Глава 5. Тефтели и ненужные встречи

Малек поднял Одри с пола так, будто она весила меньше, чем пальто на его плечах. Сначала она пыталась идти сама, но ноги не слушались, и он, поддерживая её за локоть, вёл сквозь склад, где бетонные стены звонко отбивали звук шагов. — Ты слишком нежная для этого, — тихо сказал он, не смотря на неё. Голос его звучал спокойно, но от этого только резал сильнее. Одри вскинула голову, глаза её блеснули в полутьме. — Нежная? — в её тоне звякнуло презрение. — Может, вы хотели сказать слабая? Малек пожал плечами, словно её слова не стоили лишнего разговора. — Разница небольшая. Ты красива за столиком в ресторане, с бокалом вина и песней под аккомпанемент. Но здесь… здесь тебя ломает каждая тень. — Замолчи, — процедила она, вырывая руку. Одри впервые обратилась к нему на «ты», хотя это было не положено. — Ты не имеешь права говорить мне, что я могу, а что нет. Ты не знаешь меня, так что прикуси язык и прекрати рассуждать. Не строй из себя профессора. Он прищурился, посмотрел на неё сбоку, поджав губы. И лишь после тишины, что разлилась между ними, Одри поняла, что сделала. «Ты». Это слово упало между ними тяжёлым камнем, нарушив неписаный порядок, границу, которую никто не смел пересекать. С членами клана мафии всегда говорили уважительно, на «вы» — это был негласный закон. Каждый в этом городе понимал: малейшая вольность могла стоить слишком дорого. — Я скажу Фелонии, чтобы больше не приплетала тебя в это дерьмо. Слишком дорого обходятся такие девчонки, что замирают при виде крови. Одри не ответила сразу — только посмотрела вперёд, мимо него, будто сквозь стены. Её дыхание стало ровнее, но взгляд ушёл куда-то внутрь. Там, в её памяти, оживали другие стены — облупившиеся обои старого дома, смех родителей за ужином, запах свежего хлеба. А потом — треск автоматов, крики, дым. Чужие ботинки, оставившие чёрные следы на белой скатерти. — Эй, — резко бросил Малек, щёлкнув пальцами перед её лицом. — Не зависай. Здесь не место для грёз. Она дёрнулась, словно он вырвал её из сна. Его холодный тон был невыносим, Одри снова сорвалась: — Вы ничего не понимаете! Я ненавижу вас! Всех вас, чёртовых мафиози! Её крик эхом ударил по пустым ящикам, отозвался звоном в металлических стенах. Одри закрыла лицо руками, но продолжала говорить, захлёбываясь: — Это вы убили мою семью! Это ваши разборки оставили меня одну! Малек замер. На его лице не дрогнул ни один мускул, но глаза потемнели, как угли под ветром. Он не отвёл взгляда, стоял, словно позволял этим словам впиться в него. — Значит, вот как… — произнёс он наконец, медленно. — Вот почему ты поёшь так, будто каждое слово — крик изнутри. Одри опустила руки. — Вы думаете, что я… что я хочу быть частью всего этого? — прошептала она. — Я ненавижу мафию и себя за то, что вообще согласилась. — Ненавидь, если легче. Только не забывай, что именно сейчас рядом с тобой я, а не те, кто забрал твоих. Он приблизился на шаг, его голос стал тише, но жёстче: — И если хочешь жить, научись смотреть на кровь и не падать от одного её запаха. Одри вытянула губы в тонкую полоску, отвернулась, чтобы он не видел слёз. Но слова его прилипли к ней, как запах порта — в них было что-то от правды, которую она боялась признать. Дальше они выбирались молча. Малек рывком открыл дверцу «Кадиллака» и почти насильно усадил Одри на заднее сиденье. Его движения были резкими, не терпящими возражений, и в них чувствовалась сталь, которую она ненавидела. — Домой, — голос его звучал низко, и это было не предложение, а приказ. Водитель кивнул, бросив короткий взгляд в зеркало, будто пытался уловить, не будет ли возражений. Но Малек уже хлопнул дверью, будто поставил точку. Ладонь его ударила по крыше — резкий, отчётливый звук, сигнал, что пора ехать. Одри открыла рот, чтобы сказать хоть что-то — возразить, бросить колкость, потребовать объяснений. Но слова застряли в горле. Она успела лишь увидеть его силуэт сквозь стекло — тёмный, неясный, будто сам город вытесал его из камня и дыма. А потом машина рванула с места. Дорога до её дома прошла в гробовом молчании. Улицы Чикаго блестели после тумана. Где-то гудел клаксон и трамвай, скрипели колёса грузовиков, но внутри автомобиля стояла вязкая тишина. Одри смотрела в окно. Огни города смазывались в цветные линии, но для неё всё было чёрно-белым. Она не чувствовала ни усталости, ни облегчения — только пустоту. Когда дверь её квартиры закрылась за спиной, тишина ударила сильнее, чем любой крик. Здесь не было шагов, не было запаха порта и пороха — только собственное дыхание и слабое тиканье часов где-то на кухне. Она не зажгла свет. Не хотелось. В темноте легче притвориться, что ничего не существует. Пальто всё ещё висело на плечах, волосы пахли рыбой и сигаретным дымом Малека. Одри прошла в спальню и почти рухнула на кровать, даже не разуваясь. Ткань сомкнулась вокруг неё, как кокон, холодный и чужой. Она лежала неподвижно, как манекен в витрине, только дыхание выдавало жизнь. Слёзы не пришли. Сон тоже. Она смотрела в потолок, которого почти не было видно в темноте, и ловила в себе пустоту. В груди что-то звенело — отголосок адреналина, обрывки криков, гул выстрелов. «Слишком нежная». Слова Малека вспыхнули в голове и тут же обожгли изнутри. Она прикусила губу, но это не помогло. Всё, что было сказано, звучало снова и снова. И за этим эхом поднимались другие голоса — из прошлого. Выстрелы. Крики. Треск стекла. Тёплые руки матери, которые больше никогда не коснутся. Она закрыла глаза, но темнота не принесла покоя. Только ещё сильнее давила, словно Чикаго, со всеми его барами, складами и подворотнями, лёг ей прямо на грудь. С улицы донёсся звук сирены, надрывный, рвущийся к небу. Одри вздрогнула, прижала ладони к вискам, будто могла остановить этот шум, перекрыть его. Но через минуту сирена стихла, оставив только тишину. И в этой тишине было страшнее, чем в самом грохоте выстрелов. Она лежала неподвижно, как выжженная изнутри, и думала лишь об одном: завтра придёт утро, и вместе с ним снова придёт Чикаго. Город, который однажды забрал у неё всё — и теперь снова втягивал её в свою игру.

***

Утро встретило Одри раздражающим, ярким светом. Чикаго не давал забыть себя даже на рассвете — гул трамваев под окнами, карканье ворон на проводах, далекий гул завода, будто город сам просыпался и тянулся к ней своими тяжёлыми руками. Одри шла на работу не спеша, будто ноги сами сопротивлялись. Но едва переступила порог ресторана, где стены пахли едой, в её движениях появилась чёткость. Кухня была её убежищем, и здесь шум ножей о разделочные доски и свист пара заглушали воспоминания. На полках рядами стояли банки с томатами, и в воздухе витал запах чеснока. Сковороды уже шипели — начинался новый день. — Одри, — окликнула её новая официантка, молоденькая блондинка с нарочито надменным выражением лица. Она поморщила нос, проходя мимо. — Вы… пахнете рыбой. Одри замерла, нож в её руке застыл над зеленью. Она вспомнила холодные склады, липкий воздух порта, запах тухлой рыбы, которым была пропитана каждая клеточка её кожи. Губы её дрогнули, но Одри лишь вздохнула и отмахнулась, будто это пустяк: — У тебя, милая, нос слишком острый. Смотри, не устанешь им всё вынюхивать? Официантка фыркнула и ушла, а Одри вернулась к работе. Она принялась катать мясные тефтели, ловко скручивая фарш в ладонях, словно каждая заготовка могла вытянуть лишние мысли. Сковорода зашипела, когда первые тефтели легли на неё, и аромат жареного мяса заполнил кухню. Она добавила рис, залила всё густой томатной пастой и мешала деревянной ложкой, наблюдая, как красный соус пузырится и густеет. В этот момент за её спиной раздался знакомый низкий голос: — Меня удивляет, Одри, — Рафаил стоял в дверях, в своём безукоризненном костюме, с золотым кольцом на пальце, и смотрел на неё так, будто видел впервые. — Что Фелония втянула неподготовленного человека в такую передрягу. Одри замерла, ложка остановилась в соусе. Рафаил всё знал. Она повернулась к нему, округлив зелёные глаза. — Вы уже знаете? — губы её дрогнули в почти незаметной усмешке. — Нууу… Я жива. А это, как по мне, уже результат. Рафаил прошёл ближе, шум кухни словно притих вокруг него. Он наклонился, оперевшись ладонью о стол. — Жива, да. Но какой ценой? Одри отвела взгляд на кастрюлю. Внутри что-то сжалось — воспоминания о выстрелах, о криках, о том, как стены склада давили на неё. Рафаил смотрел внимательно, в его голосе не было насмешки — только холодное любопытство. — Скажи, как тебе работалось с Малеком? Её пальцы крепко сжали деревянную ложку. Одри задержала дыхание, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Как на пороховой бочке. Он… делает то, что нужно. Но рядом с ним всегда опасно. — Опасность — его вторая кожа. Но знаешь что, Одри? — он отстранился, поднимая воротник пальто. — Иногда это качество спасает. Иногда губит. Он задержался на мгновение, словно хотел добавить что-то ещё, но лишь кивнул и вышел. Одри снова осталась одна на кухне. В сковородке бурлили тефтели, соус разбрызгивался на плиту, но она не двигалась. Слова Рафаила повисли в воздухе, впитывались в стены, в её кожу, в её мысли. «Опасность — его вторая кожа». Она едва заметно улыбнулась — коротко, горько. Потом снова взяла ложку и окунулась в ритм кухни, будто готовка могла заглушить всё, что творилось внутри. Одри вытерла ладонью влажный лоб и обернулась. Новенькой официантки всё не было. Девчонка только что мелькала где-то у раздаточного окна, но стоило нагрузить её подносами — исчезла, будто сквозь землю провалилась. Одри недовольно хмыкнула. Соус густо кипел на плите, в воздухе стоял аромат чеснока и мяса, и ждать уже было нельзя — гости не любят, когда им подают холодное. — Хреново. Ладно, сама вынесу,— прошептала она себе под нос, сдёрнула передник и сама взяла тарелку. Тяжёлая фарфоровая посуда легла на пальцы. В зале гудели голоса, звенели бокалы, в углу радиола тихо играла джазовую мелодию. За окнами стыл Чикаго — где-то вдалеке выл поезд, а на улице, как всегда, дежурили тени в шляпах. Она шла между столиками, стараясь не поднимать глаз, пока не достигла нужного места. И замерла. Малек. Он сидел один, в простом пиджаке без лишнего лоска, шляпа лежала рядом на стуле. Сегодня он был совсем не похож на «правую руку босса» — скорее на обычного мужчину, который зашёл пообедать. Но всё равно от него исходила та самая опасная энергия, от которой в груди становилось тесно. Одри поставила тарелку чуть резче, чем нужно, фарфор глухо стукнул о стол. — Ваш заказ, — её голос был холоден, как лёд на реке в феврале. Малек поднял взгляд. Его серые глаза вспыхнули узнаванием, и на губах появилась почти мальчишеская усмешка. — Ну надо же… Ты работаешь здесь? Одри скрестила руки на груди. — А вы что, ожидали увидеть меня где-то в шёлковых салонах? Или в книжной лавке за прилавком? — Я, признаться, — он чуть пожал плечами. — Вообще не задумывался. В её глазах мелькнуло возмущение. — Конечно, зачем вам? У вас же, — она сделала ударение. — Есть правило не интересоваться жизнью тех, кто «младше по званию». А таких как я и подавно. Малек чуть облокотился на спинку стула, глядя на неё с ленивым вниманием. — Ты сама сказала. Я не интересуюсь. И не знал, что ты работаешь у Рафаила. Одри едва не выронила салфетку, которую сжимала. Вот он — сидит спокойно, ест тефтели, словно смерть не ходит за ним по пятам. Она резко развернулась, чтобы уйти, но Малек негромко сказал: — Они пахнут восхитительно, — он наклонился над тарелкой, и после короткой паузы добавил: — Почти как ты вчера рыбой. Одри замерла. — Ты мерзавец. Она снова перешла на «ты». Ей повезло, что было ранее утро и в заведении никого кроме Малека не было. — Возможно, — кивнул он, спокойно подцепляя вилкой тефтельку. — Но я всегда честен. Она не выдержала и пошла прочь быстрыми шагами, чувствуя, как на спине горит его взгляд. Рафаил сидел в тени у окна, медленно раскуривая толстую сигару. Дым поднимался вязкими кольцами, лениво клубился под потолком и прилипал к тяжёлым бархатным занавескам. Он наблюдал. Его глаза, прищуренные и спокойные, выискивали каждое движение. Он видел, как Одри, чуть с растрёпанными волосами, вынесла тарелку в зал. Увидел, как замерла. Как поставила еду на стол слишком резко — и как напротив сидел Малек. Тот небрежный наклон головы, блеск в глазах — Рафаил узнал его настроение: это был Малек, когда он не работает. Когда играет в кошки-мышки. Рафаил медленно втянул дым и улыбнулся. — Ну что ж, Фелония умеет подбрасывать сюрпризы, — пробормотал он себе под нос. Он видел, как Одри уходит быстрым шагом, а Малек остаётся за столом, словно ничего особенного и не произошло. Но напряжение в воздухе было ощутимо — как перед грозой. Кухня снова наполнилась шумом. Новый день шёл своим чередом. Сковороды шипели, ножи стучали по разделочным доскам. Одри, стараясь не думать о встрече, загружала руки работой, будто пыталась отрезать от себя вчерашнюю ночь и сегодняшние разговоры. Рядом металась новенькая официантка — тонкая, нервная, с торопливыми движениями. Она явно боялась оплошать, но спешка всегда была худшей подругой в этом заведении. И вот беда пришла. Девчонка, спеша вынести заказ для Рафаила, и оступилась. Поднос качнулся, миска с супом опрокинулась прямо на Одри. — Ах! — крик сорвался сам. Обжигающий бульон полился по руке и груди, прожигая тонкую ткань платья под кителем. Одри вскрикнула снова, резче, в голосе — боль и паника. И этого крика хватило. Дверь в зал распахнулась. Первым влетел Рафаил — глаза мгновенно сузились, рука в кармане пиджака. За ним, стремительно и уже с оружием наготове, появился Малек. Его «Кольт» с глушителем блеснул в свете ламп. — Что тут, чёрт побери?! — Рафаил рявкнул так, что кухня замерла. Малек выхватил взглядом Одри, её всклокоченные волосы, бледное лицо и мокрый китель, испачканный красноватым супом. Он резко повернулся к официантке, которая побледнела до синевы. — Если бы ты её… Рафаил шагнул ближе к Одри, наклонил голову, разглядывая ожог. Его глаза блеснули. — Это всего лишь суп, — произнёс он сухо. — А я уж подумал, что здесь началась война. Одри, перехватив его взгляд, едва выдавила: — Простите… я… не хотела кричать. Рафаил затянулся сигарой, которую уже почти докупил, и выдохнул прямо в сторону Малека. — Ты слишком резво реагируешь, Малек. Она вскрикнула — и ты уже готов пустить пулю. Малек пожал плечами, убирая оружие в кобуру под пиджак. А в зале снова заиграла радиола — будто ничего и не было.

***

Вечер оказался тихим. Для вторника зал был слишком пуст, и Рафаил, лениво стряхнув пепел в хрустальную пепельницу, вдруг произнёс: — Закрываемся. Не стоит держать огни ради пары монет. Пусть город видит, что у нас есть выбор. Бармен молча кивнул, а официанты начали торопливо убирать последние столики: ресторан наполнился звоном тарелок и приглушёнными голосами. Атмосфера менялась: будто сам воздух выдыхал усталость, и всё в зале становилось личным, не для чужих глаз. Одри ушла в раздевалку одной из последних. Там было тесно, пахло парфюмом, потом и лёгким ароматом супа, который так и въелся в ткань кителя и её платья. Она сняла запасной передник, повесила его на крючок и осторожно закатала рукав. Красная полоса ожога на внутренней стороне руки тянулась от локтя до запястья. Кожа саднила, будто её до сих пор обжигал кипяток. Одри морщилась, когда осторожно касалась поражённого места смоченным в спирте ватным тампоном. Спирт щипал, глаза предательски наполнялись слезами — но она сдерживалась. Позади неё переговаривались сотрудники — уставшие, но радостные, что день окончен. — Одри… — вдруг раздалось тихо. Она подняла голову и увидела ту самую официантку. Та выглядела совсем девчонкой: волосы собраны небрежно, пальцы нервно теребили край фартука. — Я хотела извиниться, — пролепетала она, глядя в пол. — Я правда… не хотела. Мне очень жаль, что так вышло. Одри вздохнула и устало улыбнулась. — Ничего страшного. Бывает, — она снова посмотрела на ожог и тихо добавила: — Главное, ты не ошпарила мне лицо. Остальное до свадьбы заживёт. — Вы выходите замуж? — Боже упаси! Это фраза такая, — Одри кривилась собственным мыслям о замужестве. Но девчонка не отступила, замялась, а потом выдохнула: — Я не знала, что вас крышует Малек. Простите… я бы… я бы осторожнее… Одри резко поднялась со скамьи. Лавка заскрипела, металл зазвенел о кафельный пол. В глазах её сверкнул гнев. — Никто меня не крышует! — голос был звонким, резким, почти криком. — Никто! Раздевалка стихла. Сотрудники замерли, переглянулись и, не сказав ни слова, начали торопливо заканчивать свои сборы. Новенькая побледнела, зажала рот рукой и отвернулась. Одри глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки. Ей было тошно от этих шёпотов, от этой тени, которую Малек оставлял за ней, где бы она ни шла. — Ладно, — пробормотала она уже мягче. — Забудь. Но никто больше не говорил. Когда все, один за другим, попрощались и ушли, в раздевалке снова воцарилась тишина. Одри накинула пальто, запахнула его на груди, поправила волосы перед зеркалом. В отражении её лицо казалось бледным, чуть осунувшимся — как будто из него кто-то высосал жизнь. Вечерний Чикаго встречал её холодом и негустым туманом. Из переулков тянуло гарью и рыбой с портовых складов. Где-то вдалеке играла труба — хриплая, с надрывом, и в этом звуке было больше печали, чем радости. Одри шла медленно, прижимая руку к телу под пальто. Каждый шаг отдавался болью в ожоге, но больше всего её давило то, что внутри кипело. Слова новенькой не выходили из головы: «Крышует Малек…» Она прошла мимо витрины булочной, отражение её силуэта дрогнуло в стекле. Вдруг остановилась, завернула широкий рукав пальто и снова посмотрела на красную полосу на руке. Ожог был неприятным, но не страшным. Заживёт. А вот память — не нет. Она тихо выдохнула в холодный воздух, слова растворились в тумане: — Никто меня не крышует…, — она поправила рукав. Но внутри будто что-то предательски усмехнулось: а разве не так? Её шаги стучали по мостовой, пока город засыпал, а Одри всё больше ощущала, что даже в собственном теле она не свободна. Город к ночи ещё сильнее погрузился в собственную суету. Где-то хлопали дверцы автомобилей, лошади цокали копытами по булыжной дороге, а из баров доносился гул — смех, звон стаканов, иногда глухие споры, заканчивающиеся короткой руганью. Но сквозь этот шум пробился звук — тонкий, мягкий, как серебряная ниточка. Труба. Одри остановилась. В груди что-то щёлкнуло — давно забытая дрожь, то самое чувство, когда музыка вдруг вытаскивает душу наружу. Она прижала пальцы к воротнику пальто, замерла на миг, а потом решительно свернула с улицы, идя за звуком. Мелодия становилась яснее, обрастала ритмом — бас мягко тянул ноты, саксофон выводил низкие вибрации. Она почти бежала, ловя каждую ноту, словно боялась, что это всё лишь наваждение, и звук вот-вот исчезнет. И вот — поворот. Под высоким уличным фонарём стояли трое мужчин. Седина на висках, старые пальто, шляпы, натянутые низко на лбы. Их лица были сосредоточены, но в глазах горел тот самый огонь, что бывает только у музыкантов, живущих звуком. Один держал трубу, другой — саксофон, третий пальцами касался баса, задавая сердцебиение всей мелодии. Вокруг них собралась толпа. Люди — бедняки, продавцы, девушки с усталыми лицами, подвыпившие джентльмены — теснились, словно боялись упустить хоть миг. Все слушали бесплатно, и это «бесплатно» делало музыку только слаще. Одри, затаив дыхание, протиснулась сквозь толпу. Её толкали плечами, кто-то недовольно шикал, но она шла, не замечая. Оказавшись в первом ряду, она подняла взгляд на музыкантов, и вдруг… что-то внутри будто выстрелило. Мелодия подхватила её, и Одри открыла рот. Сначала робко, чуть слышно, почти на выдохе. Но звук зацепился за ритм, слова сами родились — не слова даже, а распевные слоги, полузабытая песня, которую она когда-то пела, когда её сердце было лёгким. Голос разлился над толпой, тонкий, нежный, но уверенный. Мужчины переглянулись. Трубач приподнял бровь, но не сбился, напротив — сделал шаг вперёд и подхватил её интонацию, украсил её ноту своей яркой, медной. Басист ударил по струне чуть громче, саксофон прорычал бархатным низом. Они подыграли ей так, будто она всегда была частью их квартета. Толпа оживилась. Люди задвигались, кто-то стал притопывать каблуками по камню, кто-то хлопать ладонями. Атмосфера наполнялась радостью, настоящей, сырой и уличной, без бархата ресторанов и звонких бокалов. Кто-то сзади подтолкнул Одри вперёд: — Иди, красотка, иди к ним! Смех, аплодисменты, выкрики. И вот она оказалась рядом с мужчинами, прямо под светом фонаря. Свет ложился на её волосы, делая их медными, на глаза — в которых сверкнуло что-то давно спрятанное. Она не сопротивлялась. Наоборот — впервые за долгое время она чувствовала, что живёт. Труба выдохнула высокий звук, Одри подхватила его голосом, и музыка улицы в эту ночь стала её сценой. Толпа хлопала, свистела, притопывала. Кто-то выкрикнул: — Давайте ещё! Саксофонист, хитро усмехнувшись, протянул тягучую ноту, басист подхватил, а трубач сыграл короткую дробь. Одри позволила музыке ещё раз вырвать из её груди голос. Но теперь она пела увереннее, сильнее. Слова были простые, обрывочные, словно из джазовых импровизаций — но это было не важно. Важно было то, что её голос сплёлся с медью трубы и низким урчанием баса так органично, будто они репетировали всю жизнь. Люди слушали, будто заколдованные. Лица усталые, грубые, но вдруг освещённые улыбками. Девушка с корзиной яблок прижала к себе ребёнка, тот раскрыл глаза пошире и, кажется, впервые в жизни услышал, что такое настоящая уличная музыка. Одри сама не понимала, что с ней происходит. Воздух резал горло холодом, но голос не дрожал. Всё внутри неё было — здесь и сейчас. Вдруг её взгляд скользнул по толпе. В стороне, чуть в тени, стоял Малек. Она его могла узнать из тысячи зевак. Шляпа низко на лоб, руки в карманах. Он не аплодировал, не выкрикивал, просто смотрел. Одри на миг запнулась на ноте, но трубач мигом вытянул звук и вернул её обратно в поток. Она оттолкнула мысль о Малеке, снова зазвучала, и толпа закричала от восторга. Наконец, песня стихла. Последняя нота, короткий аккорд баса — и всё. На секунду зависла тишина, а потом улица взорвалась аплодисментами. Одри поклонилась, сама едва удерживая дрожь. Она обернулась к музыкантам: — Спасибо… Господи, спасибо вам. Это было… восхитительно. Для меня будет честь когда-нибудь спеть с вами ещё раз! — она не смогла подобрать слова дальше, улыбнулась широко и искренне. — Вы подарили мне настоящую ночь. Трубач подмигнул ей, басист уважительно кивнул, саксофонист с прищуром сказал: — Девчонка, с таким голосом тебе не улицы, а сцены. Мы то своё отыграли, а у тебя всё впереди. Толпа ещё свистела, но Одри уже делала шаг назад. Сердце бешено тарабанило, будто она только что сбежала от чего-то страшного. Она обернулась, ещё раз скользнула глазами по толпе — там, где стоял Малек, уже никого не было. — Спасибо! — повторила она уже громче, махнув людям рукой, и, не дожидаясь новых аплодисментов, быстро, почти бегом, направилась прочь. Холодный воздух Чикаго обжёг её лёгкие, каблуки отстукивали ритм по мостовой. Она шла, прижимая ладонь к груди, будто боялась, что сердце выскочит. И чем дальше уходила от толпы, тем сильнее ощущала: всё это было похоже на сон. Но нет — голос в горле ещё дрожал, пальцы всё ещё помнили ритм, а в душе остался свет, такой редкий в её серой жизни. Она шагала домой — быстрой походкой, сжатыми губами, и боялась оглянуться.

***

Утро ещё не успело разогреться городским шумом. Чикаго дремало под серым ранним небом, и лишь первые уличные торговцы уже выкатывали тележки с фруктами да газетчики гортанно выкрикивали заголовки. Одри ненавидела ребятню, которая с самого утра бегала улочками и продавали газеты. Одри, ссутулившись под тяжестью холщового мешка с бельём, шагала по брусчатке. Мешок был размером в половину её самой — в нём и простыни, и платье, и рабочий китель, пропитанный запахом томатной пасты и рыбы, и вещи, которые она откладывала стиркой день за днём, пока не стало некуда девать. Ткань натирала плечо, но Одри только крепче перехватила его руками. Воздух был влажный, тянуло от небольшой реки неподалёку. Из-за угла донёсся запах свежего хлеба из булочной, в другом конце улицы в лицо ударил кисловатый запах пролитого пива — то, что осталось после ночной потасовки у бара. — Подвинься, красавица, — пробурчал уличный рабочий, кативший бочку. Одри прижалась к стене, мешок чуть не потянул её на землю. Она зло вздохнула, поправила волосы, выбившиеся из заколки. На углу сидел мальчишка-лет десяти с кучкой газет. — Газета! Утренняя газета! — кричал он, размахивая свежим выпуском. Одри машинально кинула взгляд на крупный заголовок: «Перестрелка в южных районах. Девятеро погибших.» Её сердце болезненно сжалось, и она быстро отвернулась. Недавние выстрелы всё ещё стояли в ушах. Прачечная находилась всего в двух кварталах от её дома, но путь казался длиннее. Дверь с тусклой вывеской «Прачечная — быстро и чисто» скрипнула, когда Одри толкнула её бедром, прижимая мешок. Внутри было тепло и влажно. Пахло мылом, щёлоком и порошками. Машины тихо гудели — огромные барабаны с бельём вращались медленно, ровно. За прилавком сидел хозяин — низкий мужчина с лысиной, в жилете, на носу — круглые очки. Он читал газету, но при её появлении поднял взгляд. — Доброе утро, Одри, — сказал он с лёгкой улыбкой. Он знал её — она всегда приходила сюда сама, не доверяя соседским девчонкам. — Утро как утро, мистер Браун, — устало ответила она и с шумом опустила мешок на деревянную стойку. Мужчина присвистнул, заглядывая в мешок: — Ого, да вы будто целый дом решили отмыть. Одри провела ладонью по волосам, облокотилась на стойку. — Просто… накопилось. Работа, знаете ли, не оставляет времени на простые вещи. Мистер Браун понимающе кивнул. — Работа — это да. Но одежда не прощает задержек. Давайте, я всё распределю, а китель ваш попробую отстирать особо тщательно — пятна от соуса любят упрямиться. Она кивнула, и вдруг в груди что-то дрогнуло. Мысли упрямо возвращались к словам официантки, к взгляду Малека за толпой, к музыке, что ещё звучала в её голове. Одри прижала пальцы к губам, словно хотела сдержать невидимую дрожь, и глухо сказала: — Спасибо, мистер Браун. Сделайте всё, что сможете. Тот отмахнулся: — Вы меня знаете, Одри. Здесь вещи обретают новую жизнь. Она едва улыбнулась и отошла к окну, пока хозяин перебирал бельё. С улицы доносился лай собаки, звон колокольчика трамвая и обрывки разговора на углу. Чикаго просыпался, как тяжёлый зверь. Одри смотрела на всё это через мутное стекло прачечной и думала: «Если бы можно было так же, как эти вещи, отдать свою жизнь в стирку, вымыть всё до последнего пятна и вернуться — чистой, новой…» Но вместо этого ей оставалось лишь ждать, пока китель подсохнет, и снова возвращаться к плите, к соусам и взглядам людей, среди которых теперь слишком часто мелькал силуэт человека в шляпе. Браун, привычно разложил её вещи по кучкам — белое к белому, цветное отдельно, китель отдельно. Он всегда работал молча, но как-то по-отечески бережно, будто каждая нитка имела значение. Одри перенесла стопку к свободной машине, открыла тяжёлый люк. Она засыпала порошок, тщательно стряхнув из коробки каждую крупинку. — Подождите, мисс, — сказал Браун, и вернулся с маленькой бутылочкой. — Держите. Он протянул ей флакон голубого стекла, на котором золотыми буквами красовалась надпись «с ароматом лаванды». — Кондиционер. Подарок, как всегда. Знаю, вы не купите сами. Одри взяла его. — Вам не обязательно… — тихо сказала она. Браун лишь качнул головой. — Ваш отец выручил меня, когда я едва не потерял всё. Теперь моя очередь — пусть и в мелочах. Слова застряли у неё в горле. Она отвернулась, чтобы он не видел, как её глаза блеснули, и вылила жидкость в отсек. Машина зажужжала, барабан медленно пошёл в движение, закружив её жизнь между хлопков и атласа. Она уставилась на ритмичное вращение, будто в гипнозе: рубашки, простыни, платья — всё смешалось в одном потоке, теряло старый запах и готовилось начать сначала. В это мгновение, когда она будто провалилась в собственные мысли, сбоку тихо звякнул колокольчик на двери. Звон был лёгкий, но отчётливый, как тонкий удар в сердце. Одри медленно подняла голову. Её ладони сжали край деревянной стойки — будто весь город, со своими страхами и тенями, снова вошёл сюда вместе с тем, кто открыл дверь.