XVIII – Неизбежность.

Под ногами приятно поскрипывали деревянные половицы, когда Шинобу уже возвращалась в свою комнату, переодетая в лёгкое домашнее кимоно после бани. В дальнем углу коридора пространство мягко освещала масляная лампа, хоть в такое время здесь практически не бывает гостей.  Кроме особых случаев. Или сегодняшнего вечера, когда она впервые останется здесь не одна.  Внутри комнаты её также встретил мягкий свет лампы. Воздух был тёплым и спокойным, пах рисом и зелёным чаем. На татами у низкого столика сидел мужчина, от вида которого её сердце мгновенно стало биться чаще.  Всё ещё одет в форму истребителя, лишь хаори аккуратно сложено рядом, чтобы не было слишком жарко. Гию сидел прямо, почти неподвижно, словно ждал её уже очень давно. Перед ним уже стоял заботливо разложенный ужин: чашки на пару, горячий чайник, тарелки с рисом и тушёными овощами. Простая еда, приготовленная руками помощниц. Всё выглядело так по-домашнему, что сердце у Шинобу невольно сжалось. Она остановилась на пороге и на миг растерялась. На самом деле, она совсем не ожидала, что они будут ужинать вдвоём. У неё были силы только дойти до постели и рухнуть, но вместо холодной тишины комнаты её встречало чьё-то такое заботливое внимание. Настоящее.  В груди кольнуло ощущение, будто её… ждали. Не как столпа, не как наставницу, не как старшую сестру для всех этих детей, а просто как женщину. Как близкого человека. Она ведь этого так сильно хотела? Томиока поднял на неё взгляд, мгновенно очертив им вошедшую женскую фигуру. Сейчас, после бани, Кочо действительно выглядела намного лучше: её щеки зарумянились, лицо посвежело, тело больше не сковывала жесткая ткань формы. Он невольно вспомнил все те разы, когда ему приходилось видеть её после купаний, и это непроизвольно отдалось пульсацией внизу живота. Шинобу всегда выглядела красиво и невероятно привлекательно, хоть раньше он и не придавала этому такого большого значения. Теперь придаёт.  Нет, не время об этом думать. Сегодня он не позволит своим мыслям уйти в такие дебри. Ещё совсем недавно в оранжерее она выглядела очень измотанной и уставшей, наверняка её также мучала бессонница. Его тоже. Обоим не помешает отдохнуть.  — Тебе нужно поесть, — наконец заговорил Гию, будто отвечая на её немой вопрос. — Мне кажется, что ты похудела за эти дни.  Шинобу почувствовала, как её уши и щёки предательски запылали.  Не хотела в себе этого замечать, но она действительно просто не могла не похудеть. У неё был плохой аппетит, ела совсем мало, а из-за её срыва с ядом прошлой ночью… Кажется, тогда её вывернуло абсолютно всем, что попадало в её организм в последние дни. Желудок постоянно болел, из-за чего сегодня поесть она так и не рискнула.  Кочо не знала, что ответить, и поэтому лишь тихо прошла внутрь, стараясь не выдать смущения. Села напротив, подогнув под себя ноги и осторожно поправив края кимоно. Молча взяла палочки и коснулась риса, будто проверяя, не сон ли это. Тишина больше не давила. Она была мягкой, тёплой и почти уютной. Не нужно придумывать слов, чтобы заполнить её. Прямо как тогда, в милой гостинице, после их несдержанного поцелуя.  На душе стало легче.  Она ела медленно, крошечными кусочками, и всё же то и дело ловила себя на том, что украдкой смотрит на него. Каждый раз замечала, что Гию тоже наблюдает за ней, словно во время каждого глотка она могла поперхнуться. В этой простой заботе было больше нежности, чем во всех её продуманных улыбках за долгие годы, а она даже не знала, что Томиока умеет быть… таким.  — Неужели ты взял это занятие на себя? — она чуть улыбнулась, опуская глаза в тарелку. — Вот уж сюрприз.  — Что? — Гию замер, не сразу поняв. — Ужин. На миссиях это почти всегда падало на мои плечи, — девушка коротко пожала плечами, вспоминая, что за еду действительно в большинстве случаев отвечала именно она. — Это было несправедливо.  Томиока тяжело выдохнул, словно сам был недоволен таким раскладом событий. Девушку же это заставило улыбнуться уголком губ. Всё же ей очень приятно получать такую заботу по его инициативе.  — Я думал, что ты просто не доверяешь моему вкусу, — пробормотал Гию.  — Единственный, кто тут не доверяет Вашему вкусу, господин Томиока, это Вы сам, — шутливо произнесла девушка, на что тот лишь цокнул языком.  Шинобу почувствовала, как внутри всё теплеет от такой простодушной реакции. Что-то очень маленькое и хрупкое внутри неё отозвалось, будто именно в этот миг между ними снова появилось то, чего она так жаждала ощутить — близость. Настоящая, тихая и простая.   Она сделала глоток чая, пытаясь унять внезапное волнение, и вдруг поняла: хоть у неё и отсутствовал аппетит, еда теперь казалась вовсе не рутиной, а маленьким чудом. Даже терапией.  Потому что рядом с ней был этот дивный Томиока.  Позже, когда трапеза была окончена, — Гию всё же пришлось доесть обе порции, несмотря на все его старания хорошенько накормить Кочо — мужчина аккуратно сложил всю посуду обратно на поднос, чтобы отнести на кухню. Комната окуталась мягкой и спокойной тишиной, нарушаемой лишь тихим постукиванием фарфора. — Ложись отдыхать, я всё уберу, — пробормотал Гию, пытаясь как можно осторожнее удерживать все эти хрупкие посудины.  Шинобу не стала спорить, ведь до смерти устала. Переместилась на просторный мягкий футон, который пах цветочным мылом, ведь именно им девочки стирали всё бельё. Почему-то сейчас этот запах показался ей неуместным, поэтому она потянулась к лавандовому саше, которое одиноко лежало на тумбочке. Хотела вдохнуть этот приятный аромат и наполниться тёплыми воспоминаниями, с коими он ассоциировался.  До этого момента не решалась его использовать. После того, как они с Гию поругались, этот запах казался ей лишь напоминаем того, какая же она лживая и ненастоящая. И, всё же, ей не хотелось закрепить в памяти появление именно этих мыслей, когда она слышит запах лаванды.  Девушка улеглась на постель, укрывшись воздушным одеялом. Всё её тело было усталым. Не только от долгого дня, но и от тяжести того, что она сегодня выговорила вслух и сделала вчера ночью. Не смотря на то, что баня и ужин улучшили её состояние, Шинобу всё равно ощущала себя выжатой, как лимон.  Томиока всё ещё стоял рядом, напряжённый, словно не знал, куда себя деть. Его взгляд скользил по комнате, по татами, по её плечам — и снова возвращался к двери. Он колебался: остаться или уйти. Стоять у порога или рискнуть переступить ту самую невидимую грань между ними, которую они сами по глупости и создали.  Отнесет он посуду, и что дальше? Ему вернуться к ней или уйти в свою палату? Гию, конечно, обещал остаться, но ведь они не обсуждали то, где он будет спать.  Или он снова тормозит? — Гию? — окликнула его Шинобу, заметив заминку.  Мужчина вздрогнул от её голоса. Секунду Кочо колебалась сама, а потом, чуть смутившись, сдвинула край одеяла в сторону. Движение тихое и простое, но в нём скрывалось больше откровенности, чем в любых словах. Она с интересом склонила голову набок.  — Да?  — Ты ведь вернёшься? — с надеждой спросила Столп Насекомого.  Томиока застыл, словно её вопрос застал его врасплох. Он посмотрел на неё через плечо серьёзно, даже немного растерянно, будто боялся неверно истолковать её поведение. А чего хотел он сам?  Ответ мгновенно отозвался у него ноющим теплом в груди. Таким давно забытым и первобытным, будто опираясь ему, Гию предаст что-то настолько важное, чего сам ещё не может осознать.  — Я хотел отнести всё на кухню и принять баню, — произнёс он чуть тише, чем обычно. — Так что, если ты устала, то можешь отдыхать… Гию хотел сказать ей: «спи спокойно, не жди меня», но слова застряли в горле. Это прозвучало бы так по-домашнему, что он мгновенно бы начал робеть.   — Ясно, — почти шёпотом ответила Кочо и отвела взгляд.  Девичьи пальцы сжали край скомканного одеяла, которое она ранее зачем-то отодвинула для него. Знала же, что ему точно нужно будет, как минимум, сходить в баню. И, всё же, очень хотела показать, что она ждёт его обратно.  Странные чувства. Когда их захлестывала боль и страсть, то они оба действовали решительно, без капли стыда и страха. А стоило оказаться в спокойной обстановке наедине, когда они могли сами строить свой темп, то мгновенно робели и… должно быть, очень тормозили.   — Шинобу? — его голос прозвучал глухо, будто он сам боялся столкнуть с этой правдой в глаза. Девушка чуть прижала одеяло к груди, глядя на него снизу вверх с какой-то уязвимой прямотой. — Если ты хотел быть рядом… — тихо начала она, — тогда возвращайся поскорее. Ладно? Эти слова простые, но за ними стояло всё: её усталость, её мольба не оставлять её одну, её робкая надежда. Гию ощутил, как сердце болезненно сжалось, словно он слишком долго ждал именно этого. Его грудь сдавило так сильно, что дышать становилось неприятно.  Шинобу хочет, чтобы он вернулся. Она действительно этого хочет. Не сказав больше ни слова, Гию коротко кивнул и вышел из комнаты. Девушка вновь осталась одна в полутёмном помещении, лишь отдалённо слушая его затихающие шаги за дверью. Она лежала на боку, уткнувшись взглядом в складки одеяла, и чувствовала, как сердце бьётся намного быстрее, чем хотелось бы. Хотела бы убедить себя, что всё это не настолько и важно для неё, что он просто вежлив и заботлив, но её «возвращайся поскорее» всё ещё звенели в голове, разливая по телу приятное тепло ожидания.  Она слушала, как шум в коридоре полностью стих. Как раздался совсем тихий звук щелчка закрытой двери бани где-то вдалеке дома. Потом воображение дорисовало остальное: как он с привычной аккуратностью складывает вещи, как обдаёт лицо горячей водой, как в его тёмных волосах путается пар. Наверное, ей и правда посчастливилось не единожды видеть его в таком уязвимом состоянии.  Это оказалось безумно будоражащим воспоминанием.   Минуты тянулись медленно, но сон не приходил. Она прислушивалась к каждому звуку за окном, к редким шорохам в коридоре, пока в груди не стало тревожно: а вдруг он передумает? А вдруг решит, что это было лишним, и уйдёт к себе? Шинобу уткнулась взглядом в потолок, чувствуя, как пальцы невольно сжимаются. «Что же я творю?..» — мысленно укорила себя Кочо, но тут же прикусила губу. Нет, она не ошиблась. Она действительно хотела, чтобы он вернулся. Чтобы в этот раз рядом с ней был не холодный пустой воздух, не собственные мучительные мысли, а живое тепло. Его тепло. Но стоило себе в этом признаться, как в голову тут же полезли новые сомнения. «А если он решит, что я выгляжу жалкой? Что я просто ищу утешения? Что я снова играю?» Эти мысли грызли, будто острые зубы, не давая расслабиться. Девушка стиснула зубы и зажмурилась. Внутри боролись два чувства: страх и желание. Страх, что её уязвимость он вновь истолкует неправильно, что опять разочаруется в ней. И такое охватывающее душу и тело желание остаться рядом, позволить себе хоть немного быть… его.  У неё ведь никогда такого ни с кем не было. Но, признаться, никогда раньше и не хотелось.  Только с Гию.  Она вспомнила ужин. То, как он неловко и заботливо следил за каждым её движением; как поправлял посуду на подносе, боясь, что что-то уронит; как застыл на пороге, не решаясь уйти и не решаясь остаться, — и как в этот момент её сердце дрогнуло. Это был не из-за демона. Не из-за яда. Не из-за врага или долга. Только из-за него. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как сердце бешено стучит. Если он всё-таки вернётся… что тогда? Сможет ли она выдержать эту близость или снова испугается и оттолкнет его? Но если он уйдёт… если сейчас всё сорвётся, она больше не выдержит. Не хочет опять остаться одна. Не хочет, чтобы снова рядом было пусто.  Шинобу правда слишком сильно ждала его. Даже признала себе, что в этой наивной женской слабости вовсе не было ничего постыдного.  Она кусала губы, переворачивалась с боку на бок, но не могла найти покоя. Всё её тело натянуто, как струна, в ожидании: шагов, скрипа половиц, лёгкого шороха, который скажет, что он вернулся. Когда дверь её комнаты наконец тихо скрипнула, сердце Шинобу болезненно сжалось, а потом отпустило с таким облегчением, будто она всё это время держала дыхание. Она приподнялась на локте и всмотрелась в полутьму. Гию вошёл осторожно, почти неслышно, словно боялся потревожить её сон. На нём было простое ночное кимоно; волосы ещё чуть влажные, тёмные пряди прилипали к вискам и сбивались мягкими локонами. Лёгкий отсвет колеблющегося огонька масляной лампы скользнул по его лицу, задержавшись на прямой линии скул и спокойном, хоть и усталом взгляде. Не сказав ни слова, Гию привычным жестом погасил свет. Движение было таким простым, естественным, словно он делал это не впервые — как будто возвращался в комнату, где всегда его ждали. Шинобу вдруг показалось, что этот обыденный жест пробрал её сильнее всего: будто он уже был частью её жизни, чем-то необходимым и настоящим. Тишина вновь наполнила пространство. Мягкая, тёплая, наполненная их дыханием. В этой тишине не нужно было слов, не было неловкости — лишь ожидание и близость. Он улёгся рядом осторожно и медленно, будто проверял, не выгонит ли она его. Держал расстояние, но даже так его близость ощущалось очень ясно. Тёплый запах после бани, лёгкий пар, ещё не до конца улетучившийся с его кожи, создавал вокруг него атмосферу спокойствия и чего-то домашнего. Шинобу повернулась лицом к нему. Её глаза уже привыкли к темноте, и она отчётливо различала его профиль: прямой нос, чёткая линия подбородка, чуть нахмуренные брови, словно он даже во сне не мог полностью расслабиться. Несколько новых ссадин после вчерашней драки с Шинадзугавой. Она уловила, как его грудь мерно поднимается и опускается, и этот ритм действовал успокаивающе, словно собственное сердце подстраивалось под него. Она поймала себя на том, что смотрит слишком пристально, задерживая взгляд на каждой детали, будто боялась, что этот момент растворится, если моргнёт. И только тогда заметила, что Гию тоже слегка повернул голову в её сторону, отчего их взгляды встретились в темноте. — Ты всё-таки вернулся, — едва слышно прошептала она, будто боялась, что слова растворятся в воздухе. — Я обещал, — ответил он так же тихо, но в его голосе наконец чувствовалась уверенность.  Этого хватило, чтобы её усталые веки опустились, а сердце наконец позволило себе расслабиться. В комнате слышалось только их дыхание и ритм сердца, будто единый пульс на двоих. Шинобу лежала, глядя на его лицо в темноте, и чувствовала, как всё нутро тянется к нему. Хотелось приблизиться, снова ощутить то чувство опоры, которое он дарил, когда обнимал её в оранжерее.  Но язык не поворачивался попросить об этом.  Гию чуть повернул голову, и в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь ставни, его синие глаза блеснули. Он медленно выдохнул, почти сдаваясь.  — Иди сюда. — Что? — её голос дрогнул. — Просто… — он протянул руку и осторожно коснулся её плеча. — Ложись ближе. Она колебалась всего мгновение, а потом послушалась. Осторожно придвинулась, улеглась рядом и уткнулась носом в его грудь. Тепло его тела сразу обволокло её, запах чистой кожи и влажных волос после бани был таким близким, что хотелось закрыть глаза и больше никогда его не отпускать. Шинобу обняла его робко, будто всё ещё боялась, что это всё совсем не по-настоящему, но Гию только крепче прижал её к себе. Его крепкая ладонь скользнула по её спине, остановилась между лопатками. В этом прикосновении было больше, чем просто утешение: там была надёжность и молчаливое обещание.  — Так лучше, — тихо выдохнул он, позволяя себе наконец сказать то, что чувствовал. Кочо вздохнула глубоко, и плечи её заметно расслабились. Тени сомнений внутри не исчезли, но рядом с ним они будто совсем притихли. — Спасибо, что не ушёл, — её голос прозвучал уставшим шёпотом.  — Я никуда не уйду, — ответил Гию твёрдо, склонившись чуть ближе к её уху. — Спи. Я буду рядом. Его слова прозвучали как колыбельная. Он нежно гладил её пальцами по волосам: медленно, размеренно, убаюкивающе. Шинобу слушала глухой стук его сердца под своим ухом и чувствовала, как сон понемногу подбирается к ней. Прижалась к нему крепче, словно хотела раствориться в тепле мужского тела. Он обнял её обеими руками, его дыхание стало её успокоением. Постепенно девичьи ресницы дрогнули и сомкнулись окончательно. — Спи, Шинобу, — прошептал Томиока. — Я не дам тебе остаться одной. Её дыхание стало ровным и спокойным. Несколько мгновений мужчина просто лежал, слушая его, а потом едва заметно отстранился, чтобы рассмотреть её лицо. Лунный свет мягко скользнул по её чертам: бледная кожа, чуть влажные ресницы, уже спутанные короткие волосы. Она выглядела хрупкой и одновременно бесконечно настоящей. Поверить не может, что мог усомниться в ней.  Гию наклонился и едва коснулся её лба губами. Осторожный, почти невесомый поцелуй. Скорее обещание, чем проявление страсти. Кочо на это чуть шевельнулась, но не открыла глаз. На её лице появилась едва заметная улыбка, и девушка глубже уткнулась в его грудь, будто даже во сне не хотела отпускать.  С каждым вдохом в сердце укоренялась непривычная, но тёплая уверенность: именно здесь и именно так он должен быть. Утро пробралось в комнату мягким золотистым светом, пробиваясь сквозь тонкие ставни и мягко рассыпаясь по деревянной мебели. Внутри ещё совсем тихо, будто сам мир затаил дыхание, позволяя жильцам ещё немного остаться в своём теплом сонном коконе. Гию проснулся первым. Несколько долгих секунд лежал неподвижно, привыкая к ощущению чужого тела рядом, к этому непривычному, но удивительно приятному теплу. Воздух пах чистой рисовой соломой и лавандой, которую девушка хозяйственно подложила в постель накануне.  А рядом тихо и мирно спала сама Кочо. Он осторожно вдохнул и только тогда заметил, как что-то настойчиво упирается ему в бок. Попытался пошевелиться, чтобы понять что же ему так мешает, и сердце моментально подпрыгнуло от осознания. Кажется, во сне Шинобу закинула на него ногу, прижимаясь коленом так, будто пыталась обнять его всем телом разом. Его щёки тут же вспыхнули, жар залил лицо, будто обжигая изнутри. «Только не двигайся… спокойно…» — пытался он уговорить себя, но сердце застучало так громко, что казалось, его стук вот-вот разбудит её. Конечно, они вместе были и в более компрометирующем положении. Даже не так — в наиболее компрометирующем. Просто сейчас, когда они вроде как всё прояснили между собой, все эти касания казались ему ещё более личными, чем прежде. Будто это не просто нахлынувшие чувства, а настоящая доверительная близость, которой им вместе ещё предстояло учится.  Несколько раз мужчина пытался осторожно приподняться, но стоило чуть пошевелиться, как её тело мгновенно отзывалось на эти действия. Шинобу во сне подтянулась ближе, обняла крепче, ладонями прислонившись к его боку, а ногу лениво обвила вокруг его бедра, не оставив ни единого шанса для отступления. Гию снова застыл, совершенно потеряв дар речи. — Кочо… — выдохнул он почти неслышно, пытаясь осторожно разжать её пальцы на своём кимоно. Но в ответ услышал лишь тихое, сонное бормотание. Девушка что-то невнятно промурлыкала и устроилась ещё удобнее для неё, щекой скользнув по его плечу. — Ещё чуть-чуть… — пробормотала она голосом тёплым и капризным, словно ребёнок, не желающий отпускать любимую игрушку. — Не уходи… Эти слова прошли сквозь него, оставив в груди тихий взрыв. Его попытки выбраться окончательно провалились: чем больше он двигался, тем сильнее она его держала. И теперь он лежал в её объятиях, скованный с головы до ног. На губах неожиданно появилась растерянная, но тёплая улыбка. «Ну и что мне теперь делать?..» — подумал он, чувствуя, как всякое смущение постепенно растворяется в нежности. Всё ещё не открывая глаз, она уютно уткнулась носом в его плечо. Её дыхание обжигало кожу у основания шеи, а тонкие пальцы сжали ткань его одежды так, словно боялась, что Гию исчезнет. В какой-то момент её нога скользнула чуть выше, задевая коленом низ его живота, отчего по спине мужчины пробежала горячая волна мурашек.  О нет.  — Шинобу… — он снова позвал её по имени, но голос предательски дрогнул. Ей, очевидно, было всё равно, так что в ответ она лишь сонно нахмурилась, словно он напрасно беспокоил её мирный сон.  — Хватит ворочаться, не мешай спать… — тихо пробормотала девушка.  Эти слова отозвались тянущим чувством внизу. Тело предаёт здравый смысл: чем дольше она держала его, чем ближе пододвигалась, тем ярче в груди разгоралась опасная, но такая живая искра. И внизу живота тоже. Томиока отвёл взгляд к потолку, будто надеясь найти там спасение, но спасения не было. Потому что в следующий миг Шинобу снова подвинулась — совсем по-детски, в поисках удобства, но так, что её лодыжка скользнуло вдоль его ноги, а дыхание щекотно коснулось шеи. Гию сжал зубы сильнее, стараясь дышать ровнее. Не хотел, чтобы она заметила его волнение, но каждое её лёгкое движение во сне только подливало масла в огонь. — Шинобу, — снова прошептал он, но теперь голос дрогнул совсем иначе. Не от смущения, а от желания. — Ты сама-то улечься не можешь.  На этот раз она едва заметно шевельнулась, её ресницы дрогнули. Сон уже не был таким глубоким: она словно ощущала его смятение даже не до конца проснувшись. Тонкие пальцы, всё ещё сжимавшие ткань его кимоно, скользнули чуть выше, ближе к шее. Гию затаил дыхание. Всё его существо требовало коснуться её. Обнять и притянуть ближе. Не выдержав искушения, мужчина повернул голову, чтобы увидеть её лицо. Шинобу едва-едва приоткрыла глаза, всё ещё наполовину во сне, но этого хватило, чтобы их взгляды встретились в утреннем полумраке. — Ты… ещё здесь, — выдохнула она сонно, почти не осознавая, что говорит. Её тёплое дыхание коснулось его губ. Это было так близко, что Гию едва не сорвался. Протянул свободную руку и осторожно коснулся её щеки, большим пальцем провёл по мягкой девичьей коже. Шинобу не отстранилась, а наоборот, будто сама подалась ближе. Тогда он склонился к ней, больше не в силах противиться искушению. Их губы встретились в поцелуе — сначала робком, пробующем, но слишком быстро набравшем силу. В нём было всё: и накопившаяся тоска, и вина, и желание. Кочо откликнулась на него сразу, как будто ждала этого все одинокие прошедшие дни. Девичья рука скользнула к его груди, пальцы невольно пробрались под край одежды, надеясь коснуться его горячей кожи.  О таких ведь касаниях её рук он говорил, да? Это подарит Гию те чувства, которые делают его таким же живым, как и её? Мужчина крепче прижал её к себе, его ладонь улеглась на её голое бедро, закинутое на него. Наверное, полы её одежды раздвинулись во сне, вот она и жалась к нему, чтобы стало уютнее. Он чувствовал её тепло, её дрожь, и это сводило с ума. В этот момент мир перестал существовать: были только они двое, их дыхания, их сердца. Гию сжимал её в объятиях, чувствуя, как поцелуй становится всё глубже. Его ладонь скользнула выше по её бедру, её пальцы напряглись и девушка прошлась ногтями по коже его груди. В комнате стояла тишина, нарушаемая только их дыханием. Именно это вернуло его с небес на землю. Где-то за ставнями уже пробивался утренний свет, в саду щебетали птицы. День начинался. Вскоре по коридорам разнесутся шаги помощников, детские голоса, скрип половиц под тяжелыми шагами. В такое время Шинобу уже начинала своё бодрствование и бралась разгребать гору своей работы, чтобы точно всё успеть.  Но точно не валялась в постели так, будто подняться собиралась лишь завтра.  — Нам пора вставать, — выдохнул он хрипло, заставив себя отстраниться. Губы горели, всё нутро сопротивлялись этому решению, но так было нужно и мужчина это понимал. — Тебя будут искать… Шинобу растерянно моргнула, всё ещё не до конца проснувшись. В её сонных лиловых глазах мелькнула обида, смешанная с незнакомым ей нетерпением. — Ты всегда всё останавливаешь, когда… — её голос дрогнул и она отвернулась, не желая выдать лёгкую степень смущения, — когда мне хочется только одного. Потому-то тебя все и недолюбливают, Томиока.  Ему захотелось возмутиться — ведь почему-то его вдруг снова все недолюбливают? Но прежде чем он успел открыть рот, девушка сама потянулась к нему и прильнула к его губам за новым поцелуем. Он был совсем другим: отчаянным, горячим, требовательным. Её нежные ладони поднялись к его шее, скользнули в непослушные после сна волосы, и она прижалась к нему всем телом, желая быть ближе и ближе.  Гию низко выдохнул сквозь поцелуй, потеряв остатки сопротивления. Его сильные руки обвили её, пальцы скользнули вдоль её спины, прижимая сильнее. Девушка невольно выгнулась в ответ, тем самым вжимаясь в него мягкой грудью. Томиока больше не думал о времени, о шуме за дверью, о том, что кто-то может их застать.  Всё исчезло. Осталась только она. Шинобу, будто чувствуя его внутреннюю борьбу, только сильнее цеплялась, её дыхание становилось прерывистым. В каждом движении чувствовалась не только страсть, но и мольба ни за что её не опускать. Целовались так, словно хотели наверстать все дни молчания и отчуждения, словно боялись, что этот момент может быть последним. И всё же мир напомнил о себе. Сначала вдалеке резко хлопнула дверь, потом раздались лёгкие шаги по коридору и звонкий детский смех. Где-то неподалёку помощницы уже начинали свои утренние хлопоты в поместье. Голоса звучали всё громче, и Шинобу непроизвольно замерла, вслушиваясь. Столп Насекомого отстранилась лишь на мгновение, глаза её блестели от неутолённого желания и остатков сна. Ей не хотелось уступать. Ещё больше не хотелось принимать тот факт, что этот хрупкий миг между ними придётся оставить позади.  — Ещё немного… — прошептала она, прижимаясь лбом к его щеке. Гию тоже прикрыл глаза и выдохнул, с трудом обуздывая себя.  Мужские руки всё ещё держали её крепко, словно боялись отпустить. Но он также знал, что если не прекратить сейчас, то они точно не остановятся. Тогда, в гостинице после миссии, их не остановило абсолютно ничего.  — Позже, — сказал он низко, почти глухо. — Обещаю. Они оба тяжело дышали, их губы ещё горели от поцелуев. Но, когда в коридоре снова раздался шум, оба понимали, что пора отпустить друг друга и начинать жить этот день. Не потому что хотели, а потому что в этот раз должны. В ответ на его слова Шинобу недовольно промычала и сильнее уткнулась носом в его грудь. Её припухшие губы капризно надулись, и на миг она выглядела совершенно не как серьезный Столп Насекомого, а как упрямая девчонка, не желающая вставать. — Не хочу вставать, — протянула она почти жалобно, с ленцой. — Пусть утро подождёт. Гию приподнял брови, растерянно моргнув. Эта её сторона каждый раз заставала его врасплох, показывая эту девчонку с совсем другой стороны. Такой, какой она была когда-то, отчего он уже успел давно отвыкнуть.  — День сам себя не отложит, — осторожно напомнил Томиока, стараясь сохранить непоколебимость в голосе. — А я могу, — упрямо отрезала она и обвила его руками ещё крепче. — Ты сказал, что останешься рядом. Значит, никуда не денешься. Томиока тихо выдохнул, понимая, что спорить с ней в таком состоянии бессмысленно. Внутри расплывалось что-то тёплое от осознания, что она держит его не потому, что боится одиночества, а потому что просто хочет, чтобы он был рядом.  Лёгкая улыбка вновь тронула его губы, и он позволил себе уступить. — Ты ведёшь себя, как ребёнок, — всё же заметил он. — И что? — Шинобу чуть приподняла голову, посмотрела на него из-под ресниц и наигранно обиженно поджала губы. — Разве это запрещено? Мужчина отвернулся, чтобы скрыть смущение. Его взгляд скользнул по свету, пробивающемуся сквозь ставни, но мысли оставались только о ней. Видеть её такой открытой, заспанной, с растрёпанными волосами, — это было непривычно, но в то же время до одури приятно.  — Нет, — после паузы признал. — Не запрещено. Она довольно улыбнулась, будто получила маленькую победу, и снова опустила голову ему на грудь. Мужчина вздохнул и опустил взгляд на её волосы, рассыпавшиеся по его груди, и задумался.  Может, это и есть то самое «обычное» счастье, которого он всегда был недостоин и считал таким чуждым? Они ещё какое-то время лежали так, в тишине, где слышно было только её ровное дыхание и стук его сердца. Шинобу не отпускала, словно нарочно продлевая эти минуты, будто каждая секунда для неё была драгоценной. Иногда она слегка шевелилась, отчего её волосы мягко щекотали его шею. Гию не двигался, боясь разрушить этот хрупкий уют. В конце концов, стараясь не причинить ей лишнего неудобства, он осторожно разжал её руки и мягко высвободился из объятий.  Шинобу нахмурилась, недовольно потянулась за ним, но на этот раз не сказала ничего, а только лишь проводила его взглядом. Когда он поднялся с постели и стал поправлять кимоно, девушка сидела неподвижно, прижимая одеяло к груди.  Мысли кружили в голове. Хотелось вновь капризно сказать: «Не уходи. Не одевайся. Останься таким, как сейчас — мягким, уязвимым, рядом со мной». Но язык не поворачивался. Всё в ней настойчиво требовало удержать этот момент, не позволить ему уйти. Хоть маленькой мелочью, но оставить его здесь, в своей комнате, в своей жизни. Но Шинобу боялась, что это прозвучит слишком эгоистично и откровенно. Она склонила голову набок, наблюдая за ним с тихим интересом и лёгкой тоской. И, когда он нагнулся, чтобы поднять хаори, наконец решилась. — Гию? — её голос прозвучал куда мягче обычного, будто боялся спугнуть. Столп Воды обернулся сразу. Чуть настороженно, как всегда, когда слышал её в таком тоне. — Что? Она замялась всего на миг, но потом, собрав в себе какую-то неожиданную решимость, произнесла: — Можно я… заплету тебе волосы? В комнате повисла пауза. Гию замер, держа в руках хаори, и растерянно моргнул, словно его поймали врасплох. — Заплести? — переспросил он, будто это слово показалось ему чужим и слишком неожиданным. Шинобу слегка улыбнулась. На губах заиграла робкая, почти виноватая радость, как у девочки, которая только пробует позволить себе просить о чём-то простом. — У тебя волосы длинные, и они всё время путаются, — тихо объяснила она. — Я… хотела попробовать. Если ты не против. Томиока почувствовал, как уши предательски заливает жар. Он быстро отвёл взгляд в сторону, будто нашёл на полу что-то невероятно важное, лишь бы не встречаться с её глазами. Сердце сделало неловкий скачок не от самого предложения, а от того, как она это сказала. Не как шутку, не как приказ. А спокойно и естественно, словно это было что-то близкое, предназначенное только для него. — Я… — он чуть кашлянул, чтобы скрыть смущение. — Я не привык… — Пожалуйста? — мягко перебила Кочо, и в её голосе прозвучала почти нежная мольба. — Всего один раз. Он колебался. Его пальцы сильнее сжали ткань хаори, и в голове возникла тяжёлая мысль: разве он не этого хотел? Разве не ради этого остался этой ночью рядом? Есть ли смысл тогда ломаться? — Только если один раз. Шинобу легко выдохнула, и на её лице мелькнула та самая широкая искренняя улыбка, которую он видел так редко. От этого Гию смутился ещё сильнее, в груди неожиданно потеплело. Девушка похлопала ладонью по постели рядом с собой, приглашая его сесть спиной к ней. — Иди сюда, — попросила она спокойно. — Это займёт всего пару минут. Потом я обещаю встать.  Гию нехотя опустился на край постели, бросив хаори рядом. Сидел неловко прямо, будто готовился к чему-то слишком серьёзному, а не к простой заботе, которую она хотела ему подарить. Девушка на коленях придвинулась ближе, её пальцы легли на его плечи, мимолётно поправляя невидимые складки на форме. Скорее по привычке, чем из необходимости.  Только потом осторожно коснулись его волос. Тёмные пряди были всё ещё немного влажными и прохладными у корней, но всё также мягкими на ощупь. Шинобу провела пальцами сверху вниз, расправляя пряди, и почувствовала, как мужчина едва заметно вздрогнул. Наверное, он не привык к таким прикосновениям. Да и вообще к каким-либо. Девушка отметила у себя эту мысль с грустью. Но, в конце концов, раз он разрешал ей проделывать с ним такие махинации, то определённо доверял.  Кочо аккуратно разделила волосы на три части. Девичьи пальцы скользили осторожно, привычные к тонкой работе. Но она старалась не проделывать всё это с холодным умом, как привыкла. Даже наоборот, пыталась отразить в этой маленькой заботе всю ту мягкость и нежность, которую так редко позволяла себе показывать. Томиока терпеливо ждал, пока она закончит. Сидел неподвижно, но каждый её осторожный жест отзывался в теле так, будто её пальцы касались не только волос, но и чего-то куда глубже. «Почему это так… странно приятно?» — думал он, чувствуя, как тепло расползается от затылка вниз по спине. «Просто волосы, а у меня сердце колотится, как будто…» Он остановил мысль, не решившись её закончить. Шинобу заплетала колосок медленно, растягивая минуты. Ей нравилось, как мягко волосы ложатся в красивое плетение, как ровно ложатся пряди друг к другу. Нравилось, что он доверчиво сидит, не двигаясь, позволяя ей делать с собой то, чего, наверное, не позволял никому. — У тебя послушные волосы, — тихо сказала она, не удержавшись. — С ними приятно работать, если как следует расчесать.  — Это… странный комплимент, — пробормотал Гию, чуть напрягшись. — Тем не менее, — её губы изогнулись в лёгкой улыбке. Она доплела косу до конца и закрепила её тонкой лентой, которую достала заранее из маленькой шкатулки. Лента была тёмно-сиреневая, другого более подходящего цвета у неё не нашлось.  — Готово! — сказала Шинобу и чуть откинулась, любуясь результатом. — Теперь волосы не будут путаться и мешать тебе.  Мужчина осторожно тронул косу рукой, словно проверяя, действительно ли она её заплела. Волосы действительно лежали в красивом узоре, который сам себе он был ни за что в жизни не сделал. Но, раз уж Кочо нравится, то у него нет ни единой причины жаловаться.  — Спасибо, — произнёс Томиока, слегка повернув голову в сторону, чтобы взглянуть на девушку через плечо. Лицо Шинобу выглядело спокойным и… страшно сделать такой вывод, счастливым.   Кочо тоже поняла это. Её сердце дрогнуло, но в это раз она не позволила себе испугаться и подумать о конце. В уголках девичьих губ мелькнула самая мягкая улыбка, которую она была способна ему подарить.  — Обращайтесь, господин Томиока, — ответила она, будто между прочим. Но взгляд выдавал: для неё это тоже значило слишком многое.  После лёгкого завтрака, который они снова разделили вместе, Шинобу проводила Гию до ворот Поместья Бабочки. Хоть он и остался рядом с ней этой ночью, но она не могла задержать Томиоку дольше, тем самым отрывая от обязанностей. Он тоже, в свою очередь, не мог позволить себе так долго злоупотреблять своим положением и занимать место в поместье.  Солнце уже поднималось над садом, его лучи мягко пробивались сквозь кроны деревьев и окрашивали листья в золотой. Казалось, каждый их шаг по утоптанной дорожке имеет вес, будто отныне любое утро начиналось не только с обязанностей, но и с нового выбора — оставаться рядом. Шинобу шла чуть позади, и её взгляд невольно задерживался на его спине. Прямая посадка плеч, строгая и надёжная, привычно внушала спокойствие. Но сегодня в ней чувствовалось больше: опора, которую она действительно хотела принять. Впервые за долгое время в её сердце приятно томилась мысль, что она не одна.  Это ощущение новое, пугающее и удивительно тёплое одновременно. Она привыкла нести ответственность сама — и за себя, и за своих преемниц, и за всё Поместье Бабочки. А теперь рядом возник кто-то, кто не просто обещал защитить её, но уже сделал больше: остался, когда она сама себе не доверяла. Гию тоже не спешил уходить. Его шаги у ворот замедлились, и он задержался дольше, чем обычно. Долг подталкивал идти вперёд, а сердце тянуло остаться. Он обернулся. Их взгляды встретились, и всё сказали за них обоих. Не нужно слов, чтобы понять, что отныне их связывает не только обязанность охотников на демонов, но и то, что они сами для себя выбрали друг друга. Но это «мы» было хрупким. Оно должно было вплестись в общий узор событий — в мир, где демоны всё ещё жили и где каждая встреча могла оказаться последней. Шинобу поймала себя на том, что хочет сказать что-то простое, домашнее — «возвращайся скорее» или «береги себя». Но слова снова застряли в горле. Она только слегка улыбнулась, желая показать этой тёплой эмоцией всё сразу: её признание, её надежду и её просьбу. — Больше отдыхай и не перегружай себя. Я вернусь и проверю, — сказал Гию удивительно строго, будто отвечая на её невысказанное. Кочо кивнула, не доверяя голосу. Когда его фигура исчезла за пределами территории поместья, она ясно поняла, что их личные отношения теперь неразрывно связано с войной, но именно это и придавало им ещё больший вес. Если, конечно, это можно назвать отношениями. Казалось, что они оба слишком опасаются возможного разрыва, чтобы хоть как-то обозначить свой статус.  Из-за кустов, чуть поодаль, донёсся сдавленный смешок. Нахо, Киё и Суми, решившие втихую проводить госпожу до ворот, теперь стояли в сторонке и, прижав ладошки к лицам, шептались друг с другом. — Видели? Я же говорила, что господин Томиока был в поместье этой ночью, но в палате отсутствовал! — горячо прошептала Киё. — И госпожа Шинобу так мило ему улыбалась… не так, как обычно, — добавила Суми. — Тише, а то услышит! — одёрнула их Нахо, хотя сама с трудом сдерживала улыбку. Девочки переглянулись, и на их лицах читалась почти детская радость: даже они, пусть и маленькие, чувствовали — что-то у столпов менялось. И, почему-то, эти изменения вовсе их не пугали.  Шинобу краем уха уловила их перешёптывание, но не обернулась. Впервые за долгое время ей не хотелось скрывать, что её сердце действительно бьётся теплее. Жаль, что сохранить это умиротворение надолго не получилось.  Чуть позже, когда Кочо уже вернулась в свой кабинет, за открытым окном раздалось знакомое хлопанье крыльев. На подоконник тяжело приземлился чёрный Ворон Уз — её личный посланник. Птица нервно переступала лапами, словно каждое слово, что ей предстояло передать, весило больше самого воздуха. — Шинобу Кочо! КАР! Срочно готовь Поместье Бабочки к прибытию столпов! В критическом состоянии доставят Столпа Любви и Столпа Тумана! КА-АР! Её дыхание перехватило. Сердце ударилось резко о рёбра, словно сбилось с ритма, но уже через секунду в голове что-то щёлкнуло — её привычный переключатель, который и делал из неё превосходного врача. Личные эмоции отодвинуты в сторону, оставляя место лишь холодному уму и строгому расчёту.  В голове мгновенно начали выстраиваться цепочки: где развернуть носилки, сколько палат свободно, какие растворы есть в запасе, какие препараты нужно срочно подготовить. Перед глазами вставали лица румяной Мицури Канроджи и задумчивого Муичиро Токито.  Двое Столпов. Двое из тех немногих, что держат хрупкий мир на своих плечах. «Если они падут, — холодно мелькнуло в её голове, — равновесие дрогнет. Мы не можем себе этого позволить». Она резко выпрямилась и отложила бумажную волокиту, уже мысленно раздавая указания своим помощницам. Взгляд стал жёстким и сосредоточенным, ведь именно такой её знали и уважали ученицы. — Нахо! Суми! Киё! — позвала она в окно, ведь эти малышки были ближе всего. Девочки, возившиеся в саду, вздрогнули, услышав свои имена, и тут же подбежали к открытому окну. — Попросите немедленно приготовить палаты. Центральную и две отдельные. Горячую воду, чистое бельё, перевязочные материалы. Сообщите Канао, пусть отложит тренировку и поможет Аой подготовить антисептические растворы и обезболивающее. У нас мало времени. — Да, госпожа! — в один голос ответили они и метнулись прочь. Коридоры ожили. Поместье, ещё недавно наполненное тишиной уютного утра, теперь гудело, как улей: торопливые шаги, звон фарфоровых мисок, скрип дверей. Каждая работница знала своё место и двигалась так, будто секунды решали всё. К этому всему уже давно привыкли.  Всё личное теперь отступало куда-то на заданий план, растворяясь в тяжёлом ритме обязанностей. На кону жизни тех, потерять которых будет слишком дорого стоить для всей организации. И мира в том числе.  Потом. Всё потом.  Шинобу вошла в центральную палату. Проверила ширму, чтобы свет падал правильно. Убедилась, что на низком столике выложены все инструменты первой помощи: иглы, ножницы, зажимы. Перебрала взглядом все флаконы со спиртовыми растворами и травяные порошки для остановки кровотечения. Всё было готово, как обычно, но сердце всё равно беспокойно сжалось сильнее. Столп Любви. Столп Тумана. Критическое состояние. Повреждения могут быть смертельными. Мицури — сердце их организации, источник тепла и мягкости для каждого из них. Муичиро — совсем ещё молодой парень, который имеет невероятнейший потенциал, слишком ценный, чтобы потерять.  «Я не позволю», — стиснула зубы Кочо. «Пока я здесь, они будут жить. Я не позволю им уйти». К тому же, вовсе не так давно всем пришло трагичное известие о гибели Столпа Пламени — Ренгоку Кёджуро. Эта новость пошатнула уверенность абсолютно каждого, даже если некоторым не посчастливилось знать такого сильного и светлого человека. Не мало важно и то, что былой Столп Звука ушёл со своего поста, из-за чего их ряды среди истребителей высшего ранга значительно поредели. Их места всё ещё пустовали. И, что-то навязчиво подсказывает, что заполнятся они совсем нескоро. Так что сейчас Шинобу, как никогда раньше, должна бороться за жизнь каждого из охотников, особенно столпов, чтобы организация больше не несла таких масштабных потерь. Шум на улице пронзил тишину. Быстрый топот, сдавленные голоса. Сразу стало очевидно, что раненых наконец доставили и следующие несколько часов будут наиболее напряженными.  — Несите осторожнее! — донёсся чей-то крик с улицы.  Двери распахнулись, и в комнату ворвались двое истребителей, тяжело дыша от спешки и усталости. На их плечах покачивались носилки. Первой внесли Столпа Любви. Шинобу лишь мельком взглянула на неё, и сердце болезненно сжалось. Мицури лежала неподвижно, дыхание её было сбивчивым и неглубоким, словно каждое движение грудной клетки давалось с невыносимым трудом. Розовые пряди спутанных волос прилипли к лицу, залитому кровью и потом. Губы побелели, а кожа стала бледнее рисовой бумаги. Её форма, обычно аккуратно подогнанная и чистая, теперь превратилась в изодранные тряпки. Мицури всегда казалась источником жизненной силы, тепла и света для всех — и оттого видеть её такой было особенно страшно. Следом в коридоре показались ещё двое носильщиков. На их руках носилка с Муичиро. Юный Столп Тумана выглядел ещё более хрупким, чем обычно. Его тело перепоясано бинтами так плотно, что едва угадывались очертания фигуры. С головы до ног он был покрыт кровью и грязью; длинные волосы спутались, пряди слиплись от запёкшейся крови. Лицо было неестественно неподвижным, губы сжаты, дыхание почти не различимо. С первого взгляда можно было подумать, что он уже не жив — и только слабое, прерывистое движение груди выдавало, что сердце всё ещё бьётся. Шинобу коротко втянула воздух, но тут же взяла себя в руки. Она знала: нельзя терять ни секунды. — Осторожнее! — её голос прозвучал резко и властно, перекрывая суматоху. — Канроджи кладите сюда, не трясите носилки, поднимайте с двух сторон! Токито — в соседнюю палату. И следите за головой, чтобы оставалась неподвижной! Ученицы и помощники бросились исполнять приказы. В комнате запахло железом и кровью, воздух стал густым, напряжённым. Шинобу шагнула ближе, уже оценивая глазами: у Мицури явно должно быть сотрясения, неизвестно насколько сильная травма головы; у Муичиро же множественные видимых повреждений, дыхание слишком слабое. Два тяжелых случая одновременно. Она сжала кулаки, чтобы прогнать мелькнувшую дрожь. В уме считала время: сколько у них есть до того, как травмы окончательно либо остановят сердце одного из них, либо неисправимо покалечат. Видеть некогда сильных столпов в таком состоянии было страшнее любых собственных ран.  Жизнь словно в очередной раз доказывала, что никто из них не сможет устоять перед смертью, каким бы сильным не казался.  Она сама взялась за обработку, не доверив никому первого прикосновения к ранам. В моменте пришлось выбирать за чьё спасения взяться первым. Чьё состояние требовало немедленного вмешательства, а чьё можно было поручить кому-нибудь ещё, чтобы не терять время.  Её тонкие пальцы действовали быстро и точно. Одним резким движением Шинобу разрезала пропитанные кровью остатки формы, отбрасывая ткань в сторону, и сразу же промыла раны раствором, пока кровь ещё не успела свернуться. Сухо приказала подать иглу, наложила временные швы, останавливая кровотечение, и уже переходила к следующему разрыву тканей. Каждое движение было борьбой со смертью, которая дышала им прямо в лицо. Она знала это чувство слишком хорошо: сражение не с демоном, а с самой хрупкостью человеческого тела. В такие минуты промедление было равносильно убийству. Помощницы метались вокруг, то и дело подавая инструменты и бинты, ловя каждое её слово. Ни одна не осмелилась заговорить без надобности. Они знали, что сейчас их госпожа была совсем не их мягкой наставницей. В её глазах не осталось ни капли привычной улыбки, только холодный расчёт врача и решимость командира. В комнате стоял запах крови, антисептиков и раскалённого металла инструментов. Пот на висках Шинобу стекал тонкими дорожками, но она этого не замечала. Где-то глубоко внутри, под этой стальной оболочкой, теплилась одна-единственная мысль: Гию ушёл домой — и хорошо. Пусть не видит её такой. Пусть запомнит ту Шинобу, которая позволила себе быть слабой утром, в его руках. Пусть верит в ту женщину, которую держал в объятиях, а не в эту холодную, колючую тень, что готова рвать на куски и демонов, и смерть, лишь бы удержать своих живыми.  Она знала, что окажись он здесь, то увидел бы эту её закалённую форму… Ту, что давно перестала быть хрупкой и женственной. Ту, что сжимает скальпель, как клинок, и идёт в бой не хуже любого столпа, но за ширмой больничной палаты. Шинобу не хотела, чтобы его взгляд — такой тёплый и приятный — хоть на миг наполнился страхом перед таким её видом. Не смотря на то, что он хотел это понять и принять.  Дни в Поместье Бабочки текли напряжённо и однообразно, превращаясь в нескончаемую цепь забот и тревог. Шинобу почти не покидала палат: и Мицури, и Муичиро нуждались в круглосуточном уходе, который она взяла под свой тотальный контроль.  У Столпа Любви раны затягивались быстрее — её организм удивительно хорошо отзывался на лечение, но сотрясение и сильная кровопотеря оставила девушку обессиленной, и даже простое движение рук заставляло её тяжело дышать. Кочо часто задерживала ладонь на её запястье, проверяя пульс, и каждый раз облегчённо вздыхала, когда ритм оставался ровным. Даже если это было больше похоже на паранойю.  С Муичиро же всё было куда сложнее. Его повреждения оказались слишком глубокими. Дыхание часто сбивалось, на губах выступала пена, и временами он бредил, не узнавая никого вокруг. Шинобу сидела рядом, держа его худую руку в своей, и считала вдохи — один за другим, как будто сама этим счётом удерживала его на грани. Иногда ей казалось, что мальчик не доживёт до рассвета. И каждое утро, когда она видела, что он всё ещё дышит, внутри поднималась тихая, упрямая радость: она отвоевала ещё одну ночь. К тому же, у обоих температура тела просто зашкаливала, из-за чего постоянно приходилось дежурить возле столпов. Пыталась безуспешно сбить им лихорадку как жаропонижающими, так и простыми мокрыми полотенцами. Всё это превращалось в один большой круговорот стресса изо дня в день, из-за которого всё Поместье Бабочки потеряло счёт времени.   Не мало хлопот принесли и те истребители, которым не посчастливилось поучаствовать в том страшном бою с демонами. Танджиро — парень, которого Кочо уж слишком часто видела у себя в качестве пациента. Ещё ни одна миссия не закончилась для него без повреждений. К тому же, он всегда имел невероятное везение всегда оказываться в центре самых жестоких схваток с демонами. Ещё хуже — с лунами.  Сестра Танджиро, признанный демон по имени Незуко Камадо, тоже беспокоила её мысли. Да и не только её, ведь эта девочка поставила на уши абсолютно всю организацию своей победой над солнцем.  Казалось, что за один день произошло столько всего, что у Шинобу больше не будет и минуты сомкнуть глаз. Не потому что мучила бессонница, а потому что в сутках слишком мало времени, чтобы всюду поспеть.  Ночи становились для неё настоящим испытанием. Она почти не ложилась. Чаще всего дремала урывками в кресле у постели, прижимая затылок к холодному дереву спинки стула. Малейший стон или изменение дыхания раненых мгновенно поднимали её на ноги. Временами ей казалось, что она растворяется в рутине: перевязки, настои, ингаляции, проверка пульса, новые бинты, исследования… Мир сужался до одного-единственного слова — удержать. Но было и то, что не давало сойти с ума окончательно. Нечто новое и светлое, чего ранее никогда не видала. Каждое утро, когда солнце только начинало окрашивать сад в золото, уже пожилой Ворон Уз приносил ей конверт. Белый, аккуратный, иногда с едва заметным отпечатком чужих пальцев на краях. То единственное, что вытягивало её из замкнутого круга забот и усталости. Первый конверт она долго вертела в руках, не решаясь вскрыть. Пальцы дрожали от усталости, и всё же где-то глубоко внутри теплился странный, робкий трепет. Она почти боялась того, что там окажется. Сухая формальность? Или, напротив, слишком много чувств, которые сейчас только ранят её на расстоянии? Но когда конверт всё же поддался, и аккуратно сложенный лист коснулся её пальцев, сердце пропустило удар. Строчки были неровные, но каждая предельно сосредоточенная, будто написана человеком, который слишком тщательно подбирал слова. И всё же не умел писать аккуратно.  Она поднесла письмо ближе к свету масляной лампы и начала читать.  «Шинобу, я надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии, хотя понимаю, что такие слова звучат слишком легко для твоей работы. Как там в Поместье Бабочки? Девочки справляются с обязанностями? Не перегружай себя, даже если кажется, что всё держится только на тебе. Я знаю, ты скажешь, что по-другому нельзя, но всё же прошу — помни о себе. Как чувствует себя Камадо? А Канроджи и Токито? Если будет нужно, я готов приехать и помочь чем смогу. Даже если пользы от меня немного, я хотя бы смогу подставить плечо.  Здесь пока спокойно. Местность, куда меня отправили, тиха, демонов не замечал. Я стараюсь использовать это время для тренировок, чтобы держать себя в форме. Но каждый вечер, когда становится слишком тихо, я думаю о том, как ты работаешь без отдыха и мне становиться не по себе. Я не умею писать красиво. Но если смогу хоть немного облегчить твоё время одним письмом, то значит, всё не зря. Береги себя. — Гию Томиока» Шинобу перечитала строки дважды, потом ещё раз. Её губы дрогнули в усталой, но светлой улыбке. Она чувствовала: даже в этой суховатой форме каждое слово пахло им самим, его молчаливой заботой и неловкой, но такой искренней теплотой. На миг она прикрыла глаза, прижимая письмо к губам, и позволила себе то, чего давно не позволяла: почувствовать, что она не одна. Гию за это время давно вернулся к своим обязанностям и занимался патрулями в своей области и помогал восстановлению после стычек с демонами. Его дни были не менее тяжёлыми: отчёты, тренировки, ночные дежурства. Но как только выдавалась свободная минута, он садился за стол, выравнивал лист бумаги и писал ей. Порой коряво и коротко, порой выходило неожиданно откровенно, что почти всегда он передумывал ей отсылать.  Казалось, что так между ними завязалась новая ниточка — письма. «Господин Томиока, сегодня мы снова едва удержали дыхание Токито. Канао вовремя принесла настой, иначе… даже страшно думать. Иногда я злюсь на него за то, что он сражается так безрассудно, но потом смотрю на его лицо во сне и думаю — он всего лишь ребёнок. Вряд ли я должна на него злится.  То же могу сказать и о Камадо. Он со своими ребятами доставил мне немало хлопот, но я также не буду на них за это сердиться. Пережили они многое, но всё же наконец-то чувствуют себя лучше.  Канроджи тоже идёт на поправку, хотя её энергия слишком рано просыпается в разрезе её состояния, так что приходится убеждать её не вставать. У меня же нет времени даже на сон. Но я читаю Ваши письма. Они дают мне то, чего не дают лекарства: ощущение, что я не одна. Спасибо.  Надеюсь, что Вы в порядке.  — С уважением, Шинобу Кочо» Гию сидел на крыльце небольшого дома, куда его временно определили после очередного патруля. Вечерний воздух был прохладным, и в нём приятно шумела листва. В руках он держал новое письмо. Аккуратно сложенное, с её характерным ровным почерком. Он читал его уже в третий раз. И каждый раз казалось, что он видел за её словами не привычную для других холодную собранность Столпа Насекомого, а усталость, проступающую между строк. Её аккуратные буквы будто теряли силу ближе к концу. Гию задержал дыхание и сжал бумагу чуть крепче, чем следовало. Провёл пальцами по краю листа, словно через него мог прикоснуться к её рукам. Ему хотелось сразу сорваться с места и оказаться рядом, в её поместье, где она бессонными ночами склоняется над постелями других. Но здравый смысл говорил — нельзя. Сейчас его место здесь, и он должен продолжать службу, вопреки всем этим чувствам. Они оба знали, на что шли.  Шинобу устала, он это замечал. Но она всё равно думает о других больше, чем о себе. Даже в письме не пишет почти ни слова о своём самочувствии, только о Танджиро, Токито, Канроджи… и в конце лишь короткое признание, что его слова ей хоть что-то дают. Томиока аккуратно сложил письмо обратно, бережно, словно боялся повредить. Сердце сжалось от бессилия, но вместе с этим внутри зажглось твёрдое решение: писать ей чаще. Даже если это будут неловкие, сухие строчки, даже если ему будет трудно подобрать слова. Раз ей делает это лучше, то он точно не собирается останавливаться.  «Шинобу, не называй меня «господином Томиокой». Пишу тебе каждый день не ради формальностей. Я рад, что твои пациенты держатся. Это твоя заслуга, и ты сама это знаешь. Но ты тоже держись. Я знаю, что ты забываешь про сон и еду. Не заставляй меня приезжать и проверять — ты ведь понимаешь, что я могу это сделать. Здесь пока тихо. Ночами я дежурю на посту, и иногда ловлю себя на том, что ищу твой силуэт в темноте. Смешно, но это правда.  Береги себя. Я серьёзно. Ты меня беспокоишь больше, чем демоны на моём пути. И, если честно, я бы предпочёл сражаться с сотней из них, чем снова видеть твой взгляд, полный усталости, о котором ты сама пишешь так, будто это мелочь. Пусть твои руки не дрожат, когда ты перевязываешь их раны. Я верю, что ребята вернутся к бою, потому что рядом с ними ты. Но верь и в то, что твоя жизнь тоже ценна, не меньше других. И я всё ещё рядом, даже если физически далеко.  — Гию Томиока» Шинобу сидела за столиком в своём кабинете, когда ворон принес ей новый конверт. Девушка поблагодарила того кивком, но распечатывать письмо не решилась сразу. Сначала дописала заметки по состоянию столпов, проверила список настоек, велела помощницам приготовить новую партию перевязочных бинтов. И лишь потом, когда осталась одна, коснулась тонкой бумаги пальцами. Письмо пахло дорогой, лёгким дымом костра и чем-то ещё, что уже невольно ассоциировалось у неё только с ним. Она прочла его один раз, потом второй. Губы её дрогнули в улыбке, но глаза предательски увлажнились. Девушка прижала письмо к груди, закрыла глаза и впервые за несколько дней позволила себе задержать дыхание не от усталости, а от тихого светлого чувства, которое удивительно пробуждал в ней этот мужчина.  «Гию, твоя угроза приехать звучит почти заманчиво. Иногда мне действительно хочется, чтобы ты вошёл в палату и настойчиво обо мне позаботился.  Но не смей приезжать без предупреждения, иначе я обижусь. Сегодня впервые за долгое время я улыбнулась искренне. Мицури, прийдя в себя, спросила, о чём таком я думаю, что даже покраснела… Я не ответила, но почему-то сразу вспомнила тебя. И это было странно. А потом я сидела у постели Токито и снова вспомнила твоё письмо, это бросило меня в жар, как маленькую девочку. Ты это специально? Ты сказал, что рядом. Я верю тебе. Но мне всё равно хотелось бы тебя увидеть… Вернёшься ли ты в Поместье Бабочки, когда всё уляжется? — Шинобу Кочо» Миновали день за днём, когда её время занимало лишь состояние раненых столпов и других истребителей. Радовало лишь то, что все они успешно шли на поправку, отчего её сердце могло хоть немного успокоиться и позволить ей волноваться меньше. Отдохнуть, в конце концов.  Шинобу как раз обедала вместе с Канао, слушая об её успехах во время тренировок, когда их разговор прервало резкое хлопанье крыльев и громкий скрежет у окна. Распахнулись створки, впуская в комнату прохладный воздух, а в подоконник вцепились когтистые лапки чёрного ворона. Его карканье, громкое и тревожное, мгновенно заставило девушек напрячься.  — КАР! Всем Столпам! — прокричал он, переступая лапками по оконной раме. — Срочное собрание у Главы! Немедленно! КАР! Канао замерла, сжав пальцы рук на своих коленках, испуганная внезапным приказом. Шинобу же поднялась почти сразу, хотя внутри её будто обдало холодом. Давно же их не собирали всех вместе. Настолько давно, что девушка и вспомнить точного дня не могла.  — Канао, проследи тут за всем, пока меня будет. Если что-то с больными, то сразу зови Аой тебе помочь. Цуюри кивнула, потупив свой взгляд. Ей было проще, когда Шинобу решала за неё, так что сейчас ей оставалось лишь подчиниться и пойти выполнять поручение. «Собрание у Достопочтенного Главы всех столпов… Значит, что-то серьёзное и неотложное», — подумала Кочо, выпрямляясь.  Она накинула хаори, шагнула в коридор. Поместье Бабочки мгновенно стало казаться слишком тесным, полным чужих голосов и запаха лекарств. Солнце мягко освещало сад, но этот свет показался ей совсем обманчивым — слишком мирным для того, что происходило. Ворон Уз, сопровождавший её, снова громко каркнул и вспорхнул вперёд, словно торопя её шаги. Шинобу следовала за ним, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Каждый шаг отдавался назойливой мыслью: это может быть началом конца. И вдруг, среди этих тяжёлых мыслей, в сердце дрогнуло что-то тихое, почти запретное, но так сильно вселяющее надежду: Гию тоже будет там. Кочо едва заметно сжала пальцы на рукавах хаори, как будто старалась удержать себя в узде. Личное не имело права звучать рядом с долгом. Собрание — это не место для чувств. Сейчас они Столпы. Только Столпы.  Её шаги ускорились.

***

Когда Шинобу вошла в зал, там уже собрались почти все охотники высшего ранга. Просторное помещение, устланное татами, освещалось лишь несколькими масляными светильниками; их мягкий свет отбрасывал длинные, тяжёлые тени на стены. Атмосфера стояла вязкая и гнетущая: все чувствовали, что за внезапным созывом скрывается нечто куда серьёзнее, чем обычные донесения о демонах. Кочо привычно заняла своё место в конце строя и аккуратно положила рядом свой клинок Ничирин. Её шаги были лёгкими, осанка безупречно прямой, взгляд сосредоточенным. Внешне она казалась такой же собранной и спокойной, как всегда. Никто бы не заметил, что сердце её едва ускорило ритм в тот миг, когда она наконец краем глаза увидела Томиоку. Она ведь так давно его не видела. Казалось, что с их последней встречи прошла целая вечность.  Гию сидели впереди, как и обычно — молчаливый, не привлекающий внимания. К сожалению, их взгляды не могли пересечься, ведь мужчина располагался спиной к ней. Ей на секунду захотелось, чтобы он обернулся и взглянул на неё тоже, хоть краем глаза… Хотела увидеть не письма, не карканье его ворона — а живой взгляд. Такой знакомый, такой тихо-тёплый.  Но он так и не обернулся, оставшись ждать начала собрания. Кочо не позволяла себе расстроиться из-за этого, точно не здесь. Понимала, что, вероятнее всего, его поведение обусловлено нежеланием показывать свой интерес к ней перед другими. За это она не могла его осуждать. Мгновение длилось недолго. В зале наступила тишина, и на возвышении появилась Амане Убуяшики. Рядом восседали её дети, тихие и сосредоточенные, будто разделявшие тяжесть момента. Голос Амане был мягким, но каждое слово отзывалось ударом по сердцу. Она сообщила о том, что здоровье господина Убуяшики стремительно ухудшается. Это известие упало тяжёлым камнем на всех присутствующих: многие из столпов, привыкшие видеть его символом стойкости, впервые ощутили, насколько зыбкой стала сама основа их организации. Затем речь зашла о Кибуцуджи Мудзане. Жена Главы говорила, что враг наверняка изменит тактику, ведь теперь его целью станет Незуко Камадо — демон, сумевший преодолеть солнечный свет. Это известие прозвучало, как тревожный гонг, отголоски его будто разлетелись по залу, в котором все и без того дышали напряжённо. После этого заговорила о метках, проявившихся сначала у Танджиро Камадо, а после и у Токито с Канроджи во время последнего боя с лунами. Те попытались объяснить, как именно они пробудились и какие ощущения сопровождали этот процесс. Их рассказы сбивчивые, но в них слышалась правда — и угроза. Шинобу слушала особенно внимательно, ведь она сама контролировала их состояние в Поместье Бабочки и знала симптомы не хуже их самих.  Но услышать признание из их уст, в присутствии всех, было другим уровнем подтверждения. Метки — вовсе не миф, а реальность. И они несут в себе не только силу, но и неизвестную им опасность. Тишина накрыла зал плотным покрывалом. Столпы переглядывались, каждый по-своему переваривая услышанное. В воздухе повисла тяжесть, похожая на натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть. Шинобу сидела неподвижно, взгляд её был опущен на татами у своих колен. В груди сжался ледяной ком. Новости несли в себе не только угрозу, но и предвестие больших перемен. Она ясно понимала: всё идёт к решающей битве. Эта мысль пустила по спине волну неприятных мурашек, словно добра об этого события ждать точно не следует. Когда семья Убуяшики покинула зал, столпы остались одни. Тишина тут же сменилась всплеском горячих голосов и разных мнений о том, как же они могут пробудить в себе те самые метки и стать ещё сильнее, чем прежде. Кто-то говорил о жертве ради человечества, готовый принять смерть ради победы. Другие — о том, что подобное слишком трудно воссоздать искусственным путём. В каждом голосе звучала смесь страха, гнева и упрямства. Атмосфера густела с каждой секундой, как воздух перед грозой. Шинобу слушала молча, не вмешиваясь. Но внутри всё больше звучало одно: это начало неизбежного конца. Для кого или для чего пока не понимала, но лишь только эта мысль заставила её напряженно сжать пальцы в кулаки.  Гию тоже всё собрание сидел тенью. Почти ни одного слова, ни одного комментария, даже когда говорили о вещах, которые касались всех их напрямую. Шинобу ощущала его молчание кожей, оно казалось ей тяжёлым и колючим, как натянутая струна, готовая лопнуть. Когда он вдруг поднялся, все мгновенно замолчали.  — Я пойду. Мне здесь делать нечего, — его голос прозвучал глухо, но решительно. — Вы можете всё обсудить и вшестером. Слова повисли, как удар грома в тишине. — Что значит «делать нечего»? — резко вскинулся Игуро, его глаза сверкнули из-под тёмных волос. — Ты вообще понимаешь свою принадлежность к Столпам? Или решил, что можешь начать действовать сам по себе? Ты за всё собрание ни слова не сказал.  Воздух сразу загустел. Мицури, сидевшая рядом, растерянно прижала руки к груди. Она громко вздохнула, но не смогла вымолвить ни слова, когда Гию прошёл мимо. — Эй ты! — рявкнул Шинадзугава, резко вставая, и татами под его ногами будто задрожали. — Стоять, чёрт тебя подери! Голоса разом зашумели. Кто-то возмущённо шептался, кто-то смотрел с осуждением. Все взгляды впились в Томиоку. Его фигура у раздвижных дверей казалась отрезанной от остальных невидимой стеной. Шинобу смотрела на него, и сердце болезненно сжималось. Она не понимала. Мало того что он действительно не участвовал в обсуждении — его уход сейчас выглядел как плевок в лицо остальным. Как будто и её тоже отталкивал неизвестно за что.  Почему? Почему именно сейчас? Почему он снова делает шаг в сторону, когда они должны стоять плечом к плечу? Шинобу нахмурилась и тяжело сглотнула, прежде чем заговорить.  — Господин Томиока, — произнесла она холоднее, чем хотела. — Пожалуйста, объясните своё поведение. Вы многое пропустите. Его шаг застыл. Мужчина обернулся. Их взгляды встретились на мгновение. В её лиловых глазах не видно ни тени привычной насмешки, только серьёзность, твёрдая и обжигающая. Кочо знала, что он это заметил. Знала и то, что для него это станет уколом больнее любых упрёков других. — Я не такой, как вы, — тихо, но отчётливо произнёс он. С этими словами зал будто разорвался. Возмущение, крики, недовольство захлестнули всех разом. А у Шинобу внутри что-то рухнуло. Эти слова ранили её глубже, чем она ожидала. Словно он не только отрицал свою принадлежность к ним, но и перечёркивал то хрупкое «мы», что только зародилось между ними. «Не такой, как мы?.. А что тогда с нашим «мы»?» — мысль вонзилась острой болью, заставив её отвернуться, чтобы никто не заметил лишнего в её глазах. — Ты прикалываешься!? — взревел Санеми, глядя на Гию с ненавистью, которая давно перешла в личное. — Как же ты меня бесишь, Томиока! Ты и раньше нёс подобное! Что это значит, а!? Шум голосов заполнял зал, но для Кочо он будто тонул в отдалённом звоне. Внутри у неё остался только вопрос, почему же он снова всех отталкивает? Даже её… Гул голосов в зале всё ещё стоял в ушах, когда Шинобу покинула собрание. Коридоры особняка встретили её тишиной, но и она была обманчивой: под её лёгкими шагами по половицам будто вторила гулкая тяжесть, отзывавшаяся в сердце. «Я не такой, как вы». Эти слова звучали у неё в голове снова и снова, будто Гию произнёс их не для всех, а только для неё одной. Она знала его замкнутость, его привычку держаться особняком, словно стена всегда была между ним и остальными. Она привыкла, что чужое осуждение не пробивает его броню. Но сейчас… Сейчас между ними существовал не только общий долг. Письма. Объятия. Близость. Тёплое утро, когда она не хотела отпускать его из своих рук. Обещание. Неужели он решил просто взять и обесценить это? Пальцы сжали аметистовый браслет на запястье так сильно, что костяшки побелели. Не такой, как они? Но он ведь Столп. Один из них. Гию — её товарищ, её… человек. Разве он этого не понял? Она ведь тоже здесь. Они вместе не только там, за закрытыми дверьми и наедине. Они вместе и здесь, в этой реальности, среди крови, боли и решений, от которых зависит жизнь других. Гию ведь обещал ей! Шинобу почти усмехнулась, но эта улыбка вышла нервной и горькой, лишённой её привычной игривости. Она остановилась у окна и взглянула куда-то сквозь него. Снаружи небо уже густело вечерними красками, воздух нёс запах влажной земли и вечера. Девушка коснулась ладонью холодного стекла, и плечи её дрогнули. — Дурак… — едва слышно сорвалось с губ. В это время, когда зал наконец опустел и тяжёлые шаги столпов разошлись по коридорам, Гию вышел в сад. Он остановился на каменной дорожке, и грудь сдавило так, словно в неё угодил прямой удар. Небо над головой было низким и тёмным, а его собственные слова эхом звучали внутри.  В первые за долгое время он почувствовал, что сказанное резануло не других. Оно, в первую очередь, ранило её. В тот миг, когда он встал и бросил свои слова в зал, Гию просто хотел защититься. Оттолкнуть оскорбления, спрятаться за привычной стеной равнодушия, которая долгие годы служила ему щитом. Но стоило уловить, как за его спиной стих голос Шинобу — не потому, что ей нечего было сказать, а потому, что она больше не захотела, — в нём что-то болезненно треснуло. Он вспомнил её взгляд. В нём не было ни обвинений, ни гнева, которыми так легко парировали другие. Там было тихое, тяжёлое разочарование. И это оказалось хуже любого громкого обвинения со стороны других. Больнее, потому что этот взгляд он хотел видеть другим. Томиока вышел в сад и опустился на край холодной каменной ступени. Ноги будто налились свинцом, плечи сгорбились. Он уткнулся локтями в колени и медленно провёл ладонью по лицу, словно хотел стереть с себя тень того собрания. Он снова поступил так, будто был одинок. Как будто не существует ничего, кроме его собственной изоляции. Но теперь ведь было иначе. Теперь рядом с ним была она. Их «мы», которое он так боялся даже назвать вслух, но которое уже существовало.  И всё же… он снова предавал это «мы». Своей молчаливой отстранённостью и глупостью. В груди жгло. Всё его естество требовало подняться, вернуться внутрь и искать её. Найти её взгляд, хоть как-то объясниться, вымолвить слова, которые застревали в горле. Но он знал: она сейчас нужна в другом месте. Тем, кто зависел от её рук и её решений. А не ему, не его тени, которая тянется за ней даже тогда, когда она слишком устала, чтобы её нести. Столп Воды тяжело вдохнул. Перед глазами проступили тёмные силуэты крон, качавшихся на ветру. Их шорох звучал как напоминание, что слова совсем не его оружие. Он никогда не умел ими владеть. Но действия… может быть. Пусть его слова косые, но поступки могут говорить за него. Если он не умеет говорить — значит, должен действовать. Если не знает, как показать, что они вместе, то хотя бы не исчезнет. Будет рядом, пусть и молча. Не в стороне от неё, а только от остальных.  Мысль эта принесла странное облегчение. Словно впервые за долгое время он увидел в своей немногословности не слабость, а путь. Он не станет писать длинные извинения: они всё равно прозвучат не так, как надо. Но завтра… завтра он всё равно пошлёт ей письмо. Пальцы сами собой дрогнули, сжимая ткань хаори на груди. Пусть весь мир считает его чужим, но она одна знает, что это не так. Ради этого он выдержит всё остальное.  «Шинобу, Вчера я сказал то, что не должен был. Снова вышло неправильно. Ты, наверное, злишься. Может, и правильно. Но я хочу, чтобы ты знала: когда я сказал те слова, то не имел ввиду, что я не хочу быть с тобой. Я просто… не знаю, как объяснить. Я там лишний. Не рядом с тобой, а рядом с остальными. Я не мог там находится.  Прости. — Гию».