ощущения. Это был дар. Лишние чувства лишь отвлекали бы от великой цели — труда во благо Роя. Зрение стало рудиментарным. Мы видели мир как размытые пятна света и тени, тепла и холода. Слух улавливал лишь громкие, резкие звуки и ритмичный стрёкот собратьев. Нашим главным чувством стало осязание и хеморецепция. Мы ощущали мир клешнями и пробовали его на вкус антеннами.       Подцикл: Сборщик.       Нашей первой задачей стала работа в сельскохозяйственных бассейнах. Это были гигантские пещеры, где в питательной среде выращивалась первичная биомасса — основа всего. Воздух здесь был густым, влажным и пахнул кисловатой сладостью брожения. Мы, тысячи и тысячи рабочих, стояли по брюхо в тёплой, желеобразной массе.       Угроза здесь была не в клыках и когтях. Угроза была в цифрах. В уровне бассейна, который должен был опуститься на определённую отметку к концу цикла. Невыполнение плана означало, что какая-то часть Роя останется без доли ресурса. Это было немыслимо. Поэтому мы работали.       Наши передние клешни превратились в широкие совки. Движения были отточенны тысячами лет эволюции. Зачерпнуть. Передать. Повернуть. Снова зачерпнуть. Ритм был медитативным. Стрёкот тысяч рабочих сливался в единый гул, единую мантру труда. Мы не общались. Нам не о чем было говорить. Всё было ясно без слов. Если один из нас падал, увязнув в массе, другие вытаскивали его и ставили в строй. Если он не мог продолжать, от старости, физических дефектов или иных неясных для нас причин, его тело просто становилось частью собираемой биомассы. Потери были запланированы. Мы были ресурсом.       Мы не чувствовали усталости. Мы не чувствовали скуки. Мы чувствовали лишь одно — коллективное удовлетворение, когда густая жижа медленно ползла вниз по отметкам на стене пещеры. План будет выполнен. Рой будет накормлен. В этом состояла единственная радость, доступная рабочему. И она была всеобъемлющей.       Подцикл: Утилизатор.       После циклов в сельскохозяйственных бассейнах феромонный след сменился. Новый зов был тяжелым, густым, с выраженными нотами разложения и едкой химической очистки. Он вел вниз, в самые глубины улья, в его скрытую пищеварительную систему. Здесь не пахло жизнью — здесь пахло ее оборотной стороной: распадом, ферментацией и прагматичным перерождением.       Мы попали в бесконечные лабиринты тоннелей-клоак, где по желобкам и каналам струились, булькали и хлюпали отходы жизнедеятельности всего Роя. Остатки питательного геля, сброшенные при линьке хитиновые покровы, органический и неорганический мусор из всех секторов, даже маленькие остатки тел — всё сливалось в эти бурлящие потоки. Нашей задачей была не просто уборка, а сортировка. Наши передние конечности видоизменились: клешни, бывшие совками, превратившись в сита и фильтры. Специальные железы в наших челюстях выделяли сложные ферменты, позволявшие на вкус и запах идентифицировать состав проходящей массы.       Мы просеивали этот бесконечный поток, пробуя его на вкус, отделяя ценные фракции, которые можно было немедленно вернуть в цикл производства биомассы, от бесполезного балласта, подлежащего окончательному разложению в кислотных озерах. Работа была монотонной, грязной и мерзкой, лишенной всякого намёка на творчество. Но в ней заключалась своя, суровая и великая цель. Мы были почками и печенью Роя, фильтрующими его кровь от ядов. Мы были залогом его чистоты и здоровья, не дающим системе захлебнуться в продуктах собственного метаболизма. Именно здесь, в этих смрадных тоннелях, мы на физическом, тактильном уровне научились ценить порядок не как абстрактную идею, а как жизненную, физическую необходимость. Хаос здесь пах смертью и отходами, а порядок — здоровьем.       Подцикл: Рециклификатор.       Иногда в общем потоке отходов появлялись аномалии. Более крупные, сложные объекты, требующие особого подхода. Тела. Тела воинов, павших на внешних или внутренних рубежах. Тела рабочих, раздавленных в результате обвала. Тела мутантов, утилизированных патрулями. И тела врагов — чужие, странно пахнущие, с тысячами торчащих мягких волосков по всему телу, одетые в примитивные неорганические материалы.       Мы были скурпулёзны, докладывая о каждой такой аномалии феромонным следом и со временем нас перевели в специальные герметичные цеха Рециклификации. Воздух здесь был холодным, обеззараженным едкой слизью, и пах терпким запахом свежей гемолимфы. Наши инструменты снова изменились под новые нужды — клешни сузились и заточились, стали острее, обрели серповидную форму, идеальную для расчленения и прямую форму для вскрытия.       Наша задача была безэмоциональной и максимально эффективной. Мы разбирали тела на составные части. Прочный хитин отделялся и отправлялся на переплавку для производства брони нового поколения. Мягкие ткани отделялись и направлялись в чаны ассимиляции для переработки в высококачественную питательную пасту. Даже остатки иноплеменного феритосодержащего снаряжения, примитивного по сравнению с нашими идеальными клешнями, тщательно сортировались и отправлялись специалистам для изучения или для дальнейшей утилизации. Ничто не пропадало зря. Смерть не была концом; она была этапом в великом цикле перераспределения ресурсов Роя.       Мы работали быстро и точно, погружаясь иногда с головой в гемолимфу. Мы не испытывали ни отвращения, ни триумфа. Именно здесь, разбирая на части то, что ещё вчера, а иногда и во время утилизации, было живым, дышащим существом (пусть и сбойным или враждебным), мы впервые на невербальном, подсознательном уровне столкнулись с хрупкостью жизни во всём его многообразии. И одновременно — с безжалостной, несокрушимой мощью Роя, который включал в себя даже запланированную массовую смерть, перерабатывая её себе на пользу.       Подцикл: Строитель.       После нескольких циклов в залах рециклификации нас перевели. Новый зов, новый феромонный след привел нас в растущие сектора улья. Здесь воздух был суше, пахло застывающей органикой и газами от работы трутней-сварщиков. Одно посещение, одно биологическое обновление в обжигающей жиже трансформационного бассейна, и наш мир сменил фокус с примитивно-химического на тактильный.       Теперь мы ощущали вибрации. Глухой гул от тысяч рабочих, создающих новые тоннели. Едва заметная дрожь от шагов воинов на патрульных маршрутах этажами выше. Нашей задачей была черновая работа. Для другой наши тела и разумы были не способны. Мы получали полужидкую строительную биомассу по широким венам-трубопроводам и придавали ей форму. Наши клешни теперь работали не как совки или серпы, а как шпатели и резцы, а наше ротовое отверстие теперь постоянно и изобильно выделяло ферменты, которыми обильно смазывался весь строительный материал. Мы могли сделать его более густым или более жидким. Мы выравнивали стены, формировали ячейки для будущих личинок или чего-то иного, укрепляли своды, ремонтировали старые тонели.       Однажды мы работали над созданием новой крупной камеры. Пространство должно было стать инкубатором. Сложная задача — требовалась идеальная сферическая форма для правильной циркуляции тепла. Хотя мы этого всего не знали, лишь ощущая необходимость сделать правильную сферу. Мы работали в своей обычной ритмичной манере, когда почувствовали неправильную вибрацию. Стена, которую мы возводили, гудела на иной частоте. В ней был дефект. Не запланированная аномалия материала. Пустота.       Мы издали короткий, резкий стрёкот — сигнал тревоги для рабочих. Работа вокруг нас замерла. Мы не знали, что делать дальше. Наш уровень компетенции не включал решение каких-либо проблем, только исполнение приказов. И тогда появился он. Трутень-специалист.       Он разительно отличался от нас. Его хитин был гладким, почти полированным. Всего четыре тонких ноги для ходьбы — но зато четыре сложных, многосуставных манипулятора росли из его груди. Его голова была куда крупнее, тело более антропоморфным и сложным чем у нас, а сложные фасеточные глаза изучали стену с такой концентрацией, которой мы были лишены. Он подошёл к нам. Мы замерли. Один из его манипуляторов мягко коснулся нашей антенны.       Мир взорвался. Это не было похоже на грубый информационный пакет от няни. Это был точный, многослойный поток данных, который мы даже полностью осознать не могли. Мы увидели дефект его глазами — не как смутное ощущение неправильности, а как трёхмерную точную схему. Мы узнали причину — ошибка в составе биомассы. Мы получили приказ — точный, комплексный, состоящий из сотен микродвижений, которые мы должны были совершить.       Наше тело начало двигаться само, ведомое его направляющей волей. Наши клешни вскрыли дефектный участок. Мы впрыснули особый фермент из желез во рту, чтобы размягчить материал. Затем мы заполнили пустоту новой порцией биомассы, уплотняя её под строго выверенными углами. Специалист редко отрывал от нас свою антенну, пока работа не была закончена. Затем он убрал её. Поток информации прекратился. Мы снова стали простым рабочим. Он издал короткие одобряющие щелчки и двинулся дальше, проверять работу других.       Мы не испытали гордости. Но мы испытали сопричастность. Мы стали на мгновение инструментом более высшего разума. Он не просто знал больше, он буквально был иным, на много ступеней превосходя нас так же, как мы превосходим неразумных жуков. Мы прикоснулись к сложности мира, лежащего за пределами простого труда и нашего понимания.       Подцикл: Ксеноняня.       Возможно, именно наша аккуратность и безупречная эффективность в цехах рециклификации и в строительстве улья была замечена. А возможно, всё еще работал тот самый, давний «сбой» — искра любопытства, проявленная в питомнике. Нас снова перевели. На этот раз — назад, к истокам. В ясли. Но не в обычные, а в экспериментальный питомник.       Это было место, куда допускались лишь немногие. Здесь, в стерильной, наполненной мягким голубым светом тишине, выращивались и изучались личинки с модифицированным кодом, а также — возможно, впервые в истории Роя — инкубировались яйца, добытые во время рейдов на поселения зверей. Нашей задачей было примитивное обслуживание сложных мутагенных ванн и капсул для этих особых подопечных. Мы дотошно очищали камеры от отработанного материала, кормили выводок на некоторых этапах, регистрировали грубые отклонения в их развитии, вроде лишней головы или отсутствия конечностей.       Мы были помощниками садовников, выращивающих самый странный и потенциально самый ценный урожай Роя. Мы видели, как из коконов появляются не только новые рабочие и воины, но и существа с невиданными свойствами. И мы видели, как развиваются чужие — маленькие, слепые, беспомощные щенки или детеныши рептилий, лишенные коллективного разума с рождения. Мы смотрели, как няни прикасались к ним, пытаясь передавать им базовые пакеты информации, пытаясь заложить в их хаотичное сознание основы логики Роя. Мы утилизировали их и уносили тела, когда дроны-няни передавали сигналы о неудаче.       Наблюдая за ними, мы чувствовали не просто удовлетворение от работы. Мы чувствовали нечто новое, не заложенное в нас специально. Любопытство. Интерес. Мы видели в их глазах не искру знания, какая бывает у всех рабочих или войнов, а искру индивидуальности. И это одновременно пугало и завораживало, хотя это и слишком громкие слова для чувств, которые испытывали мы, будучи рабочим. Рой, видя нашу аккуратность, терпение и этот пробуждающийся, нестандартный интерес, сделал свой вывод. Наш потенциал был слишком велик для роли рабочего. Мы были готовы к следующему, качественному скачку. Нас ждала новая боль, новая трансформация и новый, невообразимо более сложный мир.